Поющий перекрёсток
– Ты заметил, что перекрёсток начал петь
не только по утрам?
(Лэкс)
1: Мы напрасно думаем...
Мы напрасно думаем, что дороги служат нам, людям. Нет, скорее, мы служим – строя их, асфальтируя, срезая для их удобства холмы и деревья, прокладывая им мосты через реки, чтобы не задерживать их бег, холим и латаем их, ремонтируем, сдуваем пылинки и намываем в городах чистой водой, освежая их лица – лица дорог.
За нашу заботу дороги снисходительно позволяют нам дотронуться до них резиною шин, тяжестью колёс, кожею ног или ботинок, прокатиться или пройтись... и гордо помалкивают, если нас вдруг тряхнёт на ухабе, на кочке, занесёт на льду в кювет или случится ещё что-нибудь столь же противное и неприятное.
Лэкс сидел на перекрёстке дорог. Одна из них соединяла Дромигис и городишко Шаррукен... или Шуррукан (приезжие и местные называли его и так, и так), а другая – Гуалтиеро и Мукераму. Возле маленького городка Мукерамы и жил Лэкс в деревушке в пять домов, которую жители величали Новой Мукерамой, хотя деревушка была старая – старше одноимённого городка, и хранила патриархальные взгляды на устройство быта и самой жизни.
Лэкс сидел и изредка сморкался в жёлтый пятнистый платок. Ему сегодня исполнилось сорок два года. Чёрные волосы чуть посветлели от седины. В синих глазах мудрость и ожидание. На руках мозоли.
Среди шумов утренней прерии вскоре возник чужой звук – звук, рождённый прогрессом и человеческими устремлениями: рёв и фырканье двигателя пожилого, уставшего до непослушания, автомобиля. Автомобиль прочихал до задумчивого, невозмутимого Лэкса и неохотно затормозил.
– Эй, Лэкс!
Могучий бас был бы украшением любой церкви или оперы, но Лэкс кисло поморщился и продолжал думать. Из автомобиля джиповой породы донеслось кряхтение под стать басу, испуганно стукнула помятая дверца, жалуясь на небрежное отношение и грозящая отвалиться, и взорам прерии предстал маленький, донельзя раздражённый человечек в старой ковбойской шляпе и пропылённой одежде.
– Эй, Лэкс! Привет. Привет, говорю! Ты мою Дору не видал, нет? Провалилась, понимаешь, корова бескопытная! По всей прерии замотался, аж до Шакальих Зарослей добёг, вот дела, понимаешь! Лэкс, ты слышишь, ли что? Кого ты тут греешь своими кожаными штанами? Путешествуешь, а?
– Наверное.
– «Наверное»... А моя Дора – ну, чисто пьяная корова, продам её к бесу: вон соседи со своих рогатых толстух молоко доят, а моя Дора доится водичкой. И чего она ест в прерии? Воздух? Или камни лижет?
– Кескилль, ты ничего не слышишь? – спросил Лэкс.
Человечек сморгнул.
– Ты не слышишь... чего-нибудь... необыкновенного, необычайного? – спросил Лэкс, обозревая просторы прерий.
– Необычайного? – удивился Кескилль. – Да вот ты, например...
– Я здесь четвёртое утро, – продолжал Лэкс. – Четвёртое утро! Я приезжаю на велосипеде, бросаю его на траву, – он махнул назад рукой, – сажусь вот здесь, на это место, и слушаю.
– Чего?.. Слушаешь? Зачем? – с искренним непониманием и сомнением в здравости приятельского рассудка повторил Кескилль. – Что тут слушать? Писк сусликов да стон бизонов, вымерших от жизненных неудач?
– Этот перекрёсток совсем новый: дороги соединили месяц назад...
– Полтора, – педантично уточнил Кескилль. – А строили четырнадцать лет и восемь дней. Ну, и? Что ты там такое услыхал?
– А ты сам послушай, уши-то не отвалятся, – предложил Лэкс.
Кескилль хмыкнул, пожал плечами, еле сдержался, чтобы не покрутить пальцем у виска, однако снисходительно покивал головой и прислушался. Вначале единственное, что принимали его уши, – стрекотание кузнечиков, но вот глаза его вдруг округлились и уставились в одну точку.
– Лэкс... – шевельнулись его губы. – Лэкс... Кто это? Ты?
– Ха, – мрачно сказал Лэкс.
– А... кто?
– Ты слушай, слушай.
– А чего? Я слушаю... Ничего не понимаю. Откуда это?
– Слушай, Кескилль, слушай, – тихо сказал Лэкс. – Слушай, пока слышишь.
2: Как, всего один рейс?..
– Как, всего один рейс в месяц?! – ужаснулась Мередит.
Важный кассир кивнул.
– Так... И когда будет этот рейс?
– Совсем скоро, – заверил шоколадный кассир. – Или сегодня вечером, или завтра утром. Никто не знает. В Шуррукан нечасто ездят, в Дромигис туда-сюда, но в основном, из Шаррукена, а в Гуалтиеро из Мукерамы... фьюи-и... Там же другая дорога есть, пооживлённее, вот там частенько ездят. Ничего, у нас появился новый перекрёсток, так что попроще будет.
– Новый перекрёсток? – равнодушно переспросила Мередит. – Что, так быстро появился?
– Ну да, – безмятежно подтвердил кассир. – Через четырнадцать лет. Теперь можно ездить, как хочешь. Но в Гуалтиеро всего один рейс в месяц, так что вам надо было сесть в Мукераме на другой автобус, а вы, конечно, на наш сели, на новомукерамский, правильно?
– Потому что нам быстрее надо! – нервничая, воскликнула Мередит. – Откуда ж я знала! Прямой рейс... то есть, по-вашему, окружной, через три дня, целых три дня! Я думала, так быстрее!
– Ну что ж, может, попутка какая... – ободряюще улыбнулись шоколадные губы.
Мередит отёрла ладонью вспотевший лоб. Она вся была мокрая от пота: солнце палило безудержно. Страшно хотелось пить, но приходилось терпеть, чтобы не потеть ещё больше. Она оглянулась на сидевшего под тенью фонарного столба древнего старца, опиравшегося на палку, но выпрямившего спину не хуже индейского вождя.
– Мистер Фланаган! – окликнула женщина.
Старец повернул к ней голову, прислушался. Мередит обругала себя за забывчивость и побрела к нему, натянув поглубже на лоб светло-жёлтую соломенную шляпу, под которую собрала в узел спутанные каштановые волосы.
– Мистер Фланаган, – сказала она, улыбаясь, – как вы себя чувствуете?
– А? – спросил старик, потом понял, кивнул: – Ничего, я тут маленько задремал... но сил всё меньше – устаю.
– Я узнала об автобусе, – громко сказала Мередит. – Рейс будет либо сегодня вечером, либо завтра утром. Выдержите?
Старик кивнул.
Он вообще частенько помалкивал, и Мередит научилась понимать его по движениям рук, выражению голубых глаз, которые постоянно изучали мир заново, по незамысловатым гримасам лица, по вздохам и кряхтениям – да мало ли есть средств для понимания человека человеком, даже если он от старости глуховат? Они с Фланаганом даже подружились за то долгое время, пока Мередит работала его сиделкой, а затем – сопровождающей из пансионата в Гуалтиеро, где жила дальняя родственница Фланагана, согласившаяся принять у себя старика. Фланаган хотел умереть на своём месте. Там, где жил молодым.
– Вот и хорошо, – ласково сказала Мередит и устало потянулась. – Я найду вам комнату, чтоб вы передохнули, а когда приедет автобус, мы сядем и прибудем в Гуалтиеро, хорошо? Посидите, я мигом.
Она пошла договариваться, но дома в Новой Мукераме были закрыты, и ей удалось повстречать лишь одну мулатку лет сорока, невысокую, полную, которая имела благозвучное имя Гроскарола, и которая так же важно и вежливо, как кассир, сказала Мередит, что в доме у неё нет пустующих комнат и всё зависит от её мужа Кескилля, который должен вот-вот приехать из Дромигиса.
Она удалилась, сетуя на обилие домашних дел. Мередит в замешательстве посмотрела ей вслед. Вздохнула. Помечтала о холодном душе, о холодном море, о холодном дожде... хотя бы о бассейне с холодной водой!
Вокруг было пустынно. Бело-жёлтая земля дымилась от пыли, поднимаемой знойным несильным ветром, шедшим почти у самой земли, не приносящим прохлады и отдохновения коже. Деревья, жалкие, грязные, опалённые, едва давали тень такой же жалкой, грязной и опалённой траве. Несколько домиков не подавали вида, что обитаемы. Кассир ушёл из киоска, где продавал билеты. Подняв медленно оседающий туман пыли, кроха-автобус забрал последнего пассажира и укатил в Мукераму. Двери закусочной были заперты, между стёклами белела табличка «обед».
– Обед, – повторила Мередит и подумала, что пора перекусить, если в сумке завалялась хоть частичка сырой сосиски и корочка белой булочки.
Она с жалостью взглянула на Фланагана, сидевшего, как древний идол, прямо и с достоинством, но на самом деле с каждой минутой терявшего силы, и стала гадать, удастся ли ей довезти его до Гуалтиеро живым.
Вздохнув, молодая женщина поплелась к сумке, покопалась в ней с дотошностью муравья, но ничего приятно-съедобного не обнаружила. Она отдала воду из фляги старику. Тот благодарно кивнул лысой головой в старой шляпе, обшитой жёлтыми медвежьими когтями по тулье – весьма смешная, на взгляд Мередит, шляпа, – и благочинно, мелкими глоточками, как курочка, выпил живительную влагу, пошамкав морщинками губ.
«Чем же его кормить? – расстроилась Мередит. – Везде закрыто, никого нет. Закусочная всё ещё «обедает». А вдруг она закрылась когда-то утром, и откроется когда-нибудь вечером, но только не в обед?».
Судя по основательности запертых дверей и беспорядку внутри, «обедала» закусочная давно, и неизвестно, закончит ли этим заниматься в ближайшее время. Единственное, что оставалось, – обратиться к Гроскароле и купить у неё частичку личного обеда. Она несмело постучалась в дверь и вошла, взывая к милосердию хозяйки:
– Госпожа Гроскарола! Можно вас на минутку? Мне нужно накормить мистера Фланагана!
В глубине дома зашевелились.
– Что? – раздался высокий голос, и на пороге появилась Гроскарола, вытирающая полотенцем смуглые руки.
– Мистер Фланаган, – мягко повторила Мередит. – Он стар, ему надо поесть. Не найдётся ли у вас для него тарелочка супа? И, может, ещё маисовой каши?
Гроскарола согласилась. Вскоре донельзя довольные путешественники, сытые и утолившие жажду, смотрели на мир с энтузиазмом и верой в будущее, а старик Фланаган даже сказал несколько фраз:
– Спасибо, Мередит. Надеюсь, мы скоро поедем в Гуалтиеро? Я бы хотел успеть...
– Да-да, конечно, мистер Фланаган, – поспешно подтвердила Мередит. – Я попробую это устроить.
Гуалтиеро – конец её работы сиделки у Фланагана. Возвратится она одна, с кучей денег – пусть не большой, правда, но своей, никто не отнимет. Время есть, а старость далека, накопим! Чтобы в старости от голода не умереть…
В воздухе пахло вечером, хотя жара и не спадала. Скоро станет совсем темно, и с ночью придёт долгожданная прохлада... Но выдержит ли бедный Фланаган эту ночь? Не повезёт ли она утром в Гуалтиеро труп, чтобы там под едва сдерживаемую радость освободившихся от лишних забот родственников похоронить отжившее тело, проводить ушедшую душу?.. Впрочем, после обеда Фланаган выглядит гораздо лучше, чем прежде. Забавно выйдет, если Фланаган переживёт не только родственников, но и Мередит!..
С дороги послышался шум машины, и сиделка повернулась, всматриваясь в поворот. Вдруг это рейсовый автобус в Гуалтиеро... или до Шаррукена...то есть, Шуррукана? Машина вырулила из-за поворота и оказалась старым джипом, помятым и облезлым. Пыль царствовала на каждом дюйме её поверхности.
За рулём сидел забавный гном без бороды, с вытянутым от озабоченности лицом. Рядом с ним, закрыв глаза, подскакивал на ухабах высокий загорелый мужчина, взгляд на которого убеждал вас в том, что он ужасно боится вывалиться из хрупкой дребезжащей машины. Над головами пассажиров гордо дзинькал на окружающий мир пожилого возраста велосипед.
Маленький мужчина остановил джип в двух футах от молодой женщины и заглушил мотор. При этом по инерции люди качнулись вперёд, велосипед тоже, но с опозданием; потом люди опрометчиво, но тоже по инерции, откинулись назад, но велосипед опять запоздал повторить их действие, и за это он был осыпан градом ругательств и возгласов, поток которых, впрочем, быстро иссяк. Мужчины выбрались из джипа.
– Век бы не садился в твоё ведро на квадратных колёсах, Кескилль, – пробурчал высокий и спросил у Мередит, мирно стоявшей перед ним: – Вы что, с утра здесь?
– Здравствуйте, – сказала Мередит.
– Привет, крошка, – вздохнул загорелый мужчина; она заметила, что волосы его начали седеть, и ей это понравилось. – Меня зовут Лэкс.
– Мередит.
Маленький гном-человечек раздражённо уставился на неё:
– Откуда вы здесь... – он заметил Фланагана и ещё больше возмутился: – Да к тому же со стариком!
– Мы... – начала Мередит удивлённо.
– Меня зовут Кескилль, – сказал человечек и превосходным басом проорал: – Гроскарола!!!
Казалось, вся прерия откликнулась на зов. Закричали потревоженные птицы, взвились, жужжа, притомлённые мухи, а из дома раздался грохот упавшей на пол огромной кастрюли, наполненной, казалось, металлической дребеденью. Испугавшись ответной реакции, Кескилль, вздёрнув брови, осмотрелся и хмыкнул.
– Полегче, носорожья глотка, – бросил ему Лэкс и направился к дому.
Кескилль ударил ногой по колесу джипа.
– Вот так всегда, – презрительно отозвался он, не уточняя, и удалился, ворча: – Гроскарола, я потерял Дору, корову мою бескопытную. Наверное, удрала в Шакальи Заросли. Это ты её распустила, поганку эдакую...
Мередит рассмеялась. Какие милые чудаки! Стало приятнее на душе, хотя, что такого они сделали? Ничего особенного... А словно освежил разгорячённое лицо ветер.
– Эй, Мередит... со стариком!
Мощный бас вновь переполошил прерию и недовольных птиц.
– Заходите ко мне, я думаю, скоро захочется спать!
3: Просыпается прерия...
Просыпается прерия. Солнце только-только решило потянуться, выглянуть лучиками из-за горизонта, а перекрёсток уже ждёт. Светлеет небо, начинается утро, и перекрёсток пробует напевать что-то про себя, наполняя воздух тихими звуками. Он ещё маленький, неразумный, этот перекрёсток. Он не знает, что перекрёстки не поют... и потому поёт в своё удовольствие.
Как он научился этому? Кто знает... Возможно, однажды он проснулся утром и ощутил себя кем-то. Почему?.. Отчего?..
Не всё ли равно.
4: Рано утром...
Когда рано утром Мередит проснулась с неясной радостью и ожиданием наслаждения от наступающего дня, возвестившего о себе светом и свежестью отдохнувшего воздуха, она не знала, что именно в это утро ей предстоит пережить нечто удивительное. Но ощущение чуда родилось в её душе так робко, что показалось ей обычным удовольствием от глубокого хорошего сна и своевременного пробуждения.
Она проснулась, оделась, нежась в прохладе слабого, не набравшего сил солнца, и выглянула в окно. В тихом, не разбуженном дворе гуляли куры и утки. Гроскарола с ведром шла в хлев. А у дороги Лэкс тщательно и педантично проверял состояние друга-велосипеда.
Под окном раздался приглушённый чих, и Мередит, приподнявшись на цыпочки, увидела Кескилля. Сморкаясь, Кескилль понаблюдал за Лэксом, щупавшим шины велосипеда, за полноватой Гроскаролой, деловито хозяйничавшей во дворе. Затем его внимание сосредоточилось на джипе, блаженно отдыхавшем после вчерашнего путешествия и не подозревавшем ни о чём дурном, и, наконец, ноги его оторвались от земли и зашагали от двери дома к несчастной старой развалюхе, мечтающей, должно быть, о заслуженной пенсии.
Мысль, быстрая, как бросок языка лягушки, захватившей жирную гудящую муху, промелькнула в голове Мередит. Оглянувшись на спящего Фланагана, она вылетела из комнаты, сбежала по лестнице и вырвалась из дома кошкой, учуявшей мышь.
– Мистер Кескилль, – негромко окликнула Мередит маленького человечка.
Кескилль вздрогнул и обернулся. Лэкс поднял на неё недовольно-вопрошающий взгляд.
– Э-э... – пророкотал Кескилль в явном затруднении. – Вы что, проснулись?
– Да.
– И старик? – уточнил Кескилль.
– Нет, он спит.
– Эге. Так что?
– Вы куда-то собираетесь, мистер Кескилль? – с очаровательной улыбкой спросила Мередит.
– Ну.
– А куда?
Кескилль вздохнул и небрежно погладил пыльный бок джипа.
– Мы едем на перекрёсток, – выручил его Лэкс, выпрямляясь. – Надо поискать его бескопытную корову Дору, которая удрала в Шакальи Заросли. Так что нам, скорее всего, не по пути: ведь вы направляетесь в Гуалтиеро.
– Нет, почему же нам не по пути? – мягко возразила Мередит. – Очень даже по пути. На перекрёстке мы подождём попутку.
–- Попутку? – переспросил Лэкс и дёрнул бровями. – Какие попутки с утра?
– Да, – поддержал приятеля Кескилль.
– Ничего, мы подождём, – уверила их Мередит, довольная уже тем, что они доедут хотя бы до перекрёстка. – Ждать не страшно, если есть надежда... Так мне будить Фланагана?
Кескилль почесал нос, стукнул по боку джипа. Джип не ответил.
– Ну-у, не зна-аю, – пробормотал Кескилль.
– Ладно, – вдруг решил Лэкс. – Пусть едут.
– Пусть едут? – переспросил Кескилль.
– Да. Пусть едут.
Кескилль помолчал, вытянул губы к носу и осуждающе почмокал. Лэкс пожал плечами.
– Ну что ж, – кратко пробасил гном и махнул Мередит: мол, собирайтесь живее!
И вот они поехали.
5: Четыре человека...
Четыре человека – молодая женщина, старик и двое мужчин – сидели на траве у перекрёстка.
Лица их застыли, как нарисованные на холсте, а глаза устремились вдаль, словно именно где-то там, далеко-далеким, рисовался верной рукой мираж прекрасной жизни, достойных деяний, возможных возможностей, освящённый музыкой нечеловеческой, но слышимой человеческим ухом, музыкой зовущей и свободной, музыкой всех дорог, всего пространства – неохватного, как космос, и принадлежащего тебе, если ты захочешь, если ты сможешь, если выдержишь, сильный, слабый человек, услышавший невзначай на перекрёстке двух дорог музыку весенней прерии.
Когда солнце волшебно возродилось, набралось сил и ударило яркой короной из длинных протуберанцев по прохладе ускользающей ночи, перекрёсток спел последнюю из своих безоблачных нот.
Он замолк. Очнулись люди – двое мужчин, женщина и старик. Они очнулись, но не сразу вернулись обратно, в мир дел и сует. Медленно, как от наркоза, как от щемящего сладкого сна или погружения в мечту, они пришли из страны пения перекрёстка в страну собственного я, и нельзя сказать, что с радостью. Нет, они словно потеряли частичку судьбы – не свершившейся, идущей чуть-чуть впереди или рядом, которая могла бы быть, если бы не слово, жест или поступок, переиначивший путь; частицу судьбы, которая дала бы им то, что они искали всю жизнь – счастье. Ведь счастье – главное в жизни, каким бы оно ни было, что бы в себе ни заключало.
– Ну вот, – проговорил Лэкс. – Вот и всё. Он уснул. Устал. Ведь он ещё маленький.
– Полтора месяца, – механически уточнил Кескилль.
– Я никогда не чувствовала себя так... по-другому, – произнесла Мередит и нерешительно погладила траву возле себя. – Наверное, он живой. По-настоящему живой. Надо же... Сколько раз ездила по дорогам и никогда не слушала... не слышала... А вдруг все они поют?
– Да, – вдруг откликнулся древний Фланаган. – Он пока мал. И он поёт. Но бойтесь, когда он вырастет.
– Бояться? – переспросил Кескилль. – Перекрёстка бояться? Асфальта?
– Это больше, чем асфальт, – возразил Фланаган. – Ты сам только что слышал его.
– Ну, и чего же нам бояться?
– Бойтесь того, кем он станет, когда вырастет, и кем мы станем рядом с ним, – мрачно ответил Фланаган.
– Ах, какие страхи, – фыркнул Кескилль.
А Лэкс посмотрел на Фланагана и промолчал.
6: Автобуса не было...
Автобуса в Гуалтиеро не было ни завтра, ни послезавтра, ни неделю, ни две, но старик не умирал, наоборот, он окреп и словно помолодел. Мередит радовалась за него и за себя. За себя потому, что ей нравилось жить здесь, слушать по утрам пение перекрёстка и не волноваться от каждоминутных опасений, что Фланаган умрёт. Какое счастье, что он не умирает!
– Молодец, старик! – одобрил Лэкс, в очередной раз подсаживая Мередит в джип, в то время, как её подопечный влезал в машину с другой стороны без посторонней помощи.
– Это его поющий перекрёсток воскресил, – сострил громкоголосый гном Кескилль, заводя мучимый кашлями мотор.
И вот они едут тёмным ранним утром к перекрёстку, слушают пение, открывающее дали, а потом, молчаливые, просветлённые, получившие силы, уезжают обратно в деревню Новая Мукерама, где их ждёт с роскошным завтраком терпеливая Гроскарола.
Однажды Кескилля осенило:
– Слушайте, ребята, а почему мы сидим на голой траве, а, понимаешь?
– Разве трава голая? – спросил Фланаган.
– Ну ладно, старик, – поморщился Кескилль. – Не будь умнее, чем родился. Давайте-ка сделаем там скамеечку. Посидим... По крайней мере, не простудимся. Гроскарола! Гроскарола!!!
– Чего тебе? – отозвалась Гроскарола из дома.
– Где там у тебя доски, гвозди, молоток, краска, кисти и выпивка? – перечислил Кескилль, довольный своей идеей.
– Сейчас поищу, – пообещала Гроскарола, явившись из чрева дома на белый свет.
Пока она искала, между четвёркой одержимых разгорелся спор: нужна ли скамейка на перекрёстке?
– Почему нет? – вопрошала Мередит у Лэкса. – Это же удобно: сидишь на скамеечке, никто по тебе не ползает, и земля не пачкает.
– Да, – саркастически соглашался Лэкс. – Прямо как в театре – сиди себе, лижи мороженное и слушай пение перекрёстков! Как обыденно, ха-ха.
– Перекрёсток должен быть свободен от насилия наших рук и – от всех других и всегда, – тихо, но веско поддерживал его Фланаган. – Первый же гвоздь раздерёт его горло. И что-то случится.
– Да, случится, – бурчал Кескилль. – Простудимся мы, вот что случится.
И скрещивал возмущённо руки на груди.
– Утром холодно, – убеждала Мередит упрямцев, – и легко простудиться. А вы, мистер Фланаган...
– Ничего, не умру, не надейтесь! – уверял Фланаган.
– Ужасно! – наконец всплеснула руками Мередит. – Им предлагают удобства, а они артачатся! Кескилль, давайте построим скамейку вдвоём, а они пускай сидят на мокрой траве и мучаются, и пожалуйста.
И они – Кескилль и Мередит – сколотили скамейку со спинкою, и было это после полудня.
Флегматичная Гроскарола, нашедшая им, по выражению Лэкса, «орудия убийства», удостоилась со стороны мужа и Мередит поцелуя и благодарности, а со стороны Лэкса и Фланагана – осуждающего молчания. Впрочем, ни на то, ни на другое мудрая Гроскарола не обратила особого внимания.
На следующее утро, в ранний час, когда светлеющая полоса горизонта подкрасила розовым облака, у поющего перекрёстка снова сидели четверо. Двое из них царили на белой скамейке, а двое – на мокром тёмно-оранжевом песке с редкими кустиками травы. Время пришло петь и слушать. И пение вернулось, как возвращается вода на небеса, а солнце – после ночной разлуки.
Оно звучало так же сильно по духу, как и вчера. Может быть, даже яснее и красочнее. Нота лёгкого удивления появилась в нём – из-за чего?..
Нет-нет, никак не из-за скамейки... Скорее всего, он впервые почувствовал зрителя, ожидающего зрелищ.
7: Забыли дорогу...
– Наверное, автобусы забыли сюда дорогу, – предположила Мередит, не в силах сдержать иронию.
– Наверное, – покладисто согласился шоколадный кассир и скрылся за дверью закусочной с вечной табличкой «Обед».
«Какие они здесь все спокойные... томные... неторопливые... – лениво думала Мередит. – Никому ничего не надо... И ладно! Расслаблюсь... подожду немного... пару деньков... неделю... две... Всё равно в Гуалтиеро нас ждут не с такой уж большой радостью, чтобы добираться туда пешком... а автобусы не ходят. И по утрам мы наполняемся жизнью на целый день. А вот если бы мы целый день наполнялись жизнью для одного единственного утра!.. Надо бы сделать крышу у скамейки. И столик. Чтобы, например, в дождь позавтракать без помех... под сказку не слышанного... Кескиллю это понравится. А вот Лэкс и Фланаган, конечно, заартачатся. Это в их репертуаре. И как это Лэкс мог мне нравиться! Смешно».
Действительно, и стол, и крыша на четырёх столбах вызвали яростное негодование Лэкса и Фланагана. А Гроскарола только плечами пожала. Такая же невозмутимая, как и шоколадный кассир.
Теперь на перекрёстке стало цивилизованно. Так цивилизованно, что Лэкс не переставал ругаться, а у Фланагана болела голова; он даже снял свою неизменную шляпу с когтями, чтобы она не сжимала лысый череп.
– Вы погубите его, – сказал Лэкс. – Он научится страдать.
– И вырастет, – морщась от боли, продолжил Фланаган.
– Ну и что – вырастет? Подумаешь, дела! – фыркнул Кескилль. – Это ему на пользу только пойдёт. Страдание придаёт ... э-э... глубину в искусстве.
Его бас покорил Мередит, и она перестала колебаться.
– Да, так заведено, – поддержала она, примирительно улыбаясь. – Самые великие произведения продиктованы... – она запнулась, поперхнувшись банальностью слов, и поправилась: – Рождены страданием, дискомфортом. Сумасшествием ещё.
– Но он не человек, – обронил Лэкс с ненатуральной небрежностью. – И вообще. Вы заметили, что перекрёсток начал петь не только по утрам?
Оседлав велосипед, Лэкс уехал в Новую Мукераму, не дожидаясь ответа.
А перекрёсток пел. Свет в его музыке тускнел. Так тускнеет от сомнений лицо влюблённого или от коварной воды – светлое зеркало. Кескиллю понравилось изменение тона. Он подумал, что в нём – признак возросшего умения перекрёстка баловаться со звуками, гармонией и шумовыми эффектами. Лестно, когда это происходит на твоих глазах; как детство будущего гения или министра...
Кто знает, а вдруг мировая слава поющего перекрёстка – а Кескилль был убеждён, что чудо дорог недолго останется во владении четырёх слушателей (по крайней мере, Кескилль сделает всё, чтобы о перекрёстке стало известно повсюду, а он человек энергичный, предприимчивый) – так вот, вдруг мировая слава уделит и ему кусочек ма-аленькой сла-авушки... вечной. Мол, открыл, стоял у истоков... А то, что перекрёсток поёт не только по утрам – а когда, интересно, он поёт? – абсолютно неважно! Кому какое дело, а? Пусть он поёт хоть сутки за сутками, разве это плохо?
Фланаган сидел на мокрой траве и тоже думал о своём.
Вот он старый, замшелый девяносточетырёхлетний старик, которому давным-давно пора в гроб, а он всё чего-то пыжится, пытается кому-то доказать бесполезные вещи; бесполезные потому, что никому не нужны. Например, то, что скоро перекрёсток начнёт думать. А о чём? О том, что он делает в месте, где ему мешают петь, мешают жить, мешают впитывать в себя музыку неба и солнца...
Господи, разве можно такое хрупкое чудо заковать в цепи скамеечек, крышечек, столиков... а потом, естественно, и лотков с дешёвенькими товарами, закусочной, автозаправкой, и рекламой, рекламой, рекламой... праздными людьми, в чьих душах нет ничего, кроме любопытства и жажды комфорта... Нет ничего, и не родится после рассвета, когда просыпается перекрёсток. Потому что чудо, как дешёвый товар, – будет продаваться. А то, что куплено – за деньги или уступки себе, другим, другому – никогда не разбудит спящую душу. За чудо иная цена. И она дороже бумажек с водяными знаками, которые так уважает Кескилль...
А мы... чем мы будем платить? Чему буду платить я, Фланаган, за великое откровение в конце жизни? Сейчас я ничего, бегаю так, словно помолодел – лет сорок долой... уже и умирать не хочется... мерещится, будто я и пользу какую могу принести... Или только мерещится?.. А что же случится потом? Потом, когда он вырастет? Кто знает, может, смерть окажется слишком малой ценой. Всё равно, я сумею заплатить.
Так думал Фланаган, пока пел перекрёсток.
А Мередит не думала так сложно. Она слушала горько-сладкие звуки, а про себя вычисляла, как красиво можно было бы здесь всё обставить! Насадить деревья, кустарники, цветы на клумбы, проложить дорожки, посыпать их беленьким песочком, поставить скамеечки для уставших, для влюблённых, для слушателей... вырыть бассейн с холодной водой, прозрачной, как в роднике... и пригласить продавцов соков и мороженного... Нет, здесь так здорово можно всё обставить! Ах, как здорово! Уютно, комфортно!
Мередит сидела на скамейке и представляла себе прекрасный оазис, поющий по утрам... и не только по утрам, говорил Лэкс? Тем лучше. Поющий весь день, всю ночь, в засуху и в сезон дождей, всегда поднимающий настроение, убаюкивающий и веселящий! Чудесно, чудесно!
Мередит едва не захлопала в ладоши. Она никуда не поедет. Зачем ей Гуалтиеро? Ах, да – Фланаган... Но он так поправился, что не скоро засобирается на покой... Конечно, пусть живёт долго-долго... чтобы не ехать в Гуалтиеро. А перекрёсток пел, и небо хмурилось, хотя до сезона дождей было ещё далеко.
8: Когда они вернулись...
Когда они вернулись, Лэкс сидел на пороге и, сдвинув на лоб шляпу, посасывал сигаретку.
– Ого, Лэкс! – пророкотал Кескилль, успокоив дребезжаще-молящий джип. – С какого коня ты грохнулся, что вернулся к «проклятому туману», а? Мередит, ведь он на спор целых полгода не курил! Гроскарола! Обед готов?.. Припозднились мы сегодня с Мередит.
– И правда, – удивилась Мередит. – Я и не заметила!
Фланаган хмыкнул, выбираясь из джипа.
– И долго пел... перекрёсток? – с паузой спросил Лэкс.
– До сих пор и пел, – огрызнулся Кескилль. – А что? Гроскарола!!!
– Обед готов! – прокричала Гроскарола, высунувшись из окна кухни.
– Ох, я и проголодался, – с довольным смешком сказал Кескилль. – Завтра надо взять с собой и обед.
– Ох, ты и бездельник, – тем же довольным тоном передразнил Лэкс. – Кушать хочется бездельничку? Да не просто так, а чтоб перекрёсток пением обслуживал, помогая пищеварению?
Он сидел на пороге и не собирался менять позу. Сигаретка в уголке его рта обрастала пеплом.
– Лэкс, какого чёрта ты ко мне пристаёшь? – с готовностью взорвался Кескилль. – Что, травку не поделил?
– Ага, травку, – сухо отозвался Лэкс, не двигаясь. – Лучше бы я не сажал тебя на травку, Кескилль, когда запел перекрёсток.
– Да, спасибо, босс. Президент дорог, – съязвил Кескилль. – Твой он, что ли, перекрёсток? Он ничей. Зато мы можем славно заработать...
Фланаган уселся рядом с Лэксом и протянул ему морщинистую руку.
– Я с тобой, – сказал он.
– Хорошо, – лаконично ответил Лэкс.
– У вас что... союз? – ахнула Мередит, всплеснув руками. – Оппозиция? Но почему? Для чего? Мы что, враги вам? Что мы сделали плохого?
– Перекрёсток поёт не только по утрам! – обвинил Фланаган.
– Ну и что? – пожала плечами Мередит. – Во-первых, это великолепно, во-вторых, мы тут совершенно ни при чём.
– Скамеечка виновата, – подсказал Кескилль. – И столик.
– И крыша, – добавил Фланаган серьёзно.
– Сумасшествие какое-то! Чепуха! Че-пу-ха, вот дела, понимаешь! – сплюнул Кескилль.
Взяв сигарету кончиками пальцев, Лэкс раздавил её о порог.
– Только брось, – предупредил Кескилль.
Лэкс спокойно положил раздавленную сигарету на свою шляпу.
– Дело в мусоре не возле твоего дома, а в твоей голове, – проговорил Лэкс.
В его голосе звучала не насмешка – грусть.
– Ты послушай меня, Кескилль!
Он резко сдвинул шляпу на макушку и подался вперёд. Взгляд его ярких синих глаз вонзился в чёрные очи гнома.
– Скоро перекрёсток перестанет петь. Он начнёт думать. И тогда нас ждёт катастрофа: разве ты знаешь, о чём он подумает? Что вообще может подумать перекрёсток? А вдруг он подумает... о смерти?
– Да пошёл ты... Что сделает людям какая-то асфальтированная дорожка?
– Она сделала, Кескилль, – сказал Фланаган.
– Ну, пела, ну и что тут такого, не понимаю, – неохотно проскрипел Кескилль. – А смерть-то тут при чём, а? Что он, землю выворотит? На дыбы встанет? В небо умчится? Бросьте вы!
Мередит вздохнула неуверенно.
– Кескилль... а если они... правы? – спросила она. – И тогда мы с вами – настоящие преступники.
На пороге возникла полногрудая Гроскарола. Она посмотрела поверх шляп сидящих перед ней Лэкса и Фланагана на озадаченные лица мужа и Мередит и тоже озадачилась:
– Обедать не будете, что ли?
В полном молчании она вгляделась вдаль, на дорогу.
– Ну, вот, – спокойно сказала она, обращаясь к Мередит. – Теперь вы уедете в Гуалтиеро: автобус идёт. Завтра с утра и отправитесь.
И она удалилась.
9: Ночь выдалась тревожная...
Ночь выдалась тревожная: налетели тучи, обрушили ливни, холод и ветер. Дом Кескилля и Гроскаролы вибрировал тонкими стенками, угрожая рухнуть в любой момент.
– Никогда такого не было, – растерянно повторял Кескилль. – Никогда. Скажи, Гроскарола.
– Да, – неизменно подтверждала мулатка, а сама напряжённо вслушивалась в бунт стихии.
Обитатели дома сидели в тёмной комнате, притихшие и ожидающие прихода страха и возмездия от явления, которое возникло тогда, когда возникло, и которое решило исчезнуть тогда, когда пришло для этого время.
Гроскарола неожиданно оглянулась на гостей её дома и медленно произнесла:
– Слышите? Музыка... В такую бурю!
– Я не слышу, не слышу, – нетерпеливо и с завистью сказал Кескилль. – Как ты можешь слышать, а? Скажи, пожалуйста!
– Разве вы не слышите? – спросила Гроскарола.
– Нет, – покачал головой Фланаган. – Мы уже не слышим.
– Он уходит! – крикнул Лэкс и сжал кулаки. – А мы даже не слышим его прощальную песню!
– Его ликующую песню, – мудро поправил его Фланаган. – Ведь он уходит.
– Давайте спать, – удручённо пробормотала Мередит. – Завтра нам ехать.
– Давайте спать, – согласился Фланаган и снял с лысого черепа ковбойскую шляпу с жёлтыми медвежьими когтями по тулье.
Они ушли. В комнате до зари не сомкнули глаз Лэкс и Гроскарола. Гроскарола слушала пение перекрёстка, а Лэкс смотрел на её лицо.
10: Солнце встало...
Солнце встало, как всегда, с чистого востока. Ночной ливень истощил тучи, и они поспешили покинуть негостеприимные небеса. Мокро. Дождь прибил пыль. Но свежесть омытой земли сохранится недолго – едва до полуденного зноя. Впрочем, до полудня автобус уже доберётся до Гуалтиеро и, может быть, память обо всём испарится так же, как влага под беспощадным жаром.
Лэкс, Кескилль и Гроскарола проводили Мередит и Фланагана до оранжевого автобуса, в который уже забрался перепуганный несвоевременной грозой шоколадный кассир.
– Ну, пока, – сказали они в голос.
Невесело посмеявшись, Мередит и Фланаган забрались в автобус. Когда он тронулся, трое оставшихся помахали им руками. В пыли прикорнула старая шляпа с когтями, которую забыл Фланаган.
Лэкс, не глядя на Гроскаролу, сказал вполголоса:
– Странно: под утро дрожала земля.
– Да, Лэкс, – кивнула Гроскарола. – Странно: в прерии – землетрясение.
11: Абсолютно голо...
– Говорю тебе, Гроскарола, абсолютно голо! Каменистая пустошь и всё! Четыре дороги сходят на нет в землю и камни и нигде не пересекаются! Не веришь? Ты – не веришь?!.. Спроси у Лэкса, у Лэкса спроси, понимаешь!.. Проклятье. Фланаган помер... Как приехал в Гуалтиеро, так сразу и помер. Шляпу-то его ты сохранила?.. Выброси, слышь?.. Охо-хо, опять надо дороги соединять, не было забот... Только... запоёт ли он, новый перекрёсток, как ты считаешь, Гроскарола?
Мы напрасно думаем, что дороги должны служить.
