Мастерская любви

На окраине города — там, где время течёт гораздо медленнее, чем в шумном центре, стоял дом Тимофея Петровича. Это было аккуратное одноэтажное здание из красного кирпича, которое выделялось из шеренги таких же низеньких домишек только прямоугольным пятном более тёмных кирпичей на фасаде — когда-то на этом месте красовалась вывеска «Мастерская по реставрации мебели». Со временем табличка выцвела, Тимофей Петрович снял её, но не стал перекрашивать и вешать обратно, потому что за прошедшие годы добрая половина жителей города успела побывать у него в гостях и рассказать второй половине, не менее доброй, какое волшебство здесь происходит со старым антиквариатом и прочими вещами.

За без малого полувековое существование мастерской нутро дома пропиталось запахами столярного клея, воска и старого дерева. Домом в обычном понимании слова в нём остались только кухня да спальня — другие помещения Тимофей Петрович выделил под рабочие: вторая добрая половина жителей города планомерно перетекала в первую, а потому заказов и мебели было очень много. Уменьшившегося пространства старику хватало — жил он один, а точнее с котом Шармом, по человеческим меркам своим ровесником и своеобразным своим близнецом — седовласым, усатым и тоже прихрамывающим.

Каждое утро Тимофея Петровича начиналось с любимого свежезаваренного смородинового чая, чей аромат на какое-то время перебивал запахи мастерской хотя бы на кухне. Потом он шёл в рабочие помещения, включал на старинном граммофоне джаз и, мурлыкая под нос, начинал работать. Он любил свою работу. Он понимал, что, реставрируя мебель, восстанавливая её прежний вид, он чинит прошлое и возвращает гармонию в какую-то отдельно взятую квартиру, в какую-то семью. И он очень любил джаз. Он не понимал ни единого слова Луи Армстронга, Фрэнка Синатры или Эллы Фицджеральд, но он получал колоссальное удовольствие от самого звучания, от музыкальных мотивов, он величия духовых и тембров голосов. Он понимал, что работа с мебелью — это его джаз, это то, что он умеет делать отлично, это то, что несёт радость другим людям.

Хорошо потрудившись до обеда, он шёл в любимую пекарню, где покупал горячую выпечку, и, если надо, заходил в продуктовый. Иногда он доходил до библиотеки и брал какую-нибудь интересную книжку, которую потом читал по вечерам, а иногда — до блошиного рынка, где нередко находил весьма интересные вещички, к примеру, граммофон. Потом он возвращался в мастерскую, а вечером, после ужина, нередко наслаждался прогулкой по ближайшему парку.

При том, что жил он один, не беря в расчёт кота, он не считал себя одиноким, а его никто не считал нелюдимым. Когда заказчики привозили ему свою мебель, он непременно садил их за стол и угощал чашкой смородинового чая, второй, третьей, и они подолгу общались на всевозможные темы, и зачастую гости, выходя от него на улицу, удивлялись, что на небе уже светит луна и сверкают звёзды.

Так проходили день за днём, год за годом, и Тимофей Петрович был абсолютно счастлив в своих одинаковых буднях и выходных: это была не рутина, а выбор, основанный на любви.

Но одним утром всё пошло несколько иначе.

Только-только проснувшись, Тимофей Петрович первым делом пошёл заваривать чай. Ночного отдыха не чувствовалось — спина поднывала, а в голове будто гудел трансформатор. Заказов навалилось столько, что в последние дни было не до прогулок в парке и книжек перед сном — вместо этого старик работал допоздна. Чай всегда помогал по утрам — он налил кипяток в заварник с сушёными листьями чёрной смородины, и аромат тёплого лета плавно разнёсся по кухне, побеждая запах старой древесины. Стало легче. Пришёл кот — и взбодриться, и позавтракать. Тимофей Петрович достал из шкафчика для посуды любимую чашку — белую с изображением синей лилии, и наполнил её напитком. Поднёс к носу и зажмурился от удовольствия, но тут же разжмурился.

Что-то было не так.

— Странно, — произнёс он, осматривая чашку. Повернул её другим боком и добавил: — очень странно.

Маленький скол в форме полумесяца, который был внизу чашки с момента её покупки на блошином рынке, который виднелся постоянно, когда Тимофей Петрович держал её за ушко правой рукой, пропал. Не было его и с другой стороны — вся поверхность стала ровной, будто её только-только изготовили.

Он не мог перепутать чашку — других похожих в доме не существовало. Объяснений могло быть два: первое — ложная память, и Тимофей Петрович категорически противился этому варианту, а второе не имело логики: кто-то пробрался на кухню и подменил её, но зачем? Он вдруг прошёл в спальню, открыл нижний ящик тумбочки — нет, и деньги, и документы остались на месте. Он проверил остальную часть дома: что, где и как располагается, но всё стояло, висело, лежало на своих местах. Получалось, что кто-то просто взял и подменил чашку, но зачем? Не могла же она поменяться сама по себе? Или ему всё-таки причудилось, что скол всегда на ней был?

Мог ли это быть какой-то благодарный клиент, с которым он допоздна распивал смородиновый чай, заметивший по ходу вечера этот незначительный изъян любимого его предмета? Решительно нет, — ответил сам себе Тимофей Петрович, потому что все клиенты благодарили его открыто, и помимо оговоренной платы он ничего другого не принимал, кроме угощений к чаю.

В своих рассуждениях Тимофей Петрович остановился на том, что ничего плохого не произошло — напротив, его чашка стала лучше, так стоило ли дальше волноваться по этому поводу?

Выдохнув и улыбнувшись, он прошёл в большую комнату. С этим своим расследованием он уже итак отнял несколько времени у рабочего дня, но, прежде чем приступить к делу, на дорожку винилового диска опустилась игла, и из граммофона цвета октября зазвучала весна.

Тимофей Петрович огляделся. Первым в очереди на реставрацию стоял дедушка-комод, со слов хозяина ещё дореволюционный, но вместо эстетического удовольствия сейчас вызывавший скорбную печаль. Он давно потерял свой матовый цвет, металлические украшения по углам каждого из шести ящичков или слетели, или покосились, или покрылись ржавчиной, резные ручки поломались, сами ящички или едва открывались, или никак не закрывались — всё это занимало время, но перекрашивалось, чинилось и вставало по местам, но что делать с главным недостатком комода — длинной глубокой трещиной на столешнице — представления пока не было.

Далее шло множество всевозможных стульев, кресел, тумбочек, полочек, шкафов и шкафчиков, этажерок, стеллажей и прочего в этом духе — задач несложных, но ввиду своего обилия занимающих много времени. А в самом хвосте очереди заказов поджидал большой обеденный стол из тёмного дуба начала XIX века с резными ножками и царгами, который максимально возможно испортили не подозревающие о его ценности квартиросъёмщики одного из клиентов Тимофея Петровича, которых вернее было бы назвать вандалами: где-то они прожгли покрытие сигаретами, где-то без разделочной доски прямо на столешнице резали, рубили, кромсали мясо, каким-то макаром расшатали ножку, попытались исправить это клеем-моментом, и по итогу ничего не удалось, а к неустойчивости добавились выступающие жёлтые капли клея. В своё время вид этого изувеченного раритета произвёл такое потрясение на реставратора, что он впервые в жизни взял паузу в приёме заказов, просто чтоб окончательно не закопаться в работе и мебели.

Тимофей Петрович неторопливо приступил к делу — спешка в его мастерстве ни к чему хорошему не вела. Из угла комнаты о чём-то пел Фрэнк Синатра. Пару раз старик возвращался на кухню передохнуть и попить чай, снова любовался новой кружкой, но уже не ломал голову, почему так произошло.

В тот день Тимофей Петрович снова работал допоздна. Когда голова его коснулась подушки, он успел подумать только о новой своей кружке, и с улыбкой провалился в сон.

* * *

На следующее утро он снова проснулся разбитым и с твёрдой уверенностью, что изменения в чашке ему приснились, как и вообще весь вчерашний день. «Нет, работать сутки напролёт в его возрасте уже вредно, — с такими мыслями он сел на кровати, — вон какие штуки начал выкидывать мозг», — опустил ноги на пол, и они оказались в чём-то мягком и тёплом. Тимофей Петрович посмотрел вниз — его ступни были в тапочках, которых он никогда в жизни не видел. Простые чёрные тапочки с тоненьким мехом внутри, весьма удобные и точь-в-точь по размеру, словно сделанные на заказ. Он хмыкнул. Голова как-то незаметно прошла. Он понял, что вчерашний день ему не приснился.

Чашка на кухне действительно поджидала без скола. Ей вчера он уже порядочно наудивлялся, и она уже изначально была в доме, но вот тапочки... Тимофей Петрович никогда о них не помышлял — прежде по дому он ходил в вязаных носках, которые покупал на блошином рынке. Он признался себе, что тапочки действительно были удобны. И чай в это утро был удивительно душист. Старик никого не подозревал — подозревать было некого. Он продолжил наблюдать и наслаждаться. Лучше получать удовольствие, чем ломать голову.

Вместе с Шармом они прошли в большую комнату. Из её угла запел Луи Армстронг, и сперва Тимофей Петрович ничего не заметил, поглощённый и обработкой металлических пластинок от ржавчины, и мыслями, заставляющими его улыбаться, но потом вернулся в момент и замер. Песня была старой, а аранжировка новой — реставратор никогда её не слышал. И она была великолепной. Он прослушивал этот диск как и любую другую свою пластинку по миллиону раз, и он точно знал, что слышал сейчас абсолютно новое звучание, это было такой же правдой как и то, что на любимой его чашке испокон веков был скол!

— Может я начал сходить с ума? — сощурившись, спросил себя Тимофей Петрович и, поразмыслив, ответил — Если да, то мне нравится.

В дверь позвонили. Шарм укоризненно поднял голову, но пониматься не стал. Тимофей Петрович вытер руки ветошью и пошёл открывать. На пороге стояла соседка Нина Максимовна, весьма милая старушка, тоже жившая одна.

— Тимофей Петрович, прости, что отвлекаю, — извиняющимся тоном начала она, — будет время, не мог бы зайти прихожую у меня посмотреть — половица одна скрипит аж жуть! И шатается — как бы не провалиться!

Времени ни на что, кроме работы не оставалось, но реставратор ответил:

— Хорошо, Нина Максимовна, зайду завтра — подождёт?

— Конечно-конечно! Я пирогов тебе к чаю как раз напеку!

— Не надо ничего, Нина Максимовна.

Она ушла, всё равно пообещав напечь чего-нибудь вкусного, а Тимофей Петрович вернулся к комоду. Завтра по плану он должен был его закончить, но из-за ремонта половицы, на который уйдёт отрезок дня, может быть, весьма существенный, график переносился. Он вздохнул, но рассудил, что помощь ближнему, тем более этой хорошей женщине, важнее работы. Из граммофона послышалась новая незнакомая песня, и тогда старик решил проверить пластинку, но наклейка на ней была копией из его памяти, как и обложка на тумбочке.

Тимофей Петрович опустил глаза на тапочки и хмыкнул.

* * *

На следующий день он проснулся даже раньше обычного, хотя и работал вчера дольше, чем в последние дни. Он сел на кровати, сунул ноги в тапочки и вдруг обнаружил, что ни голова, ни спина, как это стало нормой в последние дни, не болят. «А вот и новое изменение», — подумал Тимофей Петрович.

Он не успел дойти до кухни, как позвонили в дверь. На пороге вновь стояла Нина Максимовна, и выглядела она по-хорошему потрясённой.

— Я забыла дверь закрыть, да? Со мной такое бывает — старая уже! — затараторила она. — Вы так быстро, я едва в магазин успела сходить! Весь пол, божечки мои, я ж одну половицу просила! И так быстро! Мне ж теперь вам всю жизнь пироги печь! — она всхохотнула и искренне, и восторженно, и потрясённо одновременно.

Тимофей Петрович не мог вставить ни слова в поток её речи. От тонкой квадратной коробки с ароматом корицы отказаться тоже не получилось. Лишь долю секунды он чувствовал себя самозванцем, но тут же понял, что случай с полом соседки — это продолжение всех недавних изменений. Она ушла, пообещав по мере возможности заносить выпечку по утрам и не желая ничего слушать против.

В коробке оказалась неправдоподобно вкусна шарлотка. Шарм в этот раз пришёл завтракать с запозданием. Он попытался то ли объяснить своё поведение, то ли потребовать порцию своего законного корма, но видя нерасторопность хозяина, вдруг запрыгнул на стол, а с него — на шкафчик, откуда сбил корм на пол, и спрыгнул вниз. Кругляшки со вкусом утки рассыпались по полу. У Тимофея Петровича отвисла челюсть. Он с подозрением рассматривал шерсть кота, и видел, что седины стало значительно меньше, но это точно был его кот, его Шарм.

Когда в большой комнате заиграл джаз, Тимофей Петрович прикинул, что благодаря волшебному случаю с полом у Нины Максимовны он таки успеет завершить сегодня все мелкие детали комода. Что делать с трещиной в столешнице, он до сих пор не придумал. Когда он приклеил последнюю отреставрированную ручку к выдвижному ящичку, то решил пораскинуть мозгами за чашечкой чая на кухне, но там лежала недоеденная шарлотка, и он продолжала быть такой вкусной, что перебила собой все мысли о комоде, и Тимофей Петрович вернулся в большую комнату без ответа.

Но ответа и не потребовалось. Поверх комода лежал Шарм и вылизывал лапы, а на столешнице под котом не осталось никакой трещины. Хоть в последние дни и произошло много чего необычного, но эта необычность явна переплёвывала остальные. Тимофей Петрович бережно опустил кота на пол, на что тот недовольно фыркнул, и провёл ладонью по поверхности комода. Идеальная гладкость. Он наклонился и всмотрелся в столешницу — никаких следов, комод будто вот-вот изготовили и вот-вот привезли в магазин.

Тимофей Петрович позвонил заказчику, и тот приехал меньше, чем через полчаса. Удивлению его не было предела, но от ответов на вопросы старый мастер лукаво уходил, и решительно отказался от щедрых премиальных.

А в последующие дни происходили изменения ещё более удивительные, чем то, что произошло с комодом. В один из вечеров Тимофею Петровичу нужно было пошлифовать машинкой массивный шкаф в дальнем углу комнаты, до которого можно было дотянуться только с помощью удлинителя, но один удлинитель незадолго до этого перегорел, а оставшийся в этот тёмный вечер был занят лампой. Тимофей Петрович вздохнул, рассматривая стены и думая, что бы эдакое придумать, как заметил слева от себя совершенно новую белую розетку, совершенно выбивавшуюся из интерьера. Он воткнул в неё шлифовальную машинку — с гулом она завращалась. Старик почесал затылок, потом кивнул то ли сам себе, то ли окружающему пространству.

В другой день Тимофей Петрович вдруг почувствовал, что понимает смысл слов песен из граммофона. Он проверил догадку на пришедшем вечером заказчике, и тот подтвердил, что в песне, которая больше всего нравится Тимофею Петровичу поётся про красоту природы и то, как друзья выражают любовь друг к другу.

Шарм, как в годы молодости, наблюдал за пылью в лучах утреннего солнца и акробатически прыгал, сам себе что-то удумав. День за днём все мелкие заказы: тумбочки, стулья, кресла и прочее закончились. Остался венец сложности — тот самый обеденный стол начала XIX века, изувеченный вандалами. Тимофей Петрович уже не сомневался, что в итоге стол засияет как новенький, но сидеть сложа руки и ждать невидимой помощи не стал.

Времени ушло больше, чем он рассчитывал. Помощь так и не вмешивалась. В этот раз с самого начала и до конца Тимофей Петрович делал всё только сам, и вот, когда уже нанёс последний слой лака, он отошёл назад оценить работу. Он вложил всю душу. И он увидел совершенно другой стол — тот, каким его и создали в XIX веке, только с частичкой его самого.

Он налил себе чай в чашку без скола. Он уже давно понял, что происходит. Окружающий мир благодарил его той же монетой, какой он платил другим людям всю свою жизнь. Он как мог реставрировал элементы их жизни, а мир реставрировал жизнь мастера.

Тимофей Петрович сделал глоток. Чай в новой старой чашке всегда казался вкуснее, чем раньше. Сами собой ему вспомнились слова из любимой песни — когда друзья спрашивают друг друга: «Как дела?», они на самом деле говорят: «Я тебя люблю».

«Интересно», — подумал он, и с улыбкой вспомнил несколько последних визитов Нины Максимовны.