Te Mn O Ta

Родился он с песнями в травном одеяле, сразу же поверил в богородицын покров. Но рос он в ученой небывалой среде.

Светлый, рыжий, красивый мальчишка тосковал о розовом небе и голубиных облаках, пока родители пытались обладать составом, в который входят предмет, теория и гипотеза, метод и факт, описание эмпирического материала.

Смерть ему не страшна, не верит он в казни и пытки. Этот светлый мальчишка с невинной улыбкой полюбил мир и вечность, пока родители глупо осуществляли неосмысленную деятельность, чтобы сформировать научную картину мира.

Кудрявый и веселый вел он тайно спор с тайной бога, пока родители утверждали, что объективного знания не существует, но при этом тщательно оглядывались по сторонам, переходя дорогу.

Он учился своим сердцем беречь звуки яркого солнца, проникающего в тело его. Любил он приятное дыхание стихов, пока родители существовали в жизни его как благородные газы: без цвета, запаха и вкуса…

***

Вот он сейчас, «отважный и гордый герой», только душа вся в крови. Сильная боль в мальчишеском сердце съела его. Нет больше сердца. Есть почерневшее лицо с голубым кривым ртом. Рядом «несчастный» стонет и плачет.

— Ну что же? Ты расскажешь всю правду, или мне продолжать в том же духе галстук накидывать на шею твою? Не знаешь… А знаешь, что будет, если соединить Теллур, Марганец, Кислород и Тантал? Мычишь… Я не всегда был таким уродом. А знаешь, что со мной случилось? Я по глупости прошел мимо и не заметил в тайный час, что в елях – крылья херувима, а под пеньком – голодный Спас…

***

Не заметил! Этот мальчишка мечтал о другом, о новом! Мечтал вечером синим, вечером лунным, что услышит клич канарейки о ромашке. Пел песни для луны о синем счастье. Но все пролетело… далече… мимо… Сердце остыло. Выцвели очи.

***

— Я жду! — крикнул «отважный и гордый герой».

— Все мы обмануты счастьем. Я ничего не скажу, так как сам не знаю правды, — ответил «несчастный».

— А ты стойкий. С металлическим сердцем. И душа серебристо-белая. Два часа я разбиваю грудь твою, но нет ни тревог, ни потери. Только чувствую я, песнь ты напеваешь про себя, по глазам вижу. Успокаивает тебя…

— Только нет уже сил вторить песне этой. В голове болотный бродит омут. Я не знаю правды…— простонал «несчастный».

«Отважный и гордый герой» схватил «несчастного» за лицо, постепенно надавливая на челюсть, и вскричал:

— Какая боль! Какая жалость в этом блеске глаз! Не обманывай меня, Сфалерит несчастный. Знаешь, что сейчас будет хорошо? Выбивать из твоего тела накаляющую песню.

И он ударил его по лицу. Кулак болел. Душа заныла. Сердце вылететь хотело. Красный костёр окровил лицо «несчастного». Он с тоской угрюмой посмотрел в полутьму и едва проговорил:

— Я надеюсь… что завтра… земля упокоит меня навсегда… И исцеленный… я уйду… и забуду…

— Забудешь, мразь? Забудешь мрачные силы? Забудешь грубость мою? — зарычал «отважный и гордый герой» и с остервенением накинулся на «несчастного».

Но в камеру зашел «узкий человек» с длинным носом в нелепом костюме.

— Платонов! Хватит пытать его, до смерти же замучаешь. Так ничего и не узнаешь, — скомандовал «узкий человек».

Платонов посмотрел на «несчастного» своими синими страшными глазами и прошипел:

— Приемли жизнь, как первый сон!

— Идем! — выругался «узкий человек».

«Несчастный» дернулся на стуле, завыл истошно, насупил черные брови и отчаянно заорал:

— Даже если я обречен на долгие терзания, я все равно буду вторить той песне!

Платонов быстрыми шагами шел по узкому коридору, лицо его было одержимо тяжелой думой. Под дикий шум в голове он ворвался в свой кабинет и громко завыл. Стал копаться в медном шкафу и не заметил, как зашел к нему миловидный с черными кудрями и блестящими глазами человек и произнес:

— Платонов…

— Чего тебе надо, Курьянов? — резко ответил тот.

— Он опять ничего не сказал?

— Нет, — сухо ответил Платонов, — Но он знает. Знает правду. Не говорит. Слушает песню дождей и черемух в своей голове. Но правда не может вечно дремать, не может…

— Никак не привыкну я к твоей речи, — бледно заулыбался Курьянов, — Слишком поэтично, искусно.

— Давно пора относиться к этому наплевательски. Это старое. Мальчишеское. Я рано начал искать своей пылкой душой мрачные дни. Вот они. Эти мрачные дни… — угрюмо отозвался Платонов и напоенными горечью глазами посмотрел на Курьянова. — Ты еще что-то хотел?

— Нет. Пойду я, — и вышел.

Платонов налил коньяк, окунулся в кресло. Каким-то тайным цветом окрасились его глаза при виде черно-белой фотографии на столе. Нежная девушка лет двадцати, одиннадцатилетний мальчишка с кудрявой копной, а их глаза… Одинаковый взгляд, похожие мысли, вечный блеск. Не чужие. Брат и сестра.

Рыжик и Липа

Сухо повертел Платонов фотографию и вполголоса, как будто с кем-то, сказал:

— Все мы обмануты счастьем… Все мы обмануты здесь, даже этот «несчастный». Где же правда? Как обняться с правдой мне, чтоб узнать ответ? Научиться бы никогда не просыпаться…

И Платонов залился злым смехом на весь кабинет.

— Боже! А эта песнь далеко от меня, и тщетно душа моя рвется к ней.

Опрокинул горячий коньяк в свое горло.

— И зачем? Зачем? Зачем я так рано начал летать?

***

Холодно. Свистит ветер. Рыжий мальчишка в оранжевом свитере глядит грустным взором на неласковое море, ждет улыбчивых дней. В руках у него тетрадь элементов нелюбимых и неизученных. Мысли его путает синий ветер и навевает ему теплую больную грусть.

— Элемент побочной подгруппы… — задумался мальчишка, — седьмой группы… четвертые (а бывают ли такие?) периоды… когда к словопреньям не тянет, и кажется, в рот набери воды, а глубже молчанье не станет…

Заулыбался мальчишка, но тут же изменился в лице:

— Нет, это все не то! Это все потом! Сейчас другое!

Немного погодя, он снова стал повторять нервные звуки:

—…четыре с кубической, одна с тетрагональной кристаллической решеткой… в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой… Нет! Мне не нужно сейчас дыхание стихов! — закричал мальчик.

Темные тени обеспокоили его лицо, которое стало хуже смерти. Глаза наполнились жутью, ветер резал без того всклокоченные и наполненные адским огнем волосы. Листки тетради издавали бестолковый шум, где-то странный голос в голове будоражил разум. Нашептывал рыдания и страдания!

— Рыжик!

Звуки яркого солнца проникли в тело мальчишки, его бирюзовые глаза наполнились счастьем и болью. Нежный тающий голос женщины ласкал его слух.

— Рыжик! Скоро солнце и тебя согреет…

На берегу уже Платонов, красивый и сильный, с медной копной волос и циановым цветом глаз. Сердце его и стонет, и ликует.

— Боже мой! — горько заплакал он. — Я до сих пор не понимаю, почему так скоро осыпались белые цветы? Скажи!

— Канарейка кличет ромашку! – напела она.

Яркий свет разрывает эту страну на мелкие осколки. До чего же доводит больной разум и утомленное сердце…

***

Проснулся он с диким криком, сердце рвалось из груди, синий пот холодил его до смерти. Платонов посмотрел на часы в темном углу кабинета, которые каждый раз отсчитывали последний вдох и выдох. Он резко встал и направился к выходу. В голове его жуткой шум и гам, отчего кабинет перевернулся. Он вцепился в свои волосы, глаза прежде мрачно-синие стали наливаться красным вином, и он заорал громким и зычным голосом. Кабинет истлевал в едком дыму голубом, и он проникал в уши, глаза, рот, нос Платонова, заполняя его и без того обожжённую душу и разум.

— Платонов!.. Платонов, мать твою! Очнись, приди в себя!

Платонов открыл глаза, осознавая, что кабинет все такой, как был тогда, тот же стол, тот же шкаф, те же часы, фотография, только «узкий» человек склонялся над ним и злобным искривившимся ртом кричал:

— Платонов! Очнись, сукин ты сын!

— Тихо… Тихо… — прошептал Платонов, — Перестань кричать, уже светает в сознании моем…

«Узкий» человек помог ему встать и усадил в кресло. Платонов больной теплой грустью начал бессвязно бормотать, а тем временем «узкий» предложил ему коньяк.

— Нет! Мне не нужен этот могильный эликсир. Я… — Платонов снова схватился за голову и застонал, — Мне необходимо поговорить с Цветковым.

— Как ты можешь в таком состоянии проводить допрос?! — завопил «узкий» человек.

— Я не проводить допрос! — возразил Платонов, — Мне необходимо поговорить.

«Узкий» человек уставился на него пустым взглядом и прошипел:

— Я не понимаю, зачем ты гонишься за какой-то правдой? Ты изводишь себя этим!

— Будет правда – будет успокоение, — строго проговорил Платонов.

«Узкий» отворил дверь кабинета и закричал:

— Эй! Ты! Цветкова на допрос! Сейчас же! — повернулся к Платонову и покачал головой. — Найди поскорее правду! — и стремительно вышел.

Платонов тихо улыбнулся, на глазах выступили слезы.

***

О чем, о чем он думает? Что сейчас бередит его душу? Чем занят его разум? Он направился за правдой. Он чувствует, что именно сейчас все свершится. Главное, не поддаться страху, не уступить!

***

— Здравствуй, Цветков.

— Думал я, что у тебя в голове непроглядная бродит тьма, но я ошибался… — высказал Цветков, пристально вглядываясь в потемневшие глаза Платонова.

— Я не герой, не герой, не герой… — шарманил Платонов, — Потерять силы, свободу, семью… Кто я?

— Ты – человек, как и все мы. Ты потерял равновесие, как и многие люди, — он тяжело вздохнул, — Послушай, это все не кости. Это все можно прожевать и выплюнуть. Если не завтра, так после… Не после… Так после опять… Я сам познал это!

— Твое сердце вынесло это тройное испытание. Даже сейчас ты ведешь себя как Титан, легкий и прочный, а я ничтожный бог. Мое сердце стонет.

— Ты признаешь свое сердце! Ты чувствуешь! Ты не ничтожен! Я знаю тебя с детства! Ты родился со стихами, со светом внутри, у тебя всегда было свое мнение…

— Боже, — перебил его Платонов, — Даже после того, как я выбивал из тебя душу, уничтожал тебя, ты до сих пор считаешь меня другом?

— Я никогда и не думал, что ты мой враг. В этом поганом мире ты своей душой человеческой спасал всё. Я люблю в тебе старого друга, и готов в час несчастья прийти к тебе на помощь… Но ты отверг меня…

— Несчастье – моя подруга, она всегда со мной…

— Но эгоизм – твой враг! — крикнул Цветков, — Когда я предлагал тебе помощь, ты отказался, аргументируя тем, что ты бог и сам справишься с этим. А затем ты ворвался в мою жизнь, которую я собирал по кусочкам после того, как меня лишили силы, как я потерял свободу, как меня разлучили с ней! Они всеми средствами вычеркивали ее из жизни. Вычеркивали любовь! Я любил Липу. Я до сих пор слышу ее запах волос, чувствую ее дыхание, слушаю нежный голос…

— Я не слышу ее голоса… Как ты… Каждый день… — с отчаянием прошептал Платонов.

— А ты когда-нибудь пытался услышать, друг мой? — спросил Цветков.

— Всегда. Я всегда пытался его услышать, ласковый и заботливый. Она для меня была не просто сестра… Она заменяла мне мир… Глухой и темный мир. Полный страдания и боли. Она защищала меня. Всегда давала мне делать то, что я хочу. Протестовала родителям. Слушала мои стихи, песни, мысли, чувства… — Платонов нервно встал, на глазах выступили слёзы, — А потом её не стало. Нет её, нет и меня. Я не смог противостоять. Я стал не тем, кем хотел быть. Мои стихи…

— Вспомни их! — воскликнул Цветков.

— Не могу. Я не помню. Сжег их, — грубо ответил Платонов.

— Нет! Ты не сжег их в сердце своем!

Платонов посмотрел на него усталым взглядом. Перед Цветковым сидел другой человек: разбитый, сломленный, потерявший веру. Но глаза его наполнились каким-то огнем, что-то взыгралось внутри.

***

«Я слышу запах чая дивный,

Гляжу туманно на окно,

И смех, порывистый и нежный,

Влетает в сердце заодно —

Оно поет как канарейка,

Что кличет в чаще неземной,

Ромашку ищет чародейка,

Что в доме на холме крутом.

О счастье! Как слабо оно,

Невидимо для злого глаза,

И как цветно оно и властно

В душе! с распахнутым окном»

***

— Открыл ты мне глаза, что в мраке долго прибывали, — с невероятной свободой сказал Платонов.

— Не я открыл, ты сам сделал это…

Платонов встал и стремительно заходил по помещению.

— Уходи! — спешно проговорил Платонов, — Уходи, прошу. Расстанемся друзьями. Прости меня… Я идиот.

— Теперь я вижу цвет твой истинный в глазах.

— Эй, вы там, за дверью! Отпустите господина Цветкова, — выкрикнул Платонов, — Уходи, как солнце прячется за тучи.

Цветков остановился возле двери, его лицо было задумчиво, глаза печальными. Пшеничные волосы потускнели и как будто умерли. Всё тело бестолково ныло, а душа пыталась докричаться. Он что-то хотел сказать, но его губы задрожали, превращая слова в непонятную нелепицу.

— Прощай, Саша. Пусть мое любимое божественное солнце греет тебя, — проговорил Цветков и ушел.

Тот тепло улыбнулся:

— Божественное…

Платонов шел по коридору, не разбирая дороги; руки, находящиеся в постоянном напряжении, стали легкими. Манящая улыбка не сходила с его лица, а в глазах образовалась таинственная бездна.

— Ты его отпустил! — воскликнул Курьянов, — Значит… — немного смутился он, — Значит, он все рассказал?

— О небо! Молодость сулит нам много разных огорчений! Душа кипит, поёт, летит и жаждет скорых объяснений! — продекламировал Платонов, крепко обняв Курьянова.

— Я не понимаю… — нервно улыбнулся Курьянов.

— Что они с тобой сделали? — изумился Платонов, — Ты молод, красив, умен, а ничего не чувствуешь! Уходить тебе надо отсюда.

— И куда же я пойду? Это… — испугался Курьянов, — Глупо…

— Глупо быть никем! Глупо быть ничтожным! Глупо думать как все и не иметь своего! Вот что глупо! — обозлился Платонов, — Послушай своё сердце, оно подскажет… Должно, по крайней мере, подсказать.

Курьянов выглядел как несчастный щенок, которого выбросили на улицу.

— Я… я з-занят, — заикнулся он и мигом полетел по коридору.

«Дурак», — подумал Платонов.

Он зашел в свой кабинет, зеленый и без окон, было невыносимо душно и тесно, пахло древесиной. Стал собирать свои вещи, раскладывать по алфавиту книги, протирать пыль, запирать все шкафы и шкафчики.

Фотография… Только фотография была на столе. Как призрак прошлого она не покидала его. Эти двое на фото смотрели на него. Ласково и с надеждой.

— Мне больно… — стиснув зубы, проговорил Платонов, а затем улыбнулся — И легко… Печаль моя светла…

Саша вытащил из верхнего шкафчика револьвер, новенький, еще ничего не знавший. Он долго смотрел то на фото, то на револьвер. Руки его дрожали, а тело наполнилось нервной мелодией.

А затем он прошептал:

«Снилось мне хождение по воде, по радуге, по облакам;
Снились мне мои друзья, прохожие, чужие;
Снилась мне моя мечта, природа, красота;
Снился мне мой милый друг, давно уж позабытый;
Снилось многое: чудесное, ужасное...
А сейчас не снится ничего:
Ни солнце, ни моря, ни океаны,
Ни блеск, ни радость, ни разочарования -
Не снится ничего!
Ничего не снится...»

Звонкий выстрел револьвера. И желанный сон…