Чёрные воды Реки

Иногда я думаю о том, что Она сказала. Иногда мне видятся следы Её ярко-красной помады на зеркале. Она любила рисовать ей что-нибудь по стеклу, небольшие сердечки, птичек, ещё какую-то ерунду, порой на уровне глаз. Сейчас там только царапины и пыль. Сквозь них на меня смотрит уставшее отражение.

Иногда мне кажется, что Её вечно алое платье проносится по коридору, касается книжного шкафа и исчезает за дверью. Я накидываю шуршащую серую куртку и поворачиваю в замке ключ, открываю деревянную дверь, закрываю, поворачиваю ключ в другую сторону. Ежедневный ритуал прощания со старым каменным домом. Спускаюсь, закрываю ещё одну дверь, теперь куда более массивную, и меня встречает Река.

Тёмные воды Реки сегодня неспокойны. Они будто соревнуются с хмурым осенним небом, пытаются забрать себе побольше пространства, больше власти над городом, оторвать клочок небес. Я застываю, зачарованный движениями волн, их тяжёлыми перекатами, тем, как их языки пытаются облизать нижнюю часть моста, как каплям, это, кажется, удаётся. На старых камнях остаются следы, превращают серый камень в почти чёрный, с неровно очерченными краями тьмы.

Кто-то задевает меня плечом, выходя из подъезда, и я выпадаю из транса. Оцепенение не проходит до конца, но я иду по петляющим переулкам к своей цели. Цель, не лишённая азарта охоты, прячется за неприметной вывеской и выцветшей рекламой, но место для пряток всегда выбирает одно и тоже.

Внутри минимаркета почти никого. Холодные лампы мигают, усложняя работу тихо переговаривающимся сотрудникам. Из рыбного отдела неприятно пахнет тиной и безрадостной смертью ракообразных, но мне не нужно туда. Мне не нужно и туда, где я вскоре обнаруживаю себя рассматривающим ценники ножей. Я уже не первый раз оказываюсь у этой полки, сам не замечая. Тянет, как магнитом. Магниты вообще любят металл, вон и к одному из ножей в комплекте идёт магнитная точилка. На блестящем пластике красуется ярко-красный логотип какой-то японской фирмы. Японские, говорят, хорошие, по крайней мере, Она так говорила. Я продолжаю дырявить ножи взглядом. Лампа слегка жужжит и мигает - после третьей вспышки я не выдерживаю и хватаю нож вместе с точилкой. Это выгодное предложение. Я просто экономлю.

Следующая остановка - хлебный отдел, после него - касса. Буханка чёрного балансирует на пластиковой коробке с ножом, а я достаю из кошелька купюры и медную мелочь. Одноцентовые монетки пахнут металлом и тихонько позвякивают, пока я отдаю их пожилой продавщице. Она жилистымизагорелыми руками обменивает их на чек, товары и чёрно-синий, в цветах продуктовой сети, полиэтиленовый пакет.

Домой иду той же дорогой. Вхожу, водружаю на кухонный стол покупки. Коробки и хлеба даже близко не хватает, чтобы перекрыть собой окно. А за ним - Река. Сколько себя помню, всегда жил с видом на Реку. Правда шторы обычно не раззанавешивал с утра, и были они канареечными, а не красными. Сейчас же Река сквозь распахнутое окно медленно захватывает не только мой разум, но и пространство квартиры. Смотреть на неё тяжело. Я трясу головой. Надо развеяться. Выйти, походить, кофе выпить, только не стоят тут погребённым под пудовыми водами.

На улице всё та же ноябрьская прохлада. Осенний ветер мотает ветви растущих на берегу клёнов. Я заставляю себя отвернутся от воды и иду глубже в старый центр. Там сейчас довольно пусто, изредка встречаются одинокие скитальцы, вроде меня, да серьёзные люди в костюмах. По переулкам выбредаю к небольшому кафе с террасой. За одним из столиков девушка с пунцовой сумкой держит в руках кофе, чёрный, и смеётся. Как Она любила. На секунду сердце сжимается. Поворачиваю.

В голове всё крутятся одни и те же мысли, а я гоню их как могу. Они притворяются, что уходят, но сами обрывками цепляются за всё, что могут. Захватывают дорожный контроль и направляют все рассуждения в одну точку. Прожилки на листьях похожи на морщинки в уголках Её глаз. В витринах реклама Её часов. Трещины в стенах – словно текущие воды…

Выхожу на площадь. Тут людей больше, они переговариваются, жужжат, как туча мух, двигаются хаотично. Я врезаюсь в незнакомку, смято извиняюсь, а она улыбается в ответ. У неё красная помада и длинные тёмные локоны. Я отворачиваюсь и иду к выходу с площади, но и там мне нет покоя - пытаются остановить какие-то люди с листовками: “Благотворительность! Мы собираем пожертвования на сохранение морской фауны! Помогите нам изменить мир!” Почти бегом ухожу от них и иду дальше, не видя перед собой ничего. Пожертвования. Жертвы.

Сам не понимая как, я оказываюсь у реки. Не возле дома, а где-то в незнакомой части района, но Река везде одна. Утренний шторм не прекратился, а кажется, только усилился. Бушующая стихия будто чего-то требует, и впадает в ещё большую ярость от того, что не получает. Я сажусь по-турецки прямо на траву и делаю глубокий вдох. Пробегает мысль, что я вдыхаю частички Реки, становлюсь к ней ближе. Закрываю глаза и позволяю шуму вод поглотить меня - сил сопротивляться больше нет. Сквозь грохот Её голос звучит невероятно отчётливо: “В этом городе столько легенд, ты даже не представляешь! Особенно про Реку. Говорят, например, что когда жить невмоготу, надо принести Реке жертву - три ночи, через одну, давать ей свою кровь, а в последнюю войти в неё самому. Чёрт знает, что произойдёт, но прежним ты - или мир - уже не будешь.” Я открываю глаза. Встаю и, пошатываясь, направляюсь домой, готовится к ночи.

Осенью темнеет рано. Солнце давно зашло за горизонт, но я решил, что подожду настоящей ночи, и до часу тревожно наматывал круги по квартире, поглядывая то на нож, то в окно. Наконец часовая стрелка подползает достаточно близко к единице, и я кладу нож в сумку. В последний момент понял, что не стоит ходить по улице с ним наперевес. Криво улыбаюсь. Вместо фонарика решил взять старую керосиновую лампу, пылившуюся в коридоре - попытка разобраться в её работе немного отвлекала. Я дрожащими руками поджигаю фитиль, открываю дверь в подъезд. В пляшущем пламени керосина пересчитываю ступени, толкаю плечом главную дверь и выхожу.

Совсем рядом с моим домом есть спуск к Реке, рыхлая дорожка да пара камней, но пройти можно. Я с трудом замечаю её в тусклом свете лампы и аккуратно, с опаской, спускаюсь к воде. Подхожу к самому краю. Река слегка успокоилась, и волны больше не были штормовыми, но до штиля ещё далеко. Моё отражение в темноте воды почти не разобрать. Поставив на сухом участке земли фонарь, я медленно достаю из сумки нож. Насколько я помню с Её слов, размер жертвы следовало увеличивать с каждой ночью. Сейчас мне нужно лишь познакомить Реку с собой, дать ей ощутить вкус. Пригласить на танец. Тело становится ватным, и я вытягиваю левую руку над водой с таким усилием, будто это воздух надо было резать ножом. Крепко сжимая рукоять, провожу лезвием по подушечке указательного пальца. Морщусь от боли. Алые капли падают в бушующую воду, и она поглощает их жадно, словно изголодавшийся зверь. Бордовый на секунду касается моего искривлённого отражения и тут же исчезает. Голова кружится. Можно было бы обвинить в этом потерю крови, если бы её не утекло так мало. В полубреду я кладу окровавленный нож в сумку, забираю фонарь и поднимаюсь по тропе. Всё двоится. Через двери и лестницы захожу в квартиру и, не раздеваясь, падаю на диван.

Когда я проснулся, ночь была то ли уже, то ли ещё. Экран телефона подсказал, что уже, и что не ел я почти сутки. Вчера я рухнул в гостиной, что было ошибкой - отсюда видно кухонное окно. Оно занимает хорошо если треть стены, но сейчас, являясь единственным источником света, кажется невыносимо огромным. В сумбурном потоке мыслей оно высвечивает одну - Река теперь знает меня. Назад пути нет. Пытаться снова заснуть в таком состоянии было бессмысленно, а готовить под этим всевидящим оком почти физически больно, так что я, кое-как приведя себя в порядок, снова вышел из дома.

Тут недалеко есть круглосуточная забегаловка, единственная в районе и одна из немногих в городе. Туда я и направился, в основном из безысходности. Стояла она на самом берегу и даже в такую погоду предлагала веранду, но сидеть я конечно собирался внутри, и подальше от окон.

Входная дверь тихо скрипнула, и сквозь приглушённый свет ко мне подплыл официант в чёрном. Он с вежливой улыбкой оповестил о крахе моих планов скрыться от Реки в окружении винтажных плакатов - места остались только снаружи. Я взял у него из рук меню и выйдя, сел спиной к воде. Так было чуть легче. За соседним столиком крупный мужчина раскуривал сигару. У Неё была аллергия на табак, и теперь его горький запах ассоциируется у меня только с кашлем.

Еду принесли довольно быстро, и хоть я и был чертовски голоден, сконцентрироваться на вкусе не удавалось. Я уплывал мыслями в прошлое. В бурных водах моего разума меня уносило в далёкие глубины, где Её смех сопровождал постепенное заполнение нашего – теперь моего – книжного шкафа, бесконечные пересказы местных мифов, дешёвый чёрный кофе из автомата и алый, словно свежая кровь, клубничный джем на булочках, что Она научила меня печь. Иногда шторм выносил меня на берег, в настоящий момент, и я вдыхал полной грудью горький от сигаретного дыма воздух, от которого всё внутри сжимало тоской. Волны уносили меня обратно в воспоминания, где смех всё чаще перемежался с кашлем. Впервые за долгое время я подумал, что, возможно, стоило заказать алкоголь.

Поев, я вышел из кафе через застоявшийся воздух внутреннего помещения. Пока шёл домой, периферийным зрением наблюдал за Рекой. Она казалась куда спокойней, чем прошлой ночью. Равномерное, хоть и довольно быстрое течение выполняло свою работу и несло потоки воды к морю, а не подкидывало к небу, словно заскучавший акробат.

Спать мне ещё не хотелось, и я решил заняться заточкой ножа. Подошёл к кухонному окну, закрыл его, занавесил шторы. Комнату залило красным светом, который просачивался через полупрозрачную ткань. Освещённый им, будто актёр плохо фильма про вампиров, я начал отмывать и затачивать нож. Увидела бы Она – засмеяла бы точно.

Когда солнце начало потихоньку подниматься над горизонтом, я понял, что дико устал. Ближайшие пару ночей мне так и так нужно было бодрствовать, поэтому принял решение спать днём. Я поплёлся в спальню, там всё же удобнее, и поставил будильник.

Будильник звенит в пол первого ночи, как и должен. Я быстро одеваюсь и куда менее быстро зажигаю лампу, которая будто сопротивляется моей авантюре. С ножом в сумке и фонарём в руке поворачиваю ключ и вскоре оказываюсь на улице.

Фонарь скрипит и покачивается на ветру. Я держу его левой рукой, а правой хватаюсь за рыхлую землю, чтобы не поскользнуться на неровной тропе. Спустившись, я ставлю лампу на то же сухое место, что и в прошлый раз. В её неровном свете моё отражение в реке кажется ещё более зыбким. На этот раз разобрать его куда проще, хоть оно и исчерчено движениями воды - одна из полос проходит по глазам. Я вдыхаю и выдыхаю, пытаюсь успокоить взбесившееся сердце. Воздух, холодный и свежий, кажется сладковатым на вкус. Достаю из сумки нож, лезвие ярко блестит в лунном свете. Выставляю над водой руку и провожу по тыльной стороне вдоль линии сердца. Кровь капает в воду, и алая полоса перечёркивает моё отражение. Становясь всё менее заметной, она двигается по течению, подёргивается и становится частью тёмной, почти чёрной воды. Кончиками пальцев я касаюсь поверхности реки - она невероятно холодная, как и положено в ноябре. Ещё одна красная капля стекает по моим пальцам в воду. Я одёргиваю руку и почти бегом возвращаюсь домой.

Я бодрствовал около часа, но чувствую себя выжатым. Перед глазами всё плывёт, и я отрубаюсь, стоит мне сесть на диван.

Снова проснулся я примерно в два, и даже без подсказок телефона было понятно, что следующей ночи. Голова немного кружилась, но быстро прекратила свои выкрутасы, стоило открыть окно и вдохнуть ноябрьский воздух. Всепоглощающая река была не единственной, кто встречал меня этой ночью. У её берегов собралась толпа. Люди переминались и о тихо чём-то переговаривались, чёрным точками на тёмном фоне метались от края воды к чему-то, что мне было не разглядеть. В сонной голове смутно всплыли воспоминания – есть у нас какой-то праздник, на который устраивают шествие с факелами у реки. Название я вспомнить хоть убей, не мог, как и сегодняшнюю дату, зато знал, что начинать им ещё рано. Оставив окно открытым, я пошёл искать в холодильнике съестное.

Пока нарезал помидоры и колбасу и складывал их на купленный несколько дней назад хлеб, то и дело нервно поглядывал в окно. Почему-то ужасно не хотел пропускать процессию, хотя выходить и праздновать со всеми даже в мыслях не было. Люди у Реки не спешили – я успел съесть свой бутерброд и даже сделать несколько глотков чая, пока за окном наконец не началось действие. Не выпуская кружку из рук, я вжался в подоконник и замер.

У берега одна за другой появлялись ярко-жёлтые точки. Люди в народных одежда поднимали факелы высоко над головой, освещая венки и передавая огонь соседям. Факелоносцы держали уважительную дистанцию от воды, и Река, похоже, тоже старалась не подходить близко – я готов был поклясться, что на иссиня-чёрной глади не отражался свет. Вскоре не осталось ни одного не зажжённого факела, и процессия начала ход.

Казалось, что одновременно текло сразу три реки. Две светящиеся, огненные, по бокам, суетливые и неспокойные, и тёмная, чернее ночного неба, посередине. Чёрная река текла медленно и торжественно, как текла тысячи лет, даже не поглощая свет, а не давая ему подойти. В её водах чувствовались сила, скука бессмертного и голод. Вдруг, в такт шагов толпы, раздалось пение. Обе сияющие реки затянули народный мотив. Сотни голосов вторили друг-другу, громогласным всепоглощающим эхом разлетались по округе. Я жил тут всю жизнь, но не узнавал мелодию, и не мог разобрать слов. Мне показалось, что я услышал “вода”, мне показалось, что я услышал “река”, и мне, наверное, именно что показалось, что я услышал “алая”.

Я не помню, как пошёл спать, зато помню, как проснулся. Сидя на кухонном стуле, лицом к окну, с болью в спине и кристально ясной головой. На протяжении нескольких бесконечно долгих секунд не могу оторвать взгляд от спокойной, слегка поблескивающей глади Реки. Затем встаю, кладу свой верный нож в сумку и хватаю фонарь. Я держу его так крепко, что белеют кончики пальцев, а к последним ступеням старой лестницы начинает болеть рука.

Держа слегка покачивающийся, такой ненадёжный керосиновый светильник перед собой, я аккуратно спускаюсь по мокрой, чёрной земле, с каждым шагом всё ближе и ближе к цели. Я медленно опускаю фонарь на сухой участок почвы, и он протестующе поскрипывает в ответ, но быстро затихает. В тусклом свете роюсь в своей сумке, почему-то не могу найти нож, хотя только что положил его туда. Наконец нащупываю среди ткани холодный металл, осторожно, стараясь не порезаться – ещё рано – провожу по нему до рукояти, достаю свой инструмент и делаю шаг к воде. Абсолютно гладкая, зеркальная поверхность отражает моё напряжённое лицо. Она справляется с этим куда лучше, чем пыльное зеркало в ванной, почти не искажает картинку, разве что делает её темнее. Медленно, отчасти торжественно, я поднимаю левую руку. Делаю глубокий вдох морозного воздуха, пропитанного Рекой настолько, что кажется, можно было бы просто сделать глоток мутной воды. Почти не чувствуя боли, провожу лезвием по линии судьбы. Неописуемо долго кровь падает вниз. Кажется, секунда. Две. Жизнь. Алая жидкость касается воды, и моё отражение поглощает красный. Её почти не уносит течением, бордовая клякса смешивается с тьмой и распространяется всё шире и шире, а кровь всё не перестаёт течь. Не выпуская из правой руки нож, с левой, выставленной перед собой, словно пытаясь нащупать дорогу, я делаю первый шаг вперёд. Ещё один. Моих ботинок, уже лодыжек, касается ледяная вода. Я морщусь от холода и делаю ещё шаг. Теперь вода доходит до бёдер, и я всем существом чувствую пронзительность ноябрьских морозов. Ещё шаг, и Река доходит мне до груди, жидкая алая тьма пробирается под куртку, впитывается в одежду, в кожу. Я поднимаю глаза к небу и не вижу ни единой звезды. Делаю последний шаг.

Я проснулся от лучей солнца, просочившихся сквозь канареечные занавески. Не спеша встал и пошёл в ванную, где извечно грязное зеркало, помыть которое руки никак не доходят, отражало моё заспанное лицо. Через старое пыльное стекла я напоминал актёра старого из фильма на желтоватой плёнке.

Всё так же медленно прошёл через гостиную в коридор и накинул недавно купленную горчичную куртку – модный цвет. Пока одевался, смотрел на пустое пространство стены, где у нормальных людей стоят книжные шкафы, но я чтением никогда не увлекался. Надо будет уже туда что-нибудь поставить.

На улице ноябрьские морозы подгоняли меня на пути к минимаркету. Там ждали хлеб и полуфабрикаты с весёленьким жёлтым логотипом на покрытой инеем упаковке. Готовлю я плохо, печь тем более не умею, вот и перебиваюсь доставками и заморозками. На кассе загорелая продавщица мило улыбнулась, получая от меня оплату.

На обратном пути, морщась от лучей утреннего солнца, я заметил постер какого-то нового фильма. На нём, на фоне старого европейского города и неопределимого водоёма, печальный герой сжимает в объятьях девушку с кислотно-красными волосами. Я отвернулся и пошёл дальше. Никогда не понимал такое кино. Может, потому что никогда не влюблялся?