Осколки звуков

— Куда прёшь! 

Барабанные перепонки рвёт громкий гудок машины, и я, сорвав с себя наушники, в которых Ларс Ульрих продолжил отыгрывать сумасшедшие барабанные ритмы, бросаюсь к финишу «зебры». Наконец достигаю безопасной зоны и облегчённо выдыхаю. Водители в апреле всегда беснуются!

Позади остаётся гудящая на все лады дорога, а я лавирую между вечно болтливых людей. Я их очень понимаю: за зиму мы накапливаем столько невысказанных слов, что как раз к апрелю мощность их потока достигает апогея. Также, кажется, происходит и у птиц: они, подобно людям, звонко переговариваются на кронах деревьев. Я люблю слушать мир вокруг себя, все уровни его звуков — от вкрадчивого шёпота до гама.

— Анна так увлечена своими мыслями, что совершенно не замечает свою дражайшую подругу, — раздаётся знакомый голос прямо около уха.

Я разворачиваюсь и набрасываюсь на Киру с объятьями. 

— Почему ты всегда так тихо крадёшься, а, Кир-ра! 

— Не теряю надежд довести тебя однажды до инфаркта, — и она с таким подозрительным прищуром улыбнулась сверкающими брекетами, что в её намерения можно было вполне естественно поверить. 

Толкаясь и перебрасываясь исключительно музыкальными шутками, мы двинулись к заднему входу Филармонии, где совсем скоро нам предстояло играть с оркестром на концерте. 

***

— Ну что, Анечка, готова взорвать зал своим соляком в конце «шутки»? — обернувшись, щурит глаза Флейтистка. 

— Да, Энн, — подключается к ней Кира, ставя свою гитару на ребро и придерживая её за гриф, — а то на репетициях Татьяне Васильевне вечно «не хватает» звука с твоей стороны. 

— Сейчас договоритесь до того, что вам заложит уши, — в тон им откликаюсь я с ухмылкой. 

Пока перед занавесом изощряется в пассажах какой-то скрипач-виртуоз, оркестранты должны успеть поставить себе стулья и пульты, разложить партии и найти нужные ноты в ворохе ненужных. И постараться сделать всё это бесшумно с инструментами наперевес. Особенно повезло в этом смысле мне со своим десятикилограммовым аккордеоном. 

Я застываю, наблюдая со спины, как Флейтистка открывает партию. Сердце колотится где-то в пятках. Её взгляд мгновенно падает на сложенный тетрадный лист в клетку, который я заботливо вложила в её партию, когда поблизости с грудой папок за кулисами никого не наблюдалось. Мне кажется, она мимолетно улыбнулась. Находчиво прячет записку в короткий рукав своего концертного платья, и в ту же секунду махровые шторы, отделяющие сцену от зала, раздвигаются. 

На протяжении первой композиции я находилась в таком мандраже от ощущения необратимости своих действий, что в конце забыла сыграть короткое соло. Правда, даже дирижёр этого не заметила, потому что тот отрывок был и вправду очень мал. Второе произведение было торопливым и весёлым. Это его Флейтистка назвала «шуткой». Оно разгонялось вскачь, раззадоривая меня своей быстротой. 

Я еле успеваю уловить секундный поворот головы Флейтистки и её горящий взгляд, мазнувший по моей фигуре. Он заставляет меня вспомнить, как на одной из последних репетиций она сказала, что здесь, перед кульминацией, на аккордах, мы должны вместе вздохнуть, чтобы звучать слаженно. Я смотрю вперёд на её собранные на затылке короткие волосы, волнистыми завитками выбивающиеся из причёски, смотрю, как она подносит флейту к губам, и по вздымающимся плечам и едва заметному кивку вижу вдох. Он встраивается в моё общее с инструментом дыхание, а следом за нами синхронизируется остальной оркестр. 

И вот он, пик громкости, когда за спиной раздаётся грохот ударной установки и я должна начать тот самый свой соляк... Гул в ушах... Всё обрывается. 

В ушах странный белый шум, похожий на благодарные аплодисменты... Но как же моё соло! 

А потом и вовсе тишина. Я не успеваю испугаться. 

*** 

В глазах проясняется мутная картинка. Я лежу на твёрдой поверхности, и на грудь не давит тяжесть аккордеона. Распознаю лицо человека, нависшего надо мной: Флейтистка. Обеспокоенно вглядывается в мои глаза, закусив губу, и беспрестанно озирается по сторонам. Когда я приподнимаюсь на локтях, тянет ко мне руки, пытаясь уберечь от падения. В одной ладони до побеления костяшек сжата флейта. 

— Что случилось? — должно вырваться у меня изо рта. 

Губы шевелятся, язык упирается в нёбо — но тишина. Кричу — и только вибрация в горле, будто говорю под водой. Я кричу что есть мочи, чувствуя, как напрягаются связки, но в ответ — только пульсирующий гул в ушах. Ладони сами собой хватаются за голову, пальцы впиваются в кожу — может, если сильнее надавить, слух вернётся? Глоток воздуха. В животе холодеет. Это не шутка. Это всерьёз.

Флейтистка хватает меня за плечи, заставляя обратить внимание на неё. Она прикладывает ладони к ушам и горестно мотает головой, а потом широким жестом указывает на жуткую неразбериху среди всех оркестрантов и людей в зале, в шоке толпящихся у выхода. Татьяна Васильевна ещё продолжала отыгрывать роль дирижёра и пыталась жестами успокоить музыкантов, но те в ужасе метались, как муравьи в растревоженном муравейнике, по сцене, то и дело задевая стоящий рядом со мной аккордеон. Виолончелист в углу судорожно дёргал струны, прижимая ухо к деке — тщетно, девчонки-домбристки сбились в кучку, некоторые плакали

Среди свирепствующей бури всеобщего непонимания и потрясения я замечаю Киру. Она сидела, сгорбившись над гитарой, её пальцы судорожно сжимали гриф. Глаза были расширены, губы шевелились — она явно повторяла что-то. Я взглядом сговорилась с Флейтисткой, и мы вместе подхошли к гитаристке. Когда я дотронулась до её плеча, она дёрнулась, как от удара током, и вцепилась в мою руку с такой силой, что кости едва не хрустнули. Глаза её поблёскивали от скапливающихся слёз. 

Внезапно до ушей добирается громкий гудок. Все рефлекторно поворачиваются к его источнику, которым оказывается баян в руках моей знакомой, баянистки из Академии музыки, стоящей близ дирижёра. Она жестом приказывает всем успокоиться и указывает в сторону закулисья, где находятся гримерки. Оркестранты пару секунд молчаливо переглядываются, ища поддержки в чьих-то глазах. Мои прохладные пальцы вдруг сжала ладонь Флейтистки, её блестящие зрачки призывали к действию. Я легко хлопаю по спине Киру, и наша троица первая делает шаг. 

Пока за кулисами нас не успело снести музыкальное стадо, я подхватываю со скамейки свою сумку и следую за Флейтисткой. Она держит меня за руку, а я держу Киру, и на этот момент нам достаточно лишь того, что мы здесь и сейчас есть друг у друга. Пробудившись от туманных мыслей, я сознаю, что мы очутились в гримёрке. Кира уже успела уткнуться в телефон, и потому Флейтистка смотрит именно на меня, указывая большим пальцем на замок на спине. Я подхожу, как можно быстрее помогаю ей с трудной задачей и отбегаю обратно к стене, на безопасное расстояние. Печальные глаза Флейтистки освещаются мимолётным весельем, а на лице появляется нежная улыбка. 

В мобильнике меня встречает туча сообщений и пропущенных от родителей. По содержанию писем я узнаю, что глухота накрыла не только Филармонию, но и Москву, куда мама и папа пару дней назад уехали в командировку по работе. Я телеграфирую обеспокоенным родителям плачевную обстановку у нас. Когда я уже лезу в новостные ресурсы, чтобы всё-таки разобраться в происходящем, на пол из рукава Флейтистки падает хорошо знакомая мне бумажка. Флейтистка, прижимая платье к груди, наклоняется за листком и бережно кладёт его в сумку. 

От тупого, но очень внимательного созерцания всех этих махинаций меня отвлекает тычок в плечо. Кира подсовывает мне свой телефон, на экране которого размещается переписка моей подруги и её мамы. В сообщениях Кирина мать приказала дочери поскорее выдворяться из Филармонии: она (мама) ждёт её на улице рядом с машиной. Открываю в телефоне наш чат в Телеграмме и быстро печатаю: «Это же так опасно! Прикинь, какой ужас на дорогах, если все оглохли...» 

Кира пожимает плечами и тоже принимается печатать: «Знаю. В любом случае, нужно к матери, а она уж решит». 

К этому времени Флейтистка успела облачится в лёгкую голубую рубашку и джинсы и теперь, любовно погладив свой инструмент, разложила флейту на составные части и поместила их в футляр. Затем она быстрым движением распустила короткие волнистые пшеничные волосы и встряхнула головой, чтобы они сильнее растрепались. 

Кивнув друг другу, мы строем выбираемся из гримерки. Ступенька за ступенькой по звонкому кафелю... Должно быть, сейчас на лестнице стоит грохот от наших шагов, а у меня лишь ощущение, что я бесплотное привидение. Рене Декарт как-то сказал, что если мыслишь, значит существуешь. Я бы поменяла теперь слово «мыслишь» на «слышишь». От этой идеи становится жутко, но страх какой-то притупленный. Я довольно спокойный человек, но по всем человеческим законам мне уже пора начинать паниковать. Похоже, у меня кровь плохо циркулирует и не добивает до мозга, и поэтому я всё ещё не осознала масштаба произошедшего ужаса. 

Гуськом пробираемся под турникетом: пропустить нас некому, так как охранник тоже, видимо, поддавшись всеобщей панике, покинул свой пост. С нами вместе на улицу вываливается ещё несколько участников концерта: два друга, играющих на балалайках в нашем оркестре, и целая кучка девочек из младшего хора, всё ещё одетых в полосатые платья. Ни одна из них не плачет, только большие белые банты трясутся от смеха. Для них, ещё не успевших сильно привыкнуть к миру, это событие — всего лишь нечто новое, что предстоит познать. Дети каждый день совершают открытия. 

Природа этим вечером хранила молчание. Ни дуновения ветра, только солнце неустанно светит, смеясь над всей нашей сходящей с ума цивилизацией. Примерно такого же уровня достигает и спокойствие Кириной матери. Она по очереди обнимает дочь, меня, а затем кивком здоровается с Флейтисткой. Не медля ни секунды, она показывает на экране своего телефона заготовленные вопросы: «Ты с нами? Тебя подвезти?» В ответ я качаю головой и не сдерживаю улыбку, после которой герои в апокалиптических фильмах обычно умирают. Несмотря на неопределённый посыл этой улыбки, Кирина мама заражается моим весёлым настроем и, дёрнув уголками губ, ещё раз порывисто заключает меня в объятья. Следом я зарываюсь в огненно-рыжие кудри Киры и очень стараюсь запомнить, как лежит её ладонь на моём плече. 

Они уходят. Я краем глаза замечаю, как Кира на полпути к машине последний раз оглянулась. Вдогонку печатаю ей сообщение, чтобы она обязательно написала мне по прибытию домой: мне действительно боязно за ситуацию на дороге. Вероятно, произошла уже не одна авария по вине потерянных в пространстве водителей. 

Флейтистка вникла в суть игры и преподнесла мне текст в своих заметках: «А ты куда? Где твои родители?» И, чтобы усилить эмоцию, изогнула тонкую бровь. 

«Родители в командировке, я одна в городе, — отвечала я в новой форме общения. — Подумала, вдруг вам будет одиноко, и решила остаться, не ехать». 

Я развела руками на её удивление. 

«Надо было ехать?» 

«Не знаю, Анечка... Я тоже здесь одна, родители в другом городе живут». 

«Пошлите. Сейчас ни на какой транспорт нельзя». 

«Куда?» 

«Куда глаза глядят. Пока глядят, — я изобразила на лице иронию. — А то, может, скоро тоже отключатся». 

На эту горькую шутку Флейтистка невесело усмехнулась, и мы двинулись. Я всё трусливо касалась её руки тыльной стороной своей ладони. Флейтистка не посмотрела на меня снисходительно, нет, в её взгляде скорее была плохо прикрытая жалость, когда она сама переплела свои тонкие пальцы с моими. Как бы я ни кичилась, она чувствовала мой страх. 

Ей, наверное, было жалко меня, потому что мне всего семнадцать и я ни черта в этом мире не понимаю, прожила так мало и так мало видела. А главное — так мало слышала. Ей жаль, наверное, что я не послушала все фортепианные концерты Рахманинова, в которые она влюблена без памяти... Ей жаль, что, возможно, я никогда и не смогу этими концертами восхититься. 

В уголках моих глаз собираются солёные капли, но я старательно душу в себе всхлип. Я хотела продержаться ещё немного, но эти дурацкие мысли тяжестью давят на плечи. Флейтистка сама ведь ещё такая молодая. Вон, только год назад Академию музыки закончила. И она ведь настоящий музыкант! Как выживут настоящие музыканты без звуков? 

Я задираю голову и упираюсь взглядом в бескрайнее синее небо. Оно, безмятежное и равнодушное, отводит взгляд, обозначая свою непричастность. Обнаруживаю в себе громадное желание плюнуть в небеса, чтобы сбить с них всю спесь. 

Флейтистка пытается поддержать меня, сжимая пальцами мою ладонь, но я не смотрю на неё. Я знаю, что снова наткнусь на этот самый пронзительный, сочувствующий взгляд, а он точно доведёт меня до позорных рыданий. 

Влажные глаза быстро обсыхают на вечернем апрельском солнце, а мы размещаемся на первой попавшейся скамье в сквере. В гроздьях сирени, нависшей над нашими головами, должны безумолку щебетать птицы. Вдыхаю запах весеннего цветения. Каждая весна для меня — эпоха Ренессанса. А этот апрель... ослепил меня ярко-зелёным светом. Его пронзительный луч добрался до чего-то такого в моём сердце, что до тех пор оставалось неприкосновенным. 

Перед глазами возникает ладонь Флейтистки, в которой зажат телефон. Пробегаю зрачками по учтивым строкам, похожим на официально-деловые статьи, написанные машиной. 

«Сегодня мы столкнулись с уникальной и тревожной ситуацией: у всего человечества в одночасье частично или полностью пропал слух. 

Что произошло? 

Учёные зафиксировали аномальный выброс плазмы. Обычно атмосфера защищает нас, но в этот раз волна совпала с резким ослаблением магнитного поля — будто щит Земли на миг рухнул. Частицы достигли внутреннего уха, повреждая волосковые клетки. Временный ли это сбой или необратимое повреждение — пока неизвестно. 

Уже сейчас учёные всего мира объединяются для изучения происхождения непредсказуемого поведения Солнца, а также для поиска способов восстановления слуха. 

Солнце не успокаивается. Новые вспышки класса X бьют по уже повреждённой магнитосфере. Прогнозы неутешительны: если активность продолжит расти, временная глухота покажется нам незначительной проблемой на фоне грядущих катаклизмов.

Но мы уверяем вас в том, что ни в коем случае не стоит отчаиваться. В эти сложные времена стоит объединиться и держаться друг друга...» 

Пластиковые слова поддержки мой мозг переваривать напрочь отказывается, поэтому я отодвигаю экран прочь. Что говорить, если моим несчастным извилинам, смазанным серым веществом, хочется отринуть и всё содержание этой статьи?

«Дурость какая, скажи?» — текст на экране, к облегчению, сменяется родным и человечным. 

«Какого черта солнце решило устроить такое зажигательное шоу?» 

«Решило выйти на новый уровень после магнитных бурь, которые меня, кстати, тоже мучали». 

Реплика заставляет меня прыснуть со смеха. Добивают играющие брови Флейтистки, намеренно старающейся меня подбодрить. 

«По моему скромному мнению, это внеочередной челлендж Мистера Биста». 

«Так тому и быть». 

Внезапно её брови вздрагивают, и Флейтистка, будто вспомнив нечто животрепещущее, о чем едва не позабыла, начинает рыться в своей сумке. Искомой вещицей, увидевшей белый свет совсем скоро, оказывается мятая бумажка, от появления которой в руках у Флейтистки моё сердце мечется от пяток к верхней стенке черепа, но в конце концов определяется с местоположением ближе к земле. 

С выражением детского искрящегося интереса на лице Флейтистка медленно разгибает потрепанный тетрадный лист в клетку. Она читает невыразимо долго, а я мысленно проговариваю свои приторные стихи. Она хихикает, запуская пальцы в пшеничные волосы от необъяснимого смущения от прочитанного, а у меня потеют ладони от стыда и своей беспомощности в том, что изменить уже невозможно. Дурацкое рифмоплетство, дурацкое вдохновение, снизошедшее на меня под влиянием флейтовой музыки, дурацкое, в конце концов, желание эксперимента и острых ощущений, покалывания в пальцах. 

Флейтистка смешливо заглядывает в мои глаза, ещё не успевшие скрыть смятение, и протягивает мне мои же сочинения. Я беру листок, решив оттянуть момент неизбежного признания в своём авторстве, невидящим взором скольжу по неровному почерку и романтичным метафорам, несущим одновременно много и нисколько смысла. Криво и наигранно усмехаюсь, чтобы она поверила в то, что этот текст и мне кажется нелепостью. 

«Пафосно, однако», — с готовностью реагирую на своё произведение искусства. 

«Так мило! Не думала, что достойна чьего-то сочинителтства... Это ведь авторское?»

Пальцы соскакивают с букв, подушечки покалывает, будто они наэлектрезованные. 

«Похоже. По крайней мере, я такого не слышала». 

Торопливо обдумываю, что же написать следом. Неужели всё вскроется так скоро? Не зря ведь я выдумывала эти витиеватые фразы, не зря в моей голове они сложились в рифмованные строки. Я доведу эксперимент до завершения и получу уникальную реакцию. Надеюсь, не взрывоопасную... Хотя это тоже было бы не самым скучным опытом. 

«Нравится? Эх, тайные поклонники», — растягиваю на лице лукавую ухмылку. Несколько месяцев в театральной студии не прошли даром. 

Флейтистка закусывает нижнюю губу, опускает задумчивые глаза на сжатый между пальцами листок и заправляет за ухо самовольно выбившуюся вьющуюся прядь. 

«Как можно отвергнуть такое очаровательное послание? — на лице мимолетно скользнула нежная улыбка. — Кто мог сделать это?» 

«Некто, в большой мере очарованный вашей игрой на флейте, — снова не имею силы сдержать ухмылку. — И вами». 

Пока моя личность сокрыта, имею возможность потешаться над её неловкостью. В то время как Флейтистка печатает ответ, я спускаю шторку уведомлений. Мама с папой ищут любую возможность вернуться домой, но с транспортом творится полный хаос: несколько авиакатастроф, тонущих крейсеров в океане и туча столкновений на дорогах. И это во всём мире. Что вообще можно говорить сейчас о транспортном сообщении? Мы застряли в тысячах километров друг от друга, и они, я уверена, просто сходят с ума от волнения за меня, семнадцателетнего подростка, который остался в городе один. В городе, где никто друг друга не слышит. 

Хочу, безмерно хочу, чтобы мамин мягкий голос успокоил меня, а папин манерно пошутил и пообещал, что всё будет хорошо. 

В своём длинном сообщении-расследовании Флейтистка увлечённо отмела половину наших оркестрантов мужского пола и обосновала свои решения. 

«А если это послание не от участника оркестра?» — предположила я, удивляясь собственной вредности. 

Плечи моей собеседницы поникли, и она, озадаченная, опустила упрямый подбородок на кулак. 

«А если это, предположим, это моя рыжая подружка-гитаристка?» — продолжала точить её камень уверенности своими каплями сомнения я. 

Она вскинула на меня зелёные глаза, поблескивающие любопытством. 

«Ты что-то знаешь?» 

«Знаю». 

«Это рыжая подружка?» 

«Это был кое-кто из аккордеонной группы».

Положение её рук, форму приоткрытых малиновых губ и выражение её глаз целиком и полностью можно было списать для картины с резонным названием «Замешательство». Меня же, с сомкнутыми в тонкую полоску губами, подрагивающими от напряжения и сжатыми в тугие кулаки пальцами и сплющенными веками, — для наброска «Отчаяние». 

«Ты мучила меня, чтобы сказать, что это тот длинноволосый пацан, который обычно сидит с краю и играет криво?» — вижу я, когда на свой страх и риск открываю глаза после тычка её локтя мне в бок. 

«Не угадали». 

Это был последний гвоздь в крышке моего гроба. Больше аккордеонистов в нашем чудесном коллективе не имеется. 

Я глупо улыбаюсь, глядя в её широко распахнутые глаза, устремленные прямиком мне в душу. Она роняет телефон с перепиской на скамью, а затем зачем-то сверяет каракули на бумажке и моё лицо. Ей всё ещё кажется, что это шутка. 

«Бросьте, неужели вы не знали, что являетесь воплощением флейты?» — сердце отстукивает что-то скоростное из ритмов барабанщика Металлики, растянутый до предела оскал на лице грозится лопнуть. 

«Это твои стихи?» 

«Я, будучи утонченной натурой, не могла их не написать». 

Она печатает что-то очень долго, стирает и пишет заново, и я решаю опередить её. 

«Там же ничего криминального. Ну да, очарована, ну, может, как дура... Но не более», — строю брови домиком и пожимаю плечами. 

Да, вместе домиком из бровей приходится строить ещё и дурочку, но уже из себя. Впрочем, в общем и целом я говорю правду. 

«Апокалипсис, полная глухота, Анечка решила поразить меня стихами... Я попала во Вселенную сюрреализма. Стихи красивые, правда я не совсем понимаю...» 

Не даю ей дописать. Просто сую в глаза экран со своим «не берите в голову». Она тотчас соглашается и, убрав телефон, тянется к футляру. Щёлкает застежками, вынимает флейту и, поднеся её к губам, принимает лирическую позу. Я неотрывно слежу за её парадоксальными действиями и почему-то боюсь шелохнуться. Вдох, сосредоточенные брови, плавный наклон корпуса вперёд... 

Конечно, у Флейтистки есть имя. Но здесь оно произнесено не будет. Ведь имя... Имена ничего не значат и почти не имеют ценности. А эта девушка в самом прямом смысле является воплощением инструмента, на котором играет. 

И совершенно невозможно не следить за тем, как Флейтистка разговоривает со своей печальной женщиной. Лишь она одна способна понять все её обиды и радости, одна Флейтистка выслушает всё-всё от своей флейты. Им, как самым близким на свете душам, не нужно слышать друг друга. Достаточно было того, что Флейтистка держит её в руках и извлекает из неё звуки, которые мне остаётся лишь представлять. 

По частоте прикосновений пальцев к клапанам я понимаю, что мелодия быстрая. Флейтистка торопится вместить в неё все эмоции от переживаемых событий, сбивших её с толку. Может, одним звуком она упоминает о моих смешных стихах. 

Как же всё это горько, несправедливо, бесчеловечно. А самое главное — я ничего не могу. Я полностью беспомощна и бесполезна! Даже если прямо сейчас я вижу, как дрожат губы Флейтистки и как непрошенная слеза отчаяния сбегает по её щеке, я остаюсь совершенно бессильной. 

Вокруг не стихает поток снующих представителей рода человеческого. Реки обезумевших людей огибают наш островок деланного спокойствия, которое больше походит на безысходность. Кто-то, краем глаза заметив иррациональное рвение Флейтистки радовать окружающих звуками вопреки всеобщей глухоте, на минуту останавливается и, с жалостью в глазах поджав губы, качает головой. 

«Бедняги, ничего у товарищей музыкантов не осталось, — думает сострадатель. — Потеряны и дизориентированы. Хватаются за инструмент, как тонущие — за спасательный круг. Только, к сожалению, круг ни к чему не прикреплён и только отсрочит неминуемое. Музыкант и инструмент совершенно одиноки в этом океане тишины». 

Провожая взглядом мужчину, на кончик носа которого были надвигуты квадратные очки с толстой оправой, только что остановившегося и с печальным пониманием осмотревшим сперва Флейтистку, а затем наткнувшегося на мой прямой взор, я таким образом попыталась спроецировать его мысли. Поглощенная в полной мере этими размышлениями, я обратила внимание на Флейтистку только в тот момент, когда мужчина в очках окончательно скрылся за углом Филармонии. 

Флейтистка, зажав основание инструмента коленями, а его голову — ладонями, долго смотрела на флейту и улыбалась. Улыбалась одними губами, не нарушая ту откровенность, что несло выражение её глаз, блестящих от хрустальных слёз. Потом она шмыгнула носом и запрокинула голову, пытаясь загнать соленую влагу туда, откуда она появилась, и стала неторопливо откручивать части флейты и складывать их в футляр. И в этом действе было столько же тоски и смирения, сколько любви. 

Я притронулась к тыльной стороне её ладони, а, когда она, вздрогнув, обернулась, вонзившись в меня взволнованными зрачками, я всем телом кинулась вперёд и порывисто её обняла. Носом беспросветно зарылась в её безумно пахнущие сладкой свежестью волосы и зажмурила глаза. И только чувствовала её подрагивающий подбородок на своём плече и теплые ладони, сжимающие ткань моей рубашки на лопатках. В этом мире, где каждый сегодня потерял, мы одни, только мы одни обрели. 

В кармане вибрирует телефон. Мы обе это чувствуем и нехотя выплетаемся из рук друг друга. Оказывается, это Кира написала мне, что они в целости и сохранности добрались до дома. Ещё есть сообщение от родителей: будут думать, что делать завтра, когда всё хоть немного успокоится. Но шторка уведомлений, по всей видимости, бесконечно длинна: похоже, каждый новостной канал из всех социальных сетей оповещает о том, что, по сведениям солнечных спутников, Солнце готовит новую атаку. 

Подняв глаза, по лицу Флейтистки мне становится ясно, что в своём телефоне она видит то же. А ещё тысячи сообщений о страшных катастрофах в воздухе, на воде, на земле и под землёй. Флейтистка резко замерла. Её пальцы сжали мой рукав так, что ткань натянулась. Внезапно она резко вдохнула — слишком глубоко, слишком шумно, как будто забыла, как дышать. 

— Ты…? — мои губы автоматически сложились в вопрос, но я тут же замолчала.  

Она не слышала.

Флейтистка отпустила меня, схватилась за грудь, пальцы впились в ткань рубашки. Лицо стали белее мела, губы задрожали. Она зажмурилась, закусила нижнюю губу, будто пыталась собраться с мыслями.  

Я прижала её ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала ровный ритм дыхания — вдох, выдох. Она слепо повторяла за мной, но её грудь вздымалась неровно, а пальцы дрожали, как струны после резкого аккорда.  

Спустя пару минут она отстранилась и провела ладонью по лицу, смахивая оцепенение. 

«Я выключаю интернет, — пишет она. — И пускай конец света будет неожиданным».

Безуспешно пытаюсь сглотнуть колючий ком, вставший поперёк горла. Конечно, она сразу пытается отшутиться, не успев даже до конца восстановить дыхание, пытается вести себя так, будто то, что только что произошло, мне приснилось. Но я ярко видела, как рушится её плотина, как через край бьют чувства, которые не смогла принять её флейта, я видела, как она задыхается от безумного страха. 

Успокаиваю тремор в руках. 

«Что ты играла?» — без разрешения перехожу на ты. Чего уж мяться после таких доверительных объятий, да и в стихах я использовала, конечно, «ты». 

«Представляешь, впервые сочиняла на ходу. Вдохновилась твоей поэзией», — она дерзко подмигнула, заставляя меня краснеть. 

«Жаль, я не слышала», — грустно кривлю губы. 

«Ничего, я обязательно тебе сыграю, когда всё наладится», — в глазах поблескивает сталь веры и отчаянной отваги. Её лицо от этого смелого взгляда становится ещё прекраснее. 

Вдруг я совершенно неожиданно замечаю, как её лицо целенаправленно приближается к моему. А потом... Это невозможно объяснить, а тем более описать, но её бархатные губы очень быстро и почти невесомо касаются моей щеки прямиком рядом с уголком губ. Флейтистка тотчас отстраняется как ни в чём не бывало и берет в руки телефон. Я так и сижу и, задержав дыхание, то открываю, то, как выброшенная на сушу рыба, закрываю рот, собирая толпящиеся в беспорядке мысли в адекватное предложение. Я даже вдохнула побольше воздуха, чтобы начать говорить, забыв что это — пустое сотрясание воздуха. 

«Ничего криминального... Вдруг через мгновение всё закончится? Я в своей жизни слишком мало экспериментировала». 

«Мои стихи всё сказали». 

Её глаза лучисто улыбаются мне. Теперь, когда солнце упало за горизонт, мне не светит больше ничего, кроме этой изумрудной зелени. И неважно всё, кроме неё. 

По переписке мы договариваемся двинуться в сторону моего дома, чтобы найти там что-нибудь съестное. Почему-то нам стало страшно заходить в разворованные магазины, а обитель Флейтистки вообще размещается на окраине города. О транспорте не шло и речи, а до моего дома как раз не слишком долго идти. Может, часа два от центра, где мы сейчас и находимся.

Сумерки. Неразборчивая поступь вдоль реки. Привыкаю к абсолютной тишине вокруг, ориентируясь лишь на зрение, обоняние и осязание. Зелёные глаза, часто встречающиеся с моей дымной серостью, музыкальные пальцы, переплетенные с моими неловкими. Апрель кончается. Мы — пока нет. Пока память о звуке теплится под рёбрами, пока ритм можно угадать по пульсу на запястье. Пока мы храним молчаливое упорство двух ладоней, сплетённых в темноте.