Затерянный во времени
Ноябрь
Подъём ровно в девять утра. Пробежка — тридцать минут. Контрастный душ — десять минут. Завтрак: три варёных яйца, бутерброд и кофе с молоком — двадцать минут вместе с готовкой. Ровно в десять утра выхожу в интернет, включаю телевизор, читаю газеты, узнаю последние новости. Этот ежедневный распорядок — единственное, что не даёт мне сойти с ума. Поэтому никаких исключений. Пробежка, душ, завтрак, новости. Так каждый день.
Всё, чего я хочу, — вернуться обратно домой.
Один учёный, Виктор Васильевич, пытался объяснить мне, как это работает, говорил что-то про резонанс Шумана и взаимосвязь между человеческим мозгом и ионосферой Земли. Из его слов я понял только то, что электромагнитная активность моего мозга настолько сильно выходила за пределы, допустимые в моём мире, что этот дисбаланс швырнул моё сознание вдоль временной линии и с тех пор кидает его, словно мячик для пинг-понга, из одной эпохи в другую.
Простыми словами, моё сознание путешествует по прошлому и будущему и попадает в тело моего двойника, который живёт в этом времени. У каждого есть двойники в разных эпохах, и разуму легче всего зацепиться за них. Это вроде бы я и не я одновременно. Внешность идентична, но всё остальное — другое. Моё сознание заменяет разум такого близнеца из другого времени. И я живу в его голове, пока его тело не погибнет. Я никак не могу остановить или хотя бы повлиять на это.
Всех нас зовут одинаково — Аристархами. Это странно даже в контексте произошедшего со мной.
Я посмотрел в треснутое зеркало над ванной. Трещина шла по правому углу, отрезая кусок в пару сантиметров. Вдоль неё под стеклом рыжими точками ползла ржавчина. Моя длинная рыжая щетина неаккуратно торчала в разные стороны на остром подбородке. Обросший и лохматый, с патлами, торчащими сзади. Отвратительно.
В комнате телевизор «Рекорд» показывал балет «Лебединое озеро». Снова и снова.
«Кто-то умер или скоро умрёт…» — подумал я.
Пальцы коснулись белой квадратной плитки, которая покрывала всю ванную комнату. Серые цементные швы. Такой же копеечный декор был у меня в детстве, но, когда я был маленьким, всё казалось волшебным и прекрасным, даже такая дешёвая плитка. Люди были добрее и выше. Сейчас, когда я оказался тут, мне стало тошно. Опущенные лица, испуганные взгляды. Это точно не моё детство.
Может, я в аду? Как там у Бергмана? Дьявол разрешает всё — в этом весь фокус. Дьявол царствует в аду, а ад — это наша действительность. Земля — это ад*. Было бы логично.
Надо собраться. В этот раз я постараюсь выжить. Может, таким образом удастся вырваться из всего этого?
Громкий дребезжащий звук. Дверной звонок разорвал нить моих размышлений.
Кого там черти принесли?
Наверное, не стоит подходить к входной двери, всё-таки это не мой мир.
Ещё звонит. Кто-то очень настойчив.
Я вышел в прихожую, аккуратно приоткрыл щель для писем и, пригнувшись, заглянул туда. На тёмной лестничной площадке стоял пожилой мужчина с зализанными назад волосами с проседью, над глазами нависали массивные брови. На чёрном пиджаке висело с десяток медалей.
— Аристарх? — спросил он удивительно приятным голосом со слегка «дребезжащим» тембром.
Я узнал его почти сразу же. Да и как не узнать героя множества пародий и анекдотов, а в то же время самого могущественного человека в стране. Голова пошла кругом. Неторопливо я открыл дверь, обитую дерматином. Вбитые гвозди создавали узор из симпатичных ромбиков. Руки сами потянулись к ним, чтобы обрести подобие опоры.
— Леонид Ильич?
— Да, — кивнул гость.
— Кажется, вас там хоронить собираются? Даже озеро включили с перепугу.
— Вы бросьте эти глупости, товарищ Аристарх! — серьёзно ответил Брежнев и залепил мне живительную пощёчину, которая частично вернула на свои места что-то внутри меня.
Что ж! Ко мне пришёл только что умерший генсек партии. С кем не бывает?
— Проходите, — улыбнувшись, я вежливо пригласил его внутрь. Мысли немного путались. Может, Брежнев не умер? Из-за того, что я оказался здесь, в этом времени? Такое вообще возможно?
Закрыв за ним дверь, я провёл дорогого мертвеца на пятиметровую кухню квартиры, названную в честь его предшественника. Он плюхнулся на табурет и вполне дружелюбно сказал:
— В хрущёвочке, значит, живёте. Думал, поприличнее что будет. Хотя… Я не знал, чего ожидать. Сначала я подумал, что мне всё ещё снится сон. Знаете, что мне снилось? Я летел верхом на белоголовом орлане, и потом он резко взмыл вверх, высоко-высоко над нашими советскими бескрайними полями, запорошенными первым мелким снежком. Из моих глаз выступили слёзы умиления. А где-то там внизу лежал Андрей Болконский и смотрел на меня снизу. «Что это? Я падаю? У меня ноги подкашиваются*». Только это как бы даже не его мысли были, а мои, понимаете, Аристарх? «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал*…» Бежал всю жизнь от землемера до генерального секретаря, чтобы в конце превратиться в куклу, которую выставляли на важные мероприятия. Финальной точкой стала наша с вами встреча, получается. Я оказался здесь, перед вашей дверью, не просто так, а чтобы передать послание. И теперь я спрашиваю себя: «Неужели вся моя жизнь была ради этого?» Чтобы я оказался всего лишь посыльным? Вот моя реальная роль в этом мире?
Генеральный секретарь заплакал. Я попытался утешить его, дружески похлопав по плечу. Он отбросил мою руку в сторону и неожиданно зло прошептал, брызгая слюной:
— Вы — дьявол? Демон, который отправит меня в ад?
— Думаю, нет… — задумчиво ответил я, пытаясь соединить слова во что-то осмысленное. — Если так подумать, то почему вы считаете, что куда-то отправитесь? Может, вы уже там, где должны быть?
— Бросьте, товарищ... Я здесь не для словоблудия. У меня для вас послание.
— Что за послание? — глубоко вздохнул я.
— Оно звучит так: «За грех прощение даётся в жизни нам…»
— Секунду, — прервал я его и выбежал в коридор, наугад открыл один из ящиков советского гарнитура, внутри которого оказались обгрызенный карандаш и записная книжка с надписью «Ленинград». Вернувшись, начал записывать его слова:
«Как мог бы ты познать всевышнего прощенья,
Когда бы никогда, ничем не согрешил?
О, нет, греши, не бойся заблуждения,
Чтоб ты когда-нибудь прощенья заслужил*».
Он умолк, и я осмелился спросить:
— Что это значит? От кого это послание?
— Понимаете, товарищ Аристарх, я летел во сне на белоголовом орлане. И кто-то… Как будто… Как будто молотком начал вбивать эти слова в мою голову. Каждый удар — вспышка жуткой мигрени… Естественно, я свалился с птицы. Падал. Падал. Болконский прощально махал мне вслед… И вдруг я оказался перед вашей дверью. Это, к сожалению, всё, что я знаю. Я передал послание. Что меня ждёт дальше?
Я неуверенно пожал плечами.
Раздался ещё один звонок в дверь. Брежнев смотрел на меня расстроено.
— Пойду узнаю, кто там… — ответил я и быстро покинул кухню.
В дверях, держа авоську с продуктами, стояла пожилая соседка в пуховом платке и тонком осеннем пальто. Не первый раз она заглядывала ко мне, чтобы поделиться последними сплетнями. Заговорщицки подмигнув, соседка тихой скороговоркой проговорила следующее:
— Добрый день, товарищ Аристарх! Слышали уже? Наш главный-то того. Дуба дал. Отправился в мир достроенного коммунизма, — хихикнула она. — Сегодня утром между восемью и девятью часами утра сердце нашего дорогого Леонида Ильича остановилось. Кажисть, застой слишком застоялся. Следующим, говорят, Андропов будет. Только, чую, недолго, подагра у него. Здоровье так себе, слабенькой уже. А ты вот молодой, заходи за самогончиком деревенским — помянём главного товарища. Я и внучку свою приглашу, давно ведь в девках ходит. Не красавица, конечно, но зато очень хозяйственная…
Я ошалело смотрел на неё и безуспешно пытался найти способ скрыться от извергаемого на меня потока информации. Вдруг её глаза округлились, и она зашептала в ужасе:
— Божечки, так как же это видано, чтобы покойники с того света возвращались. Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер, на сон грядущий, и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия…
Я обернулся. Сзади, прислонившись к стенке, стоял и по-молодецки задорно улыбался Леонид Ильич. Я повернул голову обратно — соседки уже и след простыл, только слышно было, как сверху захлопнулась её дверь.
— Думал, вы исчезнете, пока я хожу, — улыбнулся я своему гостю.
— Я тоже так думал…
Резкий громкий звук взрыва и темнота. Лопнула лампочка в прихожей.
— Леонид Ильич? — неуверенно спросил я.
Тишина.
Значит, всё-таки исчез. Куда он отправился? Хотел бы я знать ответ на этот вопрос. Заурчавший живот отвлёк меня от этих мыслей. В холодильнике в эмалированной кастрюле стоял свежеприготовленный борщ.
Плотно пообедав, я сел и прочитал вслух странное послание:
«О, нет, греши, не бойся заблуждения,
Чтоб ты когда-нибудь, прощенья заслужил».
Что это вообще значит?
Я с детства не был силён в разгадывании загадок. Я даже сюрпризы искренне ненавижу, но за последние несколько лет с ними пришлось смириться. Так что это значит? Мне нужно заслужить прощение? Но я никому ничего плохого не сделал. Ребёнком был спокойным и вежливым. В школе прилежно учился, поступил в университет, где избегал гулянок и конфликтов. Подумать только, за всё время я выпивал всего раза три. Естественно, никаких сигарет или наркотиков. Родители во мне души не чаяли. После учёбы я стал техническим писателем. Начальство было в восторге от того, как понятно и кратко я писал инструкции к бытовой технике. То, что коллеги описывали на десяти страницах, я умещал в три. Таким образом, моя компания сэкономила несколько сотен миллионов рублей за пару лет. Друзей я особо не завел, но у меня была девушка из другого города, с которой мы переписывались полгода до случившегося и уже почти что собрались встретиться. Потом всё пошло под откос...
Тем временем стемнело. В ящике белого кухонного гарнитура я обнаружил отличный кухонный нож из нержавейки с деревянной ручкой. Остро заточенный. За годы скитаний я освоил разное оружие, но ножи — это моя слабость. Тихие, лёгкие и простые в использовании. С ножом я лёг на раскладной диван и скрылся под одеяло, притворившись спящим. Так я пролежал без сна несколько часов.
Чёрные стрелки застыли на трёх часах тридцати трёх минутах. Кажется, это время называется часом дьявола. Сквозь занавески на квадратный белый будильник «Севани» падал жёлтый свет уличного фонаря. И время замерло…
Воздух стал тягучим и мутным, словно испорченный акациевый мёд. Дышать стало тяжело. Влажно. По оконному стеклу пошла трещина. Она ползла змейкой, прокладывая себе путь. Потом размножилась на десятки себе подобных. Окно разлетелось на множество мелких осколков. Сквозь образовавшуюся дыру в комнату влетели двое. Время снова ускорилось. Отскочив от пола, незнакомцы встали на ноги. Похожие на живых мертвецов с остекленевшими взглядами.
— Пошли прочь! — крикнул я им.
Они даже не удосужились повернуться. Лунатики. Не первые и не последние, кого ко мне подослали, чтобы убить. Возможно, они сами не понимают, что делают. Возможно, они думают, что всё это им только снится. Мужчина средних лет в семейных трусах, похожий на Марка Твена с наметившимся волосатым брюшком, и полненькая женщина постарше в полосатой длинной ночнушке. Она напомнила мне мою первую учительницу.
Марк Твен ловко вскочил на диван и прыгнул со всей дури сверху, целясь локтём в мою голову. Я уже был наготове и держал нож под одеялом. Мужчина в семейниках сам налетел грудью на острие, проткнувшее сначала одеяло, а потом его левое лёгкое. А от его удара я легко увернулся, откатившись вправо. Хрипя, Марк Твен перевернулся, зажимая рукой свою рану. Ещё одним резким ударом ножа в шею, я окончательно успокоил его и ногами столкнул уже мёртвое тело на пол.
Учительница бесстрастно наблюдала за нашей схваткой. Потом содрала тюль с окна, накрутила её себе на левую руку и набросилась на меня. Для своего возраста и комплекции она оказалась слишком резвой. Рукой в тюле она ловко парировала мои удары ножом. Её же удары всегда достигали целей. За пять секунд она сломала мне ребро и выбила левое плечо. Мне пришлось слететь со спального места и спрятаться за её мёртвого компаньона. Одним прыжком она перепрыгнула диван и оказалась надо мной. Жаль, что я не умею писать стихов, потому что начало уже было готово: «Моя смерть пришла ко мне в белой ночнушке…» Быстрым ударом ноги она сломала мне шею…
Март
Пробежка, обливание холодной водой из чана, завтрак, сплетни на рынке. Стараюсь придерживаться режима, несмотря на ужасно мерзкую погоду. Странно, когда моя жизнь была нормальной, я не мог себя заставить бегать по утрам. Сейчас это даётся легко. Ежедневно бегаю, разбрызгивая грязь, по просёлочной дороге. Плохо только то, что это тело до моего появления в нём очень много курило. Быстро сдыхаю. Крестьяне смотрят на меня как на идиота. Ну и пусть…
Сегодня третье марта. И вот уже почти три месяца, как я нахожусь в тысяча девятьсот семнадцатом году. Я аристократ с большими рыжими бакенбардами и волосами, зачёсанными назад и набок. Никогда бы не подумал, что такое возможно, но в целом мне здесь даже нравится. Костюмы, великосветские ритуалы — это по мне.
Правда, занесло меня в совершеннейшую глушь, где даже электричество до сих пор не проведено. Семьдесят вёрст к северу от Петрограда. Родовое поместье Голицыных. Сегодня тут дают бал. И я на него приглашён — дворянин Аристарх Иванович. Не лучшее, конечно, время, чтобы быть аристократом.
Вечером, надев свой лучший костюм, я спустился с гостевых комнат, в которых меня любезно приютили владельцы поместья — пожилая княжеская пара.
Пока все вокруг вальсировали, я сидел, склонившись над записной книжкой, и пытался оформить свои мысли в слова.
— Аристарх, а пойдёмте пить шампанское и танцевать! — отвлекла меня от раздумий княжна Анна, дочь хозяев.
Ей недавно исполнилось восемнадцать, и румянец не сходил с её нежных щёк. Больше всего на свете она любила веселиться. При этом почему-то находила и моё унылое общество довольно привлекательным, стараясь проводить рядом со мной почти всё своё свободное время. Я был не сильно старше её — всего на пять лет, — к тому же моя напускная мизантропия должна была скорее отпугивать таких молодых особ.
Честно сказать, иногда и я сам заглядывался на неё. Мне нравилось, как музыка подхватывала её гибкое тело и начинала управлять её движениями. Она двигалась ярко и неистово, как дикий зверёк. Каким-то чудом со стороны это выглядело грациозно. Мой взгляд надолго задерживался на княжне.
После мазурки она опять подсела ко мне, и я, наплевав на все правила, начал рассказывать ей о будущем. Знаю, что писатели-фантасты всегда предупреждали о том, что, если уж ты попал в прошлое — молчи в ветошь и не влияй своим непристойным языком на будущее. Поначалу я действительно старательно придерживался этого принципа, но потом мне вдруг стало всё равно. Если вселенная или кто бы то ни был отправили меня в это странное путешествие, пусть сами на себя пеняют за возможные последствия. В конце концов, я не вызывался добровольцем.
— Знаете, Анна, через много десятков лет почти у каждого будет такое маленькое чёрное зеркальце, с помощью которого можно будет писать письма друг другу, смотреть кино и даже снимать своё. В этом предмете будет огромная библиотека бесполезных и крайне редко полезных знаний. А ещё такие юные барышни, как вы, будут с помощью подобного зеркальца делать непристойные фотографии и посылать их молодым людям.
— К чему это, Аристарх Иванович? — стыдливо улыбнулась княжна, и её румянец стал почти пунцовым. — Вы такой выдумщик и большой оригинал, конечно. Вам бы лучше книжки писать, чем с девушками благородных кровей общаться.
— Боюсь, в будущем все книжки будут написаны. А нам достанется участь только компилировать новое из уже готового. Да и то, будут механизмы, которые справятся с этим гораздо лучше человека.
Анна неловко рассмеялась, пытаясь понять, какую реакцию от неё ждут.
В зале, отделённом тяжёлыми занавесями от гостиной, шуршали юбками и бешено кружились танцующие. Я сидел на банкетке около стены вдали от бала. Сверху висела огромная хрустальная люстра с множеством зажжённых свечей. Руководил всем сын местного судьи. По его велению молодые люди соединялись в пары и вытягивались длинной цепью. Танцы то ускорялись, то замедлялись. Все радостно аплодировали, а слуги резво разносили шампанское и закуски. Старики сидели в гостиной и играли в карты.
Вдруг дверь резко распахнулась. В огромных чёрных сапогах вошёл пожилой военный, разнося мокрую грязь по дорогому, но уже потёртому ковру.
— Господа! — громко сказал он веселящимся.
Никто его не услышал. Тогда, набрав побольше воздуха в грудь, он крикнул громче:
— Господа!
Оркестр, игравший вальс, смолк. Молодёжь и старики изумлённо уставились на новоприбывшего.
— Великий князь Михаил Александрович Романов сего числа третьего марта тысяча девятьсот семнадцатого года подписал акт об отказе о восприятии верховной власти!
— Что это значит, Аристарх Иванович? — испуганно спросила княжна.
Сын судьи запрыгнул на стол, стоявший возле стены, и пьяно крикнул:
— Господа! Поздравляю с концом монархии! Выпьем же!
— Ой! Что же будет? — спросила юная княжна.
— Что-что, рабочие захватят заводы, крестьяне землю, а всех аристократов либо казнят, либо выгонят из страны, — спокойно ответил я.
— Что вы такое говорите, Аристарх?
— Давайте пить и веселиться! — сказал уже тише пьяный молодой человек, а продолжил уже, бубня себе под нос: — Кто знает… Завтра может и не наступить!
Толпа закружилась в безумном танце. Из-под накрахмаленных юбок замелькали прелестные женские ножки, руки кавалеров совсем потеряли стыд, касаясь мест, в иных обстоятельствах, мягко говоря, недозволительных в приличном обществе. Княжна, совсем раздухарившись, упала в притворный обморок прямо на мои руки. Томно закатив глаза, она шёпотом произнесла:
— Мой милый Аристарх, а давайте целоваться?
Я старательно нахмурился, пытаясь не рассмеяться, и ответил тоже шёпотом:
— Что же скажут ваши маменька и папенька?
— Ой, они давно нас уже поженили. Ваше состояние и наши титулы! В их глазах мы станем самой влиятельной семьей в Российской империи.
Я наклонился почти вплотную к её прелестному ушку и прошептал:
— Только нет больше Российской империи и никогда больше не будет.
Она в ужасе отшатнулась.
— Что вы такое говорите? Как можете вы такое говорить?
— Все наши деньги и титулы скоро не будут стоить ничего. Вы милая, но очень наивная девушка, княжна. И при иных обстоятельствах я был бы счастлив стать вашим мужем. Только ведь… Вы даже не представляете, кто я и в какой ситуации мы находимся. А мы как никогда близки к концу света. И для некоторых он и вправду наступит.
После небольшой паузы, собравшись с мыслями, она взяла мои руки в свои и с жаром заговорила:
— Вы думаете, я глупенькая? Вы думаете, что я ничего не смыслю в этой жизни? Но это не так. Я вижу, что настоящий вы скрылись за наигранным цинизмом, как за щитом. Вы никому не позволяете проникнуть к вам под кожу, узнать, что вы чувствуете на самом деле. Ведь там прячется далеко не нигилист, не отшельник или мизантроп. Всё это ваши дешёвые и, позвольте отметить, банальные маски. Там под чёрствой коркой бьётся живое пламенное сердце. Я иногда даже чувствую его жар. Вы думаете, я не заметила перемены? Несколько месяцев назад вы были совсем другим. И тому избалованному Аристарху я никогда в жизни не предложила бы моего поцелуя. Но этот… Хотела бы я знать, что с вами произошло! Вероятно, когда-нибудь вы исчезнете, пропадёте в поисках собственного я и ответов на вопросы, которые знаете только вы сами. Но сейчас, пока есть время, пока вы здесь, и я здесь. Почему вы отказываете себе в близости со мной? Я же вижу ваш взгляд, я вижу, что вы смотрите на меня гораздо дольше, чем смотрел бы обычный знакомец. Так смотрят мальчишки на свою первую влюблённость. Отпустите же себя. Забудьте, что есть рамки. Вы не слуга, в конце концов. Вам не нужно подчиняться правилам. Вы можете быть собой, наплевав на чужое мнение.
Мне захотелось рассмеяться от её наивности, но я выдержал паузу и чуть более эмоционально, чем хотел, ответил, отстранив её ладони от себя:
— Я расскажу, кто я есть на самом деле. Я прибыл из далекого для вас будущего. Оттуда, где машины ездят двести, триста вёрст в час, где люди летают в космос. Невидимая сеть соединяет всех по всему миру, позволяя разговаривать с разных точек планеты кому угодно и с кем угодно. Я знаю будущее далеко наперёд. И поверьте мне, уже совсем скоро мы тут станем лишними. То, что происходит сегодня… Через год вы не узнаете эту страну, если будете живы, конечно. Поэтому уезжайте! Забудьте меня! Забудьте Россию, как страшный сон, в который она скоро превратится. Обещайте мне, что уедете завтра же!
Она на мгновение остолбенела, потом медленно ответила:
— Я вам верю. Верю, что вы хотите меня спасти, но не верю, что вы хотите, чтобы я уехала.
— Почему? — Мой голос неожиданно задрожал, выдавая охватившее меня волнение.
— Ваша речь выдаёт вас с головой…
На ней было лёгкое вечернее платье золотистого цвета с завышенной талией. Сквозь тонкую ткань я чувствовал, как бьётся её сердце. Я боялся сформулировать свои чувства к ней, потому что дав им название, я был бы обречён. Пленён молодостью, красотой. Она довольно улыбнулась.
— Почему вы смеётесь надо мной? — слегка испуганно спросил я.
— Вы сдались! Я вижу это. А теперь давайте целоваться, — ответила она, сладко зажмурив глаза.
Я сдался. И как будто помимо своей воли склонился над ней. Наши губы соединились в первом поцелуе.
Июль
— Мне надо на пробежку, — пытался я убедить княжну.
— Подожди, — отвечала она мне. — Ещё минуту… Ещё разок.
Мы лежали на пропитанной потом простыне. Два липких тела, превратившихся в сгустки первобытных инстинктов, под рыжими отблесками горящего камина.
В эти на удивление прохладные июльские деньки нас мало интересовало происходящее за окном. Но однажды мне попала в руки газета «Известия», и я мельком проглядел статью о каком-то восстании, которое, судя по всему, происходило буквально в километре от того места, где мы жили.
«Чего же добились демонстранты 3 и 4 июля и их признанные официальные руководители — большевики? Они добились гибели четырехсот рабочих, солдат, матросов, женщин и детей. Они добились разгрома и ограбления ряда частных квартир, магазинов. Они добились ослабления нашего на фронтах. Они добились раскола, нарушения того единства революционных действий, в которых заключается вся мощь, вся сила революции!»
— Это неважно, — отвечала княжна, отбирая и выкидывая газету в камин.
Иногда мы слышали отдалённые выстрелы и неразборчивые крики. В редкие походы на улицу мы видели разбитые витрины знакомых заведений, заколоченные старыми досками. Жизнь бурлила, но как-то совершенно в стороне от нас. Еду нам приносили слуги. Они же стирали наши вещи и убирались. Мы совершенно потеряли счёт времени и находились в каком-то своём отдельном мире, которого не могли коснуться внешние неприятности.
— Ты никогда не думал, что в твоих силах поменять будущее? — спросила меня однажды Анна, пока я растапливал камин. На улице было всего семь градусов.
— Не думаю, что это возможно. Я не настолько важный винтик в этой вселенной, чтобы хоть как-то на неё повлиять. Да и зачем? Меня всё полностью устраивает.
Я так и не понял, действительно ли она поверила в мою историю про перенос сознания или восприняла это как своего рода игру, в которую с радостью погрузилась.
— И всё же… Ты никогда не думал о том, что ты здесь именно поэтому. Потому что ты — важный винтик, даже не винтик, а огромная такая шестерня, — рассмеялась она.
— До этого я не был ничем примечателен, откровенно говоря. Даже моя родословная на редкость обычная и скучная. В моём времени. И какими-то сверхзнаниями тоже не обладаю. Я до сих пор не могу понять послание, которое мне оставили.
— Ну, я не говорила, что ты — умный, — хитро прищурилась она. — Даже такие глупые винтики, как ты, могут быть важными.
Я от души рассмеялся.
— Дай мне глянуть его ещё раз, — попросила княжна.
Я достал из прикроватной тумбочки записную книжку и протянул ей. Сквозь приоткрытые плотные изумрудные гардины на пол и кровать падал лунный свет. Торшер освещал наши лица тёплым домашним светом.
— Не боишься, что если я разгадаю эту тайну, то мне придётся исчезнуть, вернуться в своё время? — спросил я её.
Анна внимательно прочитала стихи, а потом рассеянно ответила, будто мой вопрос не был важным:
— Все винтики рано или поздно оказываются там, откуда они вывалились, или их меняют на новые. Такова жизнь…
— А если я больше не хочу быть там? Что если я хочу быть здесь, с тобой?
Она нежно улыбнулась. На мгновение мне показалось, что эта улыбка гораздо старше её. Анна стала читать вслух. Её голос, декламирующий послание, звучал чарующе:
«За грех прощение даётся в жизни нам,
Как мог бы ты познать всевышнего прощенья,
Когда бы никогда, ничем не согрешил?
О, нет, греши, не бойся заблуждения,
Чтоб ты когда-нибудь прощенья заслужил».
— Может быть, тут нет никакого скрытого послания? Может, оно значит то, что значит, и кажется тем, чем кажется? — задумчиво сказала она.
— Тогда я уже достаточно нагрешил с тобой. У кого мне просить прощения?
— Ни у кого, — улыбнулась она. — Возможно, тут речь о том, чтобы ты стал самим собой. Делал то, что тебе хочется, а не то, что ты считаешь нужным.
Я задумался и через какое-то время ответил ей:
— Пожалуй, завтра с утра побегаю. Необходимо проветрить мозги.
— Как скажешь…
Мы заснули, обнявшись в тёплой кровати. Где-то неделю назад мы признались друг другу в любви. Никогда не думал, что способен на такие патетичные фразы, но в тот момент это представлялось таким естественным. Оказывается, я тот ещё романтик.
Посреди ночи мои глаза сами открылись. Настенные часы из красного дерева показывали три часа тридцать три минуты. Прямо надо мной стояла моя возлюбленная княжна, одетая в свет убывающей луны. В руках у неё был «Люгер», которым она целилась в мою голову.
— Ты что? — спросил я, спросонья не понимая, что происходит.
Её глаза были пусты. Дыхание ровное, медленное. Словно она спала. Лунатик.
— Проснись! — закричал я, собираясь резко вскочить и разбудить её.
Раздался выстрел, и моё сознание унесло в новое время.
Сентябрь
До этого я никогда не горевал. Особых причин для этого не было. Я даже не знал, как должно происходить это у меня. Может, мне напиться до чёртиков? Уехать в глушь? Погрузиться в тёмную пучину депрессии? Всё казалось неправильным. Душа металась, пытаясь найти правильное место. Я так хотел снова почувствовать бурлящий, кипящий, клокочущий поток жизни. Тот, что был между нами. Меня забрали от неё. И я перестал быть собой. Потерянный в чужом времени далёкого будущего.
Покосившаяся металлическая табличка около дороги гласила: «Петровград-на-Неве». Разбитый асфальт с дырами, обветшавшие здания, выбитые окна пустующих квартир. Не все, но много. В грязной луже я впервые увидел своё новое отражение: длинные волосы и короткая лохматая рыжая бородка. В моём времени так выглядят бомжи.
Я слонялся без дела до ночи. Улицы встречали меня неоновыми вывесками с незнакомыми названиями. Некоторые слова я не мог понять. Что такое «прайм»? Имаго? На каждой пятой вывеске надпись: «валет в подарок». Что такое валет?
Ядовито жёлтый, оранжевый, зелёный свет заливал потрёпанные дома, далёких грязных людей, битые электромобили, мчащие по пустым автострадам. Глазам было больно от этого света. Прохожие, казалось, его не замечали, они были погружены внутрь себя. Двигались они механически, будто на автопилоте, но каждый из них улыбался и, похоже, был счастлив. Эти люди походили на лунатиков, которые убивали меня в других эпохах. Взгляды пустые, расфокусированные. Я кричал им, махал руками перед их лицами — они меня не замечали. Даже назойливый комар вызвал бы больше эмоций у нормального человека, чем я вызывал у них. Может, я окончательно умер? В этом разгадка?
Через пару часов странной прогулки я наткнулся на дверь с понятной вывеской: «Компьютерный клуб». Внутри было пусто. На потолке из пенопластовых плиток горели всего две светодиодные лампочки. В помещении царил полумрак. Столы и компьютеры по большей части были разбиты. Один, кажется, уцелел. Я нажал на кнопку включения, присев на колченогий табурет. Громко загудел вентилятор системного блока.
Машина загрузилась. Я запустил браузер и начал искать новости. Последняя датировалась от две тысячи сто двадцатого года. Именно в этом году губернатор Мирового Социума торжественно склеил красную ленту, чтобы закрыть интернет 3.0, потому что в нём не осталось пользователей. Все благополучно перешли в интернет 4.0, управляемый искусственным интеллектом нового поколения.
Но сейчас меня интересовала не только история этого времени. Я хотел узнать, что же случилось с княжной. И старая версия интернета дала мне ответы.
Её нашли, сидящей около моего трупа и повторяющею шёпотом одну только фразу, раз за разом:
«За грех прощение даётся в жизни нам…»
Её отвезли в психиатрическую больницу, где она должна была провести всю оставшуюся жизнь, но случилась Октябрьская революция. И Анны не стало. К сожалению, по отцу её родословная пересекалась с Романовыми. Это было больше двухсот лет назад.
В приступе злости я разломал компьютер, закинув его в противоположный конец запущенной комнаты.
Всего день назад я надеялся, что останусь в XX веке до самой своей смерти. В принципе, так и произошло. Но не так. Совсем не так.
Опять мысли становятся сумбурными, горе, ненависть, не знаю, что это, застилает мой разум. Был бы жив Виктор Васильевич, он помог бы мне. Возможно, он даже смог бы отправить меня обратно к княжне. Но увы…
Я вышел на ночную улицу и закричал спешащим мимо людям:
— Ну давайте, шлите своих лунатиков, убейте меня! Я буду скакать по времени, пока не найду её.
Десятками они почти бегом проскакивали мимо меня. Никто головы даже не повернул на мой крик.
— Чёртовы лунатики! — разозлился я и схватил одного из них за рукав. Мужчина с лохматыми русыми волосами не остановился. Вместо этого рукав ударил меня слабым электрическим током. Я отскочил в сторону. Что за чертовщина?
Октябрь
Прайм — это новый вид коммуникации, что-то среднее между интернет-перепиской, разговором и обменом мыслей при участии ИИ.
Имаго — это цифровой образ человека с интегрированным в него ИИ.
Валет — это персональный ИИ-помощник.
К сожалению, люди даже изначально вроде бы неплохое начинание смогли извратить, добавив в валеты рекламную интеграцию. Ты можешь выбрать любую модель бесплатно, но спонсором её должна стать одна из крупных организаций, будь то банк, крупная сеть магазинов или транснациональная корпорация в отрасли информационных технологий. После этого тебе вживляют металлический чип в виде небольшого ромбика прямо над правым глазом. Этот чип имеет прямой доступ в твой мозг. Взамен ты погружаешься в прекрасный эндорфиновый мир. Круче любых стимуляторов, наркотиков и антидепрессантов. Единственный минус: твоя нирвана иногда прерывается короткими рекламными вставками. Вот что я узнал, читая вывески, рекламные баннеры и обрывки бумажного мусора.
Такое будущее мы строили? А строили ли мы вообще хоть что-то?
Как ни странно, мой чип был выдран. Над глазом красовалась уже зажившая некрасивая рваная рана. Я был отрезан от этого «рукотворного рая».
В первый день моего прибытия в это время, уже глубокой ночью, я обнаружил в кармане записку от предыдущего владельца тела:
«Не говори, кто ты на самом деле. Они убьют тебя».
***
К счастью, у каждого жителя всё ещё было физическое удостоверение личности с адресом проживания. Это облегчило мою задачу, и уже в первый день я был в небольшой, скупо обставленной квартире-студии. Маленький санузел, лёгким нажатием кнопки превращающийся в душевую. Односпальная кровать, небольшой шкаф и микроволновка на полу — весь интерьер на двадцати с лишним квадратах. Всё в ядовито-зелёной расцветке. Этот мир такой, какой он есть, не может вызывать положительных эмоций. Или я чего-то не понимаю.
В голове на мотив приставучей рекламной песенки виртуальных бургеров засело: «Греши, не бойся заблуждения, чтоб ты прощения заслужил».
Я бесцельно бродил по улицам. Заходил в автоматизированные магазины и воровал оттуда еду. Никто не пытался меня остановить. Прохожие просто обходили, принимая меня, видимо, за столб или какой-то мусор. Я чувствовал себя призраком, вырванным из настоящей реальности людей. Душа на обочине. Мир был отделен от меня невидимой преградой. Никто не видел меня. Не этого ли я раньше хотел? Сейчас это казалось мучением. Что же изменилось? Неужели то недолгое время, проведённое с Анной, превратило меня в совершенно другого человека? Я не мог в это поверить. Люди не меняются.
Чтобы занять себя хоть какой-то деятельностью, я начал оставлять огромные граффити на стенах исторических памятников. Например, на Медном всаднике написал: «Здесь был Пётр I». Глупость, конечно. Но именно глупостей и хотелось. «Взяли Зимний, положите на место…» И другие такие же дурацкие надписи.
Кажется, я окончательно забил на утренние пробежки. Да и какой смысл?
Самым весёлым оказалось создавать препятствие этим ходячим зомби. Я заколачивал входные двери в подъезды, и они толпились перед ними, пытаясь понять, что происходит. Однажды целых три часа толкал рояль прямо в потоке электромобилей, управляемых ИИ. Транспорт судорожно разъезжался в сторону, не задевая меня.
Однажды я оказался в светлом обшарпанном помещении с огромными грязными окнами. И услышал обрывки откуда-то знакомых фраз в дальней комнате. Я зашёл внутрь и увидел толпу людей.
— Господа! — громко сказал старик в грязном рваном пальто.
Толпа гудела.
— Господа! — крикнул он громче.
Молодёжь и старики изумлённо уставились на него.
— Великий князь Михаил Александрович Романов сего числа третьего марта тысяча девятьсот семнадцатого года подписал акт об отказе о восприятии верховной власти!
Моё сердце забилось чаще. Я был когда-то в этом моменте, я проживал его. Что это? Виртуальное кино? Неужели они смотрят сцены из прошлого? Документалка с эффектом погружения? Вдруг я стал узнавать людей вокруг. Человек, залезший на стол, был точной копией сына судьи. Старик, кричащий новость, — точная копия пожилого военного с того самого бала из тысяча девятьсот семнадцатого года. Как такое возможно?
Я побежал к месту, где тогда находился сам. На банкетке около стены вдали от бала. И увидел её. В точности такой же, как она выглядела тогда, только вместо платья начала XX века на ней была потёртая зелёная юбка и рваная розовая кофточка. Моей копии рядом с ней не было.
— Княжна! — заорал я. — Анна!
Никакой реакции.
Я схватил её за ладонь.
Меня сильно ударило током.
Я упал рядом на банкетку.
— Ой! Что же будет? — испуганно спросила она меня.
Словно в дешёвом спектакле все замерли, и я дрожащим голос произнёс:
— Что-что, рабочие захватят заводы, — судорожно сглотнул я подступивший комок в горле, — крестьяне землю, а всех аристократов либо казнят, либо выгонят из страны.
— Что вы такое говорите, Аристарх?
— Браво! — раздался сзади уверенный голос. Повернувшись, я увидел старого знакомого.
— Виктор Васильевич, — удивлённо пролепетал я.
Что-то кольнуло в шею, и я потерял сознание.
Ноябрь
Двое солдат волокли меня по длинному туннелю вслед за профессором Виктором Васильевичем. Тусклые лампы наверху давали ничтожно мало света. В одурманенном после дозы транквилизаторов состоянии мне показалось, что сверху на лысине у него появились два небольших красных рога. Видение тут же исчезло. Еле шевеля языком, я тихо спросил:
— Что происходит?
Профессор недоумённо обернулся и деланно изумился:
— Как? Ты до сих пор ничего не понял?
Он рассмеялся и продолжил:
— Ладно. Я всё расскажу. Времени у нас достаточно, да и ты уже никуда не денешься. Всё ведь началось из-за того, что твои двойники носят одно и то же имя. Эта нелепая случайность запустила весь этот стохастический процесс. Я долго думал над тем, что такого особенного в тебе, но ответа так и не нашёл. Ты — никто. Но потом я осознал, что таких как ты — миллионы. Вы — обыкновенная массовка в спектакле жизни. И нашему создателю было настолько лениво тебя выдумывать, что он просто взял и наплодил тысячи копий по всей вселенной и по всему времени. Вот ты кто. Простой статист. Случайно сломанная шестерёнка, которая, оказавшись в неудачном месте, может поломать всю идеально выстроенную систему. Ничего страшного — сказал я себе. Я всё исправлю.
Вдруг один из военных отпустил меня и свалился на грязный бетонный пол. Потом внезапно вскочил и, отбросив в сторону автомат, набросился на меня.
— Опять? — крикнул Виктор Васильевич. — Убей его.
Второй военный выстрелил в голову своему коллеге. Тот безвольно упал, и мы как ни в чём не бывало отправились дальше по туннелю.
— Что это было? — с трудом спросил я.
— Не только я пытаюсь исправить ошибку, — усмехнулся он. — Искусственный интеллект, который тут всем заправляет в виртуальной реальности, тоже пытается. По-своему. Именно он посылал к тебе — как ты их назвал?
— Лунатиков?
— Да, лунатики. Пока они спали, он удалённо захватывал их разум. Они превращались в биороботов под его контролем. Сейчас ИИ научился завладевать даже теми, кто бодрствует.
— Что с ними стало?
— Да какая разница? Скорей всего, перегорели или сошли с ума. Это же как снести продвинутую операционку и поставить слабенький старенький БИОС в живые мозги. В лучшем случае ты сможешь самостоятельно пользоваться туалетом после такой процедуры. Но большинство всё же не могут.
— Почему он просто не стёр меня?
— Не смог, — пожал плечами Виктор Васильевич. — Ты как вирус, который захватывает чужие мозги. Чтобы разработать антивирусную программу, требуется время и не факт, что она будет работать так, как надо.
Наконец, зрение стало достаточно чётким, чтобы я смог внимательно разглядеть своего пленителя. Виктору Васильевичу сейчас было чуть за пятьдесят. Остатки волос вокруг большой лысины уже почти полностью поседели. Лицо уставшее, обрюзгшее, синяки под глазами. Я помнил его чуть более молодым и энергичным, но это было совершенно другое сознание. Мой профессор хотел спасти мир. Неужели это он же?
— Зачем вы выдернули меня из моего тела? Вернее… Как так получилось? — спросил я его.
— Вот, наконец, задаёшь правильный вопрос. Как так получилось? — заулыбался Виктор Васильевич. — Всё просто. Мы собирались стереть твоё сознание и вместо него поселить в твоей черепушке нашего агента Аристарха из нашего же времени. То, что ты остался жив — чистая случайность. Hам нужно было только твоё тело в том времени, где ты жил изначально, но твоё сознание, как мерзкий таракан, почему-то выжило после нашей процедуры.
— Зачем вам это? — спросил я более уверенно, чувствуя, что препарат начинает отпускать.
— Зачем, зачем. Разве не ясно? Мы так путешествуем во времени. Создаём, слегка корректируя прошлое, прекрасный новый мир по нашим… Моим правилам. Ведь люди хотят подчиняться. А я знаю, как ими управлять. Ой, не морщись ты так. Тоже мне, нашелся святоша. Поставь себя на моё место. Будь у тебя джинн, который не лимитировано исполняет все твои желания, когда бы ты остановился? Смог бы ты остановиться? Только ответь честно хотя бы самому себе, а не пори всю эту морализаторскую чушь про правильно или неправильно. Через сто или двести желаний граница добра и зла размывается. Поверь мне, я прошёл через это.
Он замолчал. А я тихо рассмеялся:
— Знаете, вы абсолютно такой же ничтожный винтик, как и я. Разница только в том, что вы случайно получили власть.
— Не равняй нас! — рассердился профессор.
У второго солдата остекленел взгляд, и он резко потянул мою руку к себе, пытаясь её сломать.
— Да что ж такое! — возмутился Виктор Васильевич и выстрелил ему в голову. Военный свалился мёртвым кулём на пол.
— Скоро вы поймете, что я прав.
Он зловеще рассмеялся и спокойно ответил:
— Это маловероятно. В любом случае, мы пришли.
В конце коридора оказалась металлическая дверь. Профессор открыл её и втолкнул меня в большую палату с кушеткой, окруженной несколькими странными медицинскими приборами. Сверху горела яркая операционная лампа.
— Добро пожаловать в новый дом! — усмехнулся он. — Знай, мне доставит огромное удовольствие то, что произойдет дальше. Я разберу тебя на такие мелкие частички, о которых ты даже не подозреваешь. Всё ради науки. Но самое важное, что твоё сознание никуда не сможет деться из этой комнаты.
— Клетка Фарадея?
— Да! Молодец. А теперь представлю тебе мою ассистентку. Вы уже, кажется, знакомы.
В комнату вошла Анна. На ней был больничный халат, а волосы коротко острижены.
— Здравствуй, Аристарх.
Я онемел от неожиданности, моё сердце будто взорвалось и провалилось глубоко под землю.
— Конечно, она изначально была нашим агентом. Но благодаря тебе ИИ чуть было не угробил её дурное сознание. Мы с большим трудом восстановили его и даже улучшили. Сделали её разум более разумным, извини за каламбур, и правильным, — сверкая лучезарной улыбкой, ответил он.
— Правильным? Ах вы ублюдок! — ответил я, обретя былую уверенностью. — Вы знаете, что уже проиграли?
— Что ты несёшь? — самодовольно ответил профессор.
— Первый солдат стал лунатиком примерно минут пятнадцать назад, так?
— Допустим…
— Второй уже где-то пять минут назад?
— И что?
— Прошло почти две с половиной минуты, и я гадаю, кто же будет третьим? — с большой долей сарказма ответил я.
— Кт…
Взгляд Виктора Васильевича опустел. А тело двинулось в мою сторону, пытаясь схватить меня за горло. Я пытался отбиться как мог, но разум, построенный на примитивных рефлексах, который живёт только ради одной цели, всегда сильнее. Анна стояла в стороне, даже не пытаясь вмешаться. Видимо, лоботомия сознания от профессора прошла удачно. Мой разум в очередной раз стал покидать тело.
— Тогда, в тысяча девятьсот семнадцатом году, — сказала Анна, — была твоя первая встреча со мной. Я же встречала тебя до этого много раз…
Май
В каждом новом времени я ищу её. Иногда встречаю двойников, которые почти как она. Но всё же… Не она.
Зачем Анна оставила мне послание в виде стиха? Она сама и ответила чуть позже, а я был ослеплён любовью и не понял: «Тут речь о том, чтобы ты стал самим собой». Собой, таким, каким она меня знала. Теперь я понимаю, что выжил исключительно благодаря ей. Все эти послания, выдернутый чип, Брежнев и многое из того, на что у меня пока нет ответа, — это всё она. Значит, когда-нибудь мы снова встретимся.
Каждый день я пытаюсь понять, кто я такой на самом деле. Может быть, когда я пойму, то снова её встречу. Теперь у меня хотя бы есть надежда.
В комнату врываются лунатики и убивают меня. Они стали находить меня гораздо быстрее, чем раньше.
Я просыпаюсь и смотрю в разбитое окно бетонной коробки. Вокруг нет людей, только коробки с проводами, которые перемигиваются зелёными и красными лампочками. Огромное солнце сжигает поверхность планеты. Всё покрывается огненным маревом. Из плавящихся коробок раздаются человеческие крики.
Это похоже на ад…
__________________
* Из фильма «Тюрьма» (швед. Fängelse)Ингмара Бергмана, 1949 год.
* Цитата из романа «Война и мир» Льва Толстого.
* Цитата из романа «Война и мир» Льва Толстого.
* Омар Хайям «За грех прощение даётся в жизни нам…»
