Айсберг

Я остановился напротив таблички с перечеркнутым названием «Омск» и проверил висящий на шее кристалл. Он немного потерял в весе, края скруглились как у оплавленной свечи, значит, дальше ехать нельзя. Впереди вдоль безлюдной трассы пышным забором зеленеют березы, а трава уже приобрела болезненный фиолетовый оттенок. Я набрал Ленкин номер, переключился на громкую связь, взял с пассажирского сиденья ополовиненную полторашку воды и свернул ей крышку.

– Привет, родной, мы уже близко, – затараторил мне в ухо звонкий Ленкин голос.

– Привет! Погодь. – Я жадно выхлебал еще четверть бутылки, перевел дух. – Лен, на деревья не смотри, следи за травой, как начнет синеть, останавливайся. Лучше я к вам подъеду.

– Уверен? – спросила она, но спорить не стала. Знает, что на кону.

– Да. Набери меня, как припаркуешься, я двинусь навстречу.

– Хорошо, родной. – Ленка сделала паузу в два выдоха. – Я так соскучилась.

Какая опасная граница. Надо сворачивать разговор, иначе оба расклеимся. Я-то ладно, а она за рулем на дороге, которую не за красивые фонари назвали «Трассой смерти».

– Я тоже, – ответил. И скороговоркой пообещал: – Скоро увидимся.

Я сбросил звонок, чтобы не выдать вставший в горле ком. Дышать все тяжелее. Хочется думать, что из-за воздуха или аномальной жары, но кого я обманываю? Тоска душит. Тяжелая, кристаллизировалась меж ребер и поползла по венам, заполонила организм так, что ни вдохнуть, ни уснуть, разве что вымотаться до седьмого пота и упасть лицом в подушку, сознанием в забытье. Я завел машину. Прикончил остатки воды в бутылке и отбросил ее на заднее сиденье. Там уже образовалась пластиковая свалка, Ленка мне бы голову оторвала, если б увидела. На левом предплечье проступило красное пятно, вот-вот начнет шелушиться и чесаться. Кристалл на шее подтаял еще сильнее. Даже если Ленке осталось ехать минут десять, ждать ее здесь – не вариант, надо развернуться и отъехать назад, подальше от границы, туда, где лишенный кислорода воздух сильнее насыщен омнием.

***

Хоть Омск и не родной мне, но по Тюкалинской трассе километров намотано прилично. Поэтому сейчас окрестности кажутся сюрром, маревом, очередной мультипликацией Линклейтера. Растаявший по весне асфальт больше похож на лунную поверхность, чем на оживленную когда-то трассу. Его, конечно, никто уже не будет ремонтировать. По обе стороны от дорожного полотна раскинулись пурпурные заросли. Пышные кроны деревьев, острая трава, вымахавшая в этом году почти по пояс, редкие, но раскидистые островки кустарника рябят в глазах гирляндами тассел – такие же яркие и блестящие. А впереди, в розовой дымке, которая висит над городом непроходящим туманом, топорщатся красно-полосатые трубы районной котельной.

Справа проплыла законсервированная автозаправка, на асфальте во всю ширину подъезда белым баллончиком написано «Не пытайся проникнуть в Омск». В прошлом году, возвращаясь из отпуска (ну как «отпуска» – к теще в Тюмень смотались на неделю), мы заехали сюда перекусить и жестоко обломались – именно на этой заправке не оказалось блинницы. Только кофе и сендвичи, которые уже в горло не лезли. Пришлось проехать чуть дальше, до развилки Волгоградской и 2-й Солнечной, чтобы поужинать. Стандартный набор: два сытных блина с жульеном и один «банан/шоколад» напополам, два стаканчика капучино. Самая вкусная еда, самые уютные высокие стулья, черные пластиковые ножи/ложки и Ленкин левый локоть, постоянно отвоевывающий у меня все больше и больше места на столешнице, пока не шикнешь на нее, что скоро на голову мне залезет... Глаза защипало, я шумно втянул носом кисловатый воздух, рывком выдохнул. Нельзя расклеиваться. Не сейчас.

В зеркале заднего вида нарисовалась массивная башка большегруза. Хорошо идет, под сто двадцать км в час, не меньше. Я сдал влево, уступил фуре правую полосу, потому что фиг их знает, эти автопилоты, еще вздумает пойти на таран. В сети писали, что скоро все междугородные перевозки будут обходиться без водителей-дальнобойщиков, спасибо омскому карантину, обкатали технологию. Помнится, в первые месяцы дальнобои подъезжали к границе города и запускали автопилот до стоянки, где фуру принимали омские водители. Теперь беспилотная махина летит прямиком к складам разгрузки. Лень уже не главный двигатель прогресса, карантин справляется лучше.

А ведь прошло каких-то семь-восемь месяцев.

***

Никто до сих пор не понял, откуда взялся Айсберг. Декабрьской ночью огромная прозрачная глыба выросла над ледяным покровом аккурат в том месте, где ржавая лента Оми впадает в Иртыш. Несколько постояльцев гостиницы «Маяк», чьи окна выходят на набережную, да камеры наблюдения Омской крепости с другой стороны устья засняли короткие минуты, когда ледяная корка рек вспучилась, треснула и исторгла из себя остроконечный кристалл. Он потянулся к морозному небу, обрастая щеткой мелких наростов как огромная друза горного хрусталя, и застыл десятиметровым исполином, с надменным видом топорщась во все стороны, будто был здесь всегда, будто он – истинный хозяин города. И старинная пушка у Речного вокзала вместо того, чтобы пальнуть ядром в пришельца, трусливо опустила дуло, как мелкая шавка перед грозным слоном.

Наутро обе набережные оцепили. Ленка, выпросившая отпуск за две недели до новогодних каникул, уже свалила в Тюмень к родителям, и я забрасывал ее фотографиями Айсберга, снятыми то с тротуара Юбилейного моста, то с заблокированных панорамных дверей киноцентра «Вавилон», расположенного на первом этаже «Маяка». В солнечном свете резкие грани кристаллов искрились и отливали нежным лиловым как замороженные брызги розового шампанского, которое так любит Ленка. А солнца в те – первые – дни было много; ни ветра, ни снега, ни туч. Только чистое небо (ночью в россыпи звезд) и сверкающий хрусталем Айсберг.

Пока официальные исследователи соображали, из чего Айсберг состоит (вроде, H₂O, но не совсем), нашлись ледоходы-сталкеры, которые накололи от глыбы кристаллов, выяснили, что в отличие от льда, таять в тепле они не собираются, и построили подпольный сувенирный бизнес. Симпатичные кулоны раскупались как значки «JVCR» на ярмарках и вскоре замелькали на рюкзаках, пуховиках и витринах местных кофеен рядом со стикерпаками. Омичи – народ безбашенный, мало кого волновало ядовит ли Айсберг и насколько он вреден, кто-то проверил счетчиком Гейгера: не фонит – и ладно. Я купил несколько штук для Ленки и ее родни, собирался привезти в подарок на Новый год. Но нашлись туристы, которым удалось сбежать из Омска раньше.

Первые сообщения о том, что кристаллы тают и полностью испаряются за пределами города, приняли за шутку. Но затем подключились эзотерики. У Омской области давняя слава «Пупа Земли», спасибо легенде деревни Окунево о спрятанном на северном берегу Шайтан-озера храме древнего индуистского бога Ханумана. Говорили, сокрытый под землей, храм тот построен вокруг магического кристалла, который есть средоточие вселенского разума, кладезь информации о всех земных цивилизациях и источник вечной энергии. За особой энергетикой в «Место Силы» и раньше съезжались толпы верующих разных конфессий, а тут такие новости – восьмое чудо света выпросталось из-под земли, на стыке рек, в самом сердце города. И исчезающие на глазах артефакты разве не доказательство священности места? Вой в соцсетях вылился в загруженные поезда и раскупленные рейсы, но толпы просветленных не успели взять Айсберг штурмом. Город закрыли.

А потом мы узнали про омний.

***

У краснокирпичной будки железнодорожного переезда припаркована дряхлая Лада. Я остановился на обочине, сразу за частоколом сигнальных столбов. Вышел из машины, вдохнул во все легкие привычную кисловатую взвесь. Потоптался на месте, разминая затекшие ноги, огляделся. Маленький островок цивилизации выглядел ухоженным: обметенные насыпные дорожки, свежевыкрашенный деревянный клозет. Среди постриженной травы – аккуратные клумбы из покрышек, в которых кучно тянулись к небу разноцветные бутоны-колокольчики. В наведенном уюте чувствовалась суровая мужская рука.

Лязгнула голубая металлическая дверь, из будки вышел поджарый усатый мужик с густой седой шевелюрой. Приложил обе ладони козырьком, чтобы разглядеть меня против бьющего по глазам солнца, на поясе камуфляжных штанов блеснул прицепленный к петле для ремня брелок с кристаллом.

– Ты что-то хотел? – громыхнул Усач, опустив руки. Загорелые, рельефные от физического труда.

– Да… вот… – Я отчего-то стушевался. Кивнул на клозет. – Заскочить можно?

– Заскочи.

Мужик привалился к косяку, достал из кармана штанов сигареты с зажигалкой, закурил, наблюдая с прищуром, как я дисциплинированно пробираюсь к клозету по петляющей змейкой дорожке, хотя через газон всего пара шагов. Взгляд лип к спине, к пропотевшей футболке. Казалось, шаг влево, шаг вправо – расстрел. У мужика в сторожке точно припрятан дробовик, и карточка разрешения на оружие лежит рядом в аккуратном чехольчике. Даже прикрыв за собой щелеватую дверь, я чувствовал себя под прицелом.

Ленка все не звонила. Заприметив спрятанный за будкой мусорный бак, с разрешения и под тем же пристальным вниманием Усача я вычистил машину от пустых бутылок, использованных салфеток, откуда-то взявшихся пакетов, оберток, упаковок уже и не вспомнить чего, будто в зачарованном городе вместе с Айсбергом сам собой появляется и машинный мусор. Я б не удивился.

На втором рейсе от машины к баку я заметил, как из приоткрытой двери будки высунулась лохматая морда. Показалась и тут же скрылась.

– Наелся? – с неожиданной теплотой спросил Усач, заглядывая внутрь. – Ну так иди погуляй. Иди, давай.

Он отворил дверь пошире, настойчиво помахал рукой, пока из будки не показался старый пес на длинных тощих лапах. Седой, в лохмотьях слежавшейся шерсти. Вместо правой задней ноги в пыльную дорожку колотил хитро присобаченный костыль. Пёс подошёл ко мне. Обнюхал. Предупреждающе зарычал, когда я потянулся его погладить. Пришлось одернуть руку, вытянуться по струнке под суровым взглядом слезящихся глаз. Могло показаться, что в собачьем теле совсем не осталось силы, вот только заигрывать и проверять пса желания совсем не возникло. Такие бросаются в последнем рывке и бьются насмерть. Дело чести.

– Не боись, не укусит, – заверил мужик.

Пес мотнул головой в его сторону, будто расслышал и понял. Отряхнулся брезгливо, и окончательно потерял ко мне интерес.

– Что с ним случилось? – спросил я.

– Забежал далеко. – Мужик нахмурился.

Окатив безлюдную округу внимательным взглядом, пес двинулся к дороге. В движениях сквозила усталая лень. Он походил бы на беспризорника, если б не упитанные бока. Я попытался представить, каким извергом нужно быть, чтобы покалечить престарелого пса.

И вдруг до меня дошло, что изверги здесь ни при чем.

– Забежал за границу? Это от омния? Серьезно?

Хотелось, чтоб Усач принял меня за идиота с интернетом вместо мозгов. Но мужик коротко кивнул. Совсем без иронии или сарказма.

– Как далеко? – спросил я.

Вдоль позвоночника током прострелила паника, и паровозик кликбейтных заголовков прочухал перед глазами:

«Тридцатилетний омич скончался в тарском госпитале»

«У туристов, побывавших в Омске, массово отказывают органы»

«“Эликсир смерти”: под таким названием омские мошенники продают на маркетплейсах водопроводную воду» (Помнится, автора возмущала не столько идея продукта, сколько тот факт, что омская вода за пределами Омска превращается в воду обыкновенную, а это уже – мошенничество, надувательство, почти «воздух Патриков»).

Каждый день от Ленки прилетали километры ссылок на подобную дичь, а я отстреливался снобизмом от диванных аналитиков и ерничал, что хвост еще не отрос, а третий глаз не открылся. Выходит, зря. Выходит, пандемия не липовая.

Но кто бы внятно объяснил, откуда взялся омний.

Когда восторг от чуда в городе сменился суеверной паникой, официальные лица заявили об Уникальном Магнитном Поле Омска, в котором атом кислорода внезапно перестроился, породив газ с легким лиловым оттенком, так преобразившим атмосферу. Эти «уникальный» и «внезапно» на фоне плохо скрываемого испуга никого не успокоили. Наоборот, раскачали нервы из крайности в крайность, от магического мышления к дебрям конспирологии.

А тем временем злобный брат-близнец встроился в воду, проник под кожу, перекраивая живые клетки, и вытеснил кислород из воздуха. Теперь омич на шестьдесят процентов состоит из H₂Om, а бегство за пределы «УМПО» грозит отравлением кислородом, закупоркой сосудов и отмиранием тканей. Потому что омний заместить кислород сумел, а вот обратная реакция уже не срабатывает.

Похоже на страшилку для оправданий карантина в городе, напичканном стратегическими объектами? Вот и я так думал.

– В Дружино забежал, – ответил Усач. Он снова распотрошил сигаретную пачку, щелкнул зажигалкой. Затянулся задумчиво. – У меня там брат живет. Мы к нему часто гоняли на велике. Вот пес и махнул по знакомому маршруту. Пару дней там побегал и начал припадать.

– Пару дней? – Я недоверчиво прикинул расстояние. – Говорили, там уже дышать невозможно. Тем более животные разве не чувствуют?

Я осекся, потому что до жирафа дошло. Раз пес уже освоился с костылем, значит, лапу потерял весной, когда кислорода в воздухе было еще много, а вот в теле омний уже обустроился.

Для людей на границе стояли кордоны, животных защищать приказа не было.

– Спасти пытались? – спросил я. Уточнил зачем-то: – Лапу. Или просто… отрезали?

Усач крякнул, машинальным движением проверил кристалл на поясе.

– Она ж почернела вся. Кислород в кровь пошел, сосуды закупорились, кровоток остановился, и всё. Чё там спасать?

Из машины надрывисто заорал телефон. Я и забыл, что оставил его внутри, побоялся выронить в придорожном клозете. Я рванул к машине.

– До Дружино не доезжай! – гаркнул в трубку.

– А я уже почти. – Голос у Ленки, радостный по инерции, разбился растерянно.

– Не вздумай заезжать! – Я зачем-то орал в телефон, как будто громкость – весомый аргумент в споре.

К тому же Ленка и не спорила.

– Хорошо-хорошо. Тут какая-то стоянка, видимо, мотель раньше был. Сейчас припаркуюсь. А ты-то сюда доедешь? Как ты доедешь?

– Доеду!

Правда, пока не знаю, как.

– Лен, в Дружино уже нет омния, но черт его знает, где граница проходит. Поэтому, не рискуй. Чтобы ни одной молекулы не попало. Я доберусь. Не переживай. Останавливайся и жди.

Сбросив звонок, я поглядел на дорогу, вдоль которой пугающей перспективой бродит флегматичный пес. Деревянный каблук стучит по асфальту без такта и ритма. От этого стука в ногах потянуло, будто напоминанием, что они еще на месте, но все может измениться… А если пострадают руки?..

Мне затея казалась идиотской с самого начала. Но Ленка уперлась. Хотела рискнуть, боялась, что дальше станет хуже. Что омний распадется в кислород, и мы сляжем как подкошенные. Что рядом с Айсбергом вырастет еще один монумент из мутировавшего водорода, хлора или гелия, таблица Менделеева растет как резиновая. Я отговаривал, отшучивался, запугивал, рисовал в красках, каким тяжелым станет для нее путешествие из Тюмени в Омск в одиночку на машине. Но Ленка решила, что мы должны встретиться…

– Как вы, молодежь, говорите? – раздалось из-за спины, и я дернулся всем телом от неожиданности. – Слабоумие и отвага, да? На, держи.

Усач сунул мне в руки увесистый кислородный баллон с датчиком давления и хитрым устройством, из которого на тонкой зеленоватой трубочке болталась лицевая маска, заботливо обернутая пищевой пленкой.

– Сюда омний закачан. Хватит на час-полтора. Можешь все израсходовать, но сам баллон мне назад привези, понял?

Я кивнул ошалело.

– Спасибо! А как им пользоваться?

– ОБЖ погуливал? – ухмыльнулся в усы. – Давай, покажу.

Хотелось оправдаться, что максимумом нашего ОБЖ был один противогаз на всю школу, который давали только посмотреть, а не потрогать. Но я промолчал, внимательно слушая, как выставлять скорость подачи газа.

Бывает же, остановишься поссать, и тебе внезапно спасут жизнь.

***

Скоростной режим можно не соблюдать, и я несусь по трассе как в капот ужаленный. Лобовое стекло залепили склизкие трупики насекомых, им что кислород, что омний, все по трахее. Я включил дворники, расчищая себе обзор. По бокам трассы деревья теряют пурпур, будто в принтере закончилась маджента, и природу тошнит буровато-зелеными красками. Но уже скоро зелень налилась соком, горизонт – синевой, а моя грудь – липким, склизлым удушьем. Огарок кристалла на шее оплавился до мелкой пуговицы, и я остановился, чтобы пустить в ход баллон.

Первый вдох вышел скомканным, будто кислород песком забил дыхательные пути, и омнию пришлось продираться через его мембрану. Маска мягко врезалась в кожу. Я ожидал легкого головокружения, но нет, только сладковатый привкус отпечатался на нёбе. Пристроив баллон на пассажирском сидении, я установил в смартфоне три будильника на сорок минут, шестьдесят и сто двадцать, и тронулся с места.

Наконец, Ленкин красный седан лазерной указкой замаячил впереди, и я сбросил скорость.

Только моя жена могла припарковаться аккурат посреди проезжей части, благо не на самой трассе, а на съезде к стоянке с заброшенным мотелем. Ленка любит простор. Ей нужны огромные площади, громадные проспекты, свободное пространство во всем от творческой мысли до размеров кровати. И я не берусь представить масштаб катастрофы, окажись она запертой в Омске. Хорошо, что этого не случилось.

Заглушив мотор, мне бы выбежать из машины с баллоном под мышкой, но я сидел деревянной чуркой, стараясь глубоко не дышать, и часто-часто моргал, чтобы прогнать подступающие слезы. На предплечьях разгорелись зудящие пятна, лоб покрылся испариной. Свозь заляпанное стекло я смотрел, как открывается красная дверь, опускается на перегретый асфальт белая подошва кроссовки, и из машины появляется моя Ленка во все её полтора метра с кепкой.

У Ленки отросли волосы. Левая рука загорела сильнее правой, наверное, опять рулила по трассе, выставив локоть в открытое окно. А еще, я не уверен, но вроде бы увеличилась грудь. Мы каждый день созванивались по видео, но изменения я заметил только сейчас. Она такая другая, но такая моя, родная девочка. Приехала. А я сижу, как идиот оцепеневший.

Ступор отпустил, и я дернул ручку двери, рванул наружу, забыв про короткий шланг от маски к баллону, чуть не вырвал его, вовремя спохватился. Сунув баллон под мышки, я выскочил из машины, оставив нараспашку дверь, и понесся к Ленке. Она, растерянная, замерла у капота будто решая, куда ринуться – ко мне или к пассажирской двери своей машины, но я уже подлетел, уже сгреб ее в охапку так, что баллон едва не соскользнул. Я прижал ее к себе, почувствовал, как ее руки сомкнулись за моей спиной в прочное защитное кольцо. Моя броня, моя батарейка, мой дом.

Ленка что-то лопочет мне в грудь, прижимаясь сильнее, не разобрать. Отстранив ее, я снял маску и поцеловал мою девочку, задержав дыхание. Губы, глаза, лоб, все, что попалось на пути, пока хватало воздуха в легких. Чтобы почувствовать ее запах, мне нужно вдохнуть, и эта опасность сводит с ума, почти толкает на безрассудство, почти…

Меня прервал голос. Резкий, высокий, незнакомый и такой громкий в тишине карантинной трассы. Отчаянный крик. Выскользнув из объятий, Ленка подбежала к машине, открыла пассажирскую дверь и нырнула внутрь.

– А кто это у нас проснулся? – Моя жена прозвучала незнакомой медовой интонацией. – Разбудили тебя, да? Да, мой сладкий?

В ответ донесся обиженный плач, и мое сердце пропустило удар. Чья-то горячая лапа пробила грудную клетку, схватила спинной мозг, дернула и намотала на кулак всю нервную систему так, что руки задрожали, а ноги размякли. Я сделал пару шагов. Опустился на колени. Аккуратно положил на асфальт кислородный баллон. А Ленка, присев рядом, передала мне в руки сына.

– Мама говорит, что на меня похож. По детским фоткам – одно лицо. Но что-то твое тоже есть. Уши! Уши точно твои!

Ленка рассмеялась, поправляя шапочку, из-под которой выбилось маленькое розовое ушко. Мягкая фланель распашонки показалась жестким рубищем на контрасте с теплой кожей младенца. Он сучил ножками, извивался в моих руках, будто весь состоял из сладкого желе. И серьезно надувал щеки.

А я понял, что у меня руки грязные и футболка, по которой шлепают крохотные ладошки, пыльная и потная. Что у меня сейчас недостаточно ни сил, ни денег защитить вертлявое чудо от ядовитого мира, а значит, нужно срочно и быстро взрослеть, костенеть, наращивать броню и опору так, чтобы хватило на троих, и никакой омний мне не преграда, не оправдание.

Я дал обещание выжить в сибирском апокалипсисе, положив руку на самое дорогое, что у меня теперь было – на полукруглый кармашек с утенком, и решился на последний риск. Последнее безрассудство, что станет мне топливом и стимулом.

Я снял маску. Прижался губами к мягкому лбу. И сделал вдох. Всего один вдох кислорода, чтобы почувствовать запах моего сына.