Игра в легитимность

Нижние слои снега, что непосредственно контактировали с постепенно нагревавшейся крышей машины, таяли, слипались в грязные комья на щётке, из-за чего она становилась практически бесполезной. Он попытался унять раздражение мыслью о тесных душных маршрутках, которых он успешно избегал благодаря личному автомобилю, однако попытка эта не увенчалась успехом. Мало что было способно успокоить бурю эмоций человека, вынужденного вставать к первой паре, — это Тарас понял ещё когда был студентом.

Снег заскрипел: раздались торопливые приближающиеся шаги. Тарас услышал тяжёлое дыхание и обернулся: перед ним стоял уставший молодой мужчина. Если бы у Тараса было бы чуть больше времени на раздумья, он бы отметил странную особенность: он совершенно не мог запомнить внешность этого мужчины. Казалось, черты его лица существовали лишь номинально.

— Еле добрался, ­— произнёс только что пришедший.

— Заблудились? — сам не зная почему спросил Тарас.

— Нет, не совсем. Я знал, куда идти. Мне просто было сложно добраться, — пояснил мужчина, обошёл Тараса и сел на переднее сиденье, хлопнув дверью так, что оставшийся снег посыпался с крыши машины.

Тарас плохо помнил, назначал ли он кому-либо встречу на сегодняшнее утро. Он даже не до конца помнил, знаком ли был ему этот человек.

Тарас тряхнул головой: конечно знаком! Он тоже едет с ним преподавать в университет, иначе бы он не сел к нему в машину. Не нужно было лишний раз задумываться над тем, что очевидно.

Тарас смахнул последний снег с машины, сел внутрь и тронулся с места. Разговор завязался так быстро, словно он просто продолжался со вчерашнего вечера. И как Тарас мог забыть, что его новый коллега — такой интересный собеседник?

— Вы не могли бы напомнить, на какой теме мы в прошлый раз остановились? — спросил аккуратно Тарас, чтобы не обидеть коллегу ужасной памятью.

— Не зацикливайтесь на прошлом, Тарас Александрович. Давайте поговорим о будущем. Как ваша докторская?

Тарас бросил короткий взгляд на собеседника, надеясь, что внешность мужчины поможет ему вспомнить хотя бы его имя, однако стоило Тарасу отвернуться к дороге, как черты лица, которые он так силился удержать в памяти, ускользнули от него.

— Почти закончил.

— Очень жду финальную версию. Я знаю все ваши работы!

— У вас очень широкий кругозор, — польстил собеседнику Тарас, стараясь спрятать за дружелюбием судорожные попытки вспомнить историю их знакомства.

— Я бы даже сказал: безграничный, — ответил мужчина.

Тарас пропустил фразу мимо ушей, так как был вынужден следить за петлявшим по дороге «Опелем».

***

— «Макроэкономическая политика в условиях риска современного дефолта»? — произнёс он вопрошающе, словно не был уверен в собственном умении читать.

Тарас кивнул и откинулся на спинку стула. Взгляд сам перескочил с лица собеседника на книжную полку. «Великая депрессия: причины и последствия», «Введение в Мировую экономику», «Экономическая реформа Фёдора Ртищева» — мелькали перед его глазами книги, монографии, статьи. Веки тяжелели. Не смотря на часы, Тарас готов был поставить, что перевалило за десять часов вечера. Поскорее бы физики изобрели телепорт — тогда ему не пришлось бы тратить такую уйму времени на дорогу от университета до дома.

Из коридора раздался шум, и Тарас обернулся. В дверном проёме стояла Оля. Она выразительно кивнула на место подле себя, прося тем самым его подойти. Тарас кивнул и перевёл взгляд на гостя.

— Ну, вы читайте, я сейчас, — скомкано произнёс он и вышел в коридор.

Оля встретила его строгим взглядом.

— Вы время видели? — прошептала она.

— Да, я знаю, что уже поздно, но мне важно, чтобы он дал мне пару советов.

— На вид он младше тебя лет на двадцать, зачем тебе его советы?

— Внешность обманчива. К тому же, мне нужен свежий взгляд.

Повисла недолгая пауза. Оля вздохнула.

— А он… уже доктор?

Тарас не был уверен.

— Ну конечно. Сама подумай: зачем бы я вдруг так за него ухватился? — сказал он первое, что пришло ему в голову, и даже не заметил, как сам в это поверил. — Я же уже говорил тебе про него, — сказал Тарас резче, чем хотел. Ему не нравилось не понимать мир вокруг, его раздражала мысль о том, что образ нового знакомца всё время ускользал из его памяти. Он начинал подозревать у себя болезнь Альцгеймера, и это пугало его: он не хотел уходить из профессии в пятьдесят семь.

Оля переступила с ноги на ногу, неуверенно взглянула на молодого доктора, читавшего работу Тараса посередине гостиной, и прикусила губу.

— А… как его зовут? — протянула она извиняющимся тоном.

Тарас нахмурился: как она могла забыть? Он точно говорил ей его имя! Оно очень простое… Он много раз его слышал…

Тарас дёрнул головой, перевёл взгляд на гостя, мельком посмотрел на шкафы с книгами, а затем снова взглянул на жену.

— Что значит «как»? Ф-ф-ф… Фёдор! Фёдор Михайлович.

Оля дотронулась до его плеча.

— Ну прости… — мягко произнесла она. — Но вы всё-таки не сидите долго.

Оля ушла, а Тарас вернулся в гостиную, предварительно закрыв за собой двери.

— Ну как, что думаете? — спросил Тарас.

Фёдор поднял взгляд с докторской на его автора.

— Начало очень неплохое. Чувствуется, что вы многое изучили по этой теме.

Тарасу стало неуютно: ему почему-то показалось, что собеседник лукавит, что он знает гораздо больше его самого. За неделю общения Тарас так и не понял, что преподаёт Фёдор. Они несколько раз пересекались в университете, однако сфера деятельности Фёдора так и оставалась для Тараса загадкой: сам Фёдор о работе не говорил, а Тарас боялся спрашивать — вдруг Фёдор Михайлович уже упоминал об этом, а он просто забыл.

Тарас попытался аккуратно проверить Фёдора на знание источников в области экономики и с удивлением обнаружил, что тот знал не меньше его самого, из-за чего Фёдору без труда удавалось комментировать докторскую Тараса.

— Знаете, мне немного стыдно: докторскую пишу я, однако вы, кажется, знаете гораздо больше меня, — рассмеялся Тарас, надеясь подвести тему разговора к специальности Фёдора.

Фёдор улыбнулся уголками губ.

— Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь, — процитировал он Библию.

Тарас чуть не ударил себя ладонью по лбу. Ну конечно! Фёдор Михайлович — религиовед.

Неизвестность разжала цепкие лапы, которыми она до этого держала сердце Тараса, и он расслабился. Человеку, имевшему за плечами высшее образование, годы преподавания в старейшем университете страны и уверенность пожилого мужчины, было невыносимо тяжело казаться самому себе ограниченным в познании.

***

Его почерк никогда не отличался красотой и ровностью, особенно когда хаотичные мысли приходилось записывать обрывками в бешенном темпе. Когда листы в потрёпанном блокноте кончились, Тарас стал писать на салфетке. Потом на ещё одной, и ещё. Тарас не особо жалел их — в кофейне их было навалом: слишком уж далеко она находилась от университета. Странно, что хозяева ещё не разорились: неприметность — худшее качество для бизнеса.

Наброски дополнений к докторской закрыла тень. Тарас поднял взгляд с черновиков.

— Прячетесь от студентов? — произнёс голос так уверенно, что невольно показался знакомым.

— Разве от них спрячешься? Везде найдут, — с усмешкой ответил Тарас, распознавая в расплывчатых чертах Фёдора. Нет, ему определённо нужно больше отдыхать: от ночной работы у него ухудшилось зрение.

Фёдор сел напротив и, кажется, сочувственно осмотрел Тараса.

— Простите мне это замечание, но вы выглядите просто ужасно. Всё из-за докторской? Вы хоть спите? — спросил он.

— Иногда, — уклончиво ответил Тарас. У него не было ни времени, ни сил на беседу, однако Фёдор и не думал уходить — будто бы ждал, что Тарас скажет что-нибудь ещё; а потому Тарас отложил на время черновики и взглянул на коллегу.

— А у вас там как? Хорошо работается на новом месте? — поинтересовался он чисто из вежливости.

— Ну, я сейчас не совсем работаю. Скорее «зашиваю дыры» в проекте, — уверенно ответил собеседник, а затем улыбнулся, словно произнёс какую-то понятную ему одному шутку.

Тарас призадумался: теперь стало ясно, почему он всё никак не мог понять график Фёдора. Даже в официальных расписаниях отсутствовало его имя. Видимо это не было ошибкой составителей — Фёдор в основном занимался проектной деятельностью, а часы для неё прописывались отдельно от основных расписаний.

— Покажете, когда доделаете? А то мою работу вы уже видели, а я вашу — нет, — Тарас вновь попытался сфокусироваться на лице напротив. У него не получилось: казалось, его «минус три с половиной» стало «минус шестью»

— Да, конечно. Вы непременно всё увидите, — заверил собеседник.

Бариста выкрикнул название напитка и имя Тараса. Для последнего это был единственный минус данного заведения — заказ приходилось забирать самому. А ведь подобные сотрясения порой выводили из вдохновения учёного! По крайней мере так оправдывал своё недовольство Тарас. На самом деле ему порой было просто сложно встать — старость вкупе с усталостью и болезнями постепенно одолевала его.

Тарас вновь сел за столик с облепиховым чаем. Взгляд Фёдора показался ему вопросительным, из-за чего он сказал:

— Не могу пить кофе. Я — сердечник.

— Да, я знаю, — уверенно ответил Фёдор.

Только после этой фразы Фёдора, Тарас наконец вспомнил, как они познакомились. Их представил друг другу один профессор прямо здесь, в этой самой кофейне. Фёдор точно так же оправдывался об отказе от кофе, объяснял про болезнь сердца, а потом они с Тарасом договорились доезжать до университета вместе — они ведь живут рядом! И почему Тарас забыл об этом?

— А, ну конечно! — смущённый этой заминкой, ответил Тарас.

— Всё-таки вам нельзя так перенапрягаться, — покачал головой Фёдор, намекая на состояние Тараса.

Тарас посчитал тон собеседника колким, ироничным, и слегка нахмурился. Заметив изменения на его лице, Фёдор поспешил объясниться:

— Пожалуйста, не поймите мои слова неправильно: я ни в коем случае не хотел как-то подшутить над вами или, что хуже, оскорбить. Я просто удивлён: неужели ваша работа так уж вам неприятна?

В голосе Фёдора на мгновение прозвучало нечто, схожее с гулом ламп, что висели по всей кофейне, однако Тарас проигнорировал это.

— Думаю, так же приятна, как и вам — ваша. Однако всем людям свойственно уставать, — заметил Тарас и выразительно посмотрел сначала на черновики, а затем и на собеседника, намекая, что ему нужно работать. Фёдор, то ли действительно не поняв взглядов Тараса, то ли намеренно не замечая их, продолжил:

— Я просто знаю, что люди часто разочаровываются в том, что изучают, под конец жизни. У вас не было такого?

Тарас вспомнил те часы, когда он писал вступление к докторской, когда перечислял литературу и источники, когда во всех этих понятиях и красивых словах он вдруг заметил страшную закономерность бессмысленности и искусственности, и это опечалило и испугало его. Однако чтобы выводы минут усталости стали выводами минут силы прошло слишком мало времени, а потому Тарас окончательно закрылся.

— Может быть, у кого-то такое и было, но не у меня. Я люблю свою работу, люблю то, что изучаю. И докторская станет самым счастливым моментом моей жизни как учёного. А теперь я занят, извините.

Тарас показательно уткнулся в записи и совсем не заметил, как и куда исчез Фёдор.

***

Единственное, в чём он теперь был уверен, так это в своей усталости. Она растекалась по телу сладкой негой, свинцом наливалась в веках. Он устал мучиться с докторской, он устал делать вид, что понимает науку, которую изучает. Ему всё время хотелось что-то добавить в уже оконченную работу, потому как то тут, то там он находил пробелы. И вывод, и аргументы, даже изначальные источники — всё теперь казалось ему ненастоящим.

— Тара-а-ас! — услышал он голос Оли и перевёл взгляд с докторской на неё. Судя по выражению её лица, звала она далеко не первый раз.

— Что? — потерянно спросил он.

Ольга указала кивком головы на два висевших костюма.

— Какой гладить — чёрный или тёмно-синий?

Обыденность угнетала, однако и возбуждённость предстоявшей защиты была не по нраву Тарасу, потому как он не чувствовал и толики той ответственности, которую обнаруживала в себе Оля.

— Без разницы, — безразлично ответил он и снова уткнулся в докторскую.

Ольга нахмурилась, подошла к мужу и отобрала у него листки.

— Так, а ну-ка отдай! — воскликнула она строго.

Тарас поднял удивлённый взгляд на жену.

— Я хочу перечитать второй параграф, — жалобно протянул он.

Ольга категорично покачала головой.

— Тебе нужно хорошо выспаться перед защитой. Я не позволю тебе окочурится от сердечного приступа. Ты помнишь, что говорил доктор? Больше сна, меньше нервов.

Тарас пару мгновений смотрел на жену, словно продумывая в голове всевозможные пути отхода.

— Хорошо, ты права, — примирительно произнёс он в конце концов.

— Конечно права! — удовлетворённо произнесла Ольга и, прихватив с собой докторскую мужа, поспешила в другую комнату, чтобы спрятать стопку листов от Тараса.

Тарас невозмутимо открыл ту же самую работу на ноутбуке и стал перечитывать второй параграф. Он был уверен: иногда женщине нужно просто сказать, что она права, а самому сделать по-своему — тогда действительно будет больше сна и меньше нервов.

Тарас уже хотел развить эту мысль в голове, перейти к классическим анекдотам про жён, чтобы поднять себе настроение, однако взгляд зацепился за очередное не совсем удачное место в докторской, и на Тараса опять навалилась апатия. Он отвёл взгляд от экрана и уставился в одну неопределённую точку в пространстве. Перед глазами промелькнул дым. Наверное, Оля действительно, не понарошку была права — ему нужно отдохнуть.

***

— Тарас Александрович, поздравляю со званием доктора.

Тарас не был уверен, запомнил ли он того, кто только что произнёс поздравления: слишком много одинаковых лиц, так же много одинаковых слов. А между тем Тарас далеко не ощущал себя достойным этого звания: ему казалось, что он снова стал тем маленьким мальчиком, который прогуливал нудную географию, стоявшую первым уроком, и ненавидел интегралы. Маленький пятидесяти семилетний мальчик — что могло быть смешнее? Он много раз апеллировал к своему возрасту и опыту, когда спорил с младшим поколением о сути вещей, а между тем пришёл к выводу, что и сам знал ужасно мало.

Тарас покинул актовый зал и наткнулся на Фёдора Михайловича, стоявшего в коридоре и, кажется, ожидавшего именно его. Судя по резко сменившемуся выражению лица Фёдора, от него не скрылось подавленное состояние Тараса.

— Я думаю, нам стоит пройтись, — заметил Фёдор и уверенно проследовал к выходу. Тарас не желал спорить: в конце концов, ему просто необходимо было развеяться.

***

То же заведение, тот же чай, даже бариста, выкрикивающий заказ, — и тот не изменился, однако Тарас был теперь совсем другим. В прошлый раз, когда он сидел здесь в обеденный перерыв с Фёдором, он не был так подавлен бессмысленностью жизни: у него ещё была уверенность, что всё измениться, стоит только стать доктором. Теперь же, оглянувшись назад и воочию увидев отсутствие всякой мысли, всякой идеи своего существования, он окончательно поник. Нельзя припомнить смыслы, которых не существует; нельзя вернуться в мир идей, если идеи о тебе там никогда не было.

— Ужасно прожить половину жизни, защитить докторскую и понять, что вообще-то ничего ты не понимаешь, — подытожил он, рассматривая свои худые испещрённые морщинами пальцы.

Фёдор перевёл взгляд с ночной улицы на Тараса.

— А что, вам хотелось бы всё понимать?

Понимать всё — проклятье. День, когда человек всё поймёт, станет концом света — это Тарас знал наверняка. Не нужно ждать четырёх всадников, чтобы время человечества подошло к концу: достаточно пойти и увидеть единственную опасность — абсолютное знание.

— Понимать всё — точно нет. Мне хотелось бы перестать чувствовать себя таким ограниченным, — выдохнул он.

Перед глазами мелькали осколки воспоминаний: школьные годы, студенческие, преподавательские — все они сплетались в чудну́ю картину: смесь знания с незнанием.

— Когда я учился в школе, я был уверен, что всё понимаю. Когда я поступил в университет, моя уверенность иссякла. Когда стал преподавать — она вернулась. А теперь — я опять в начале начал.

Фёдор улыбнулся уголками губ.

— Разве плохо быть всегда в начале? Неужели вы бы хотели, чтобы познание было конечно? Хотели бы проснуться в один день, зная абсолютно всё о мире вокруг? — спросил он.

Тарас сощурился: лицо собеседника привычно расплывалось перед ним. Тяжесть, что всё это время лежала на душе, обратилась болью: видимо они, тяжесть и боль, были сёстрами-близнецами, раз могли так быстро сменять друг друга.

— Нет, но быть заложником начал — тяжёлое бремя для учёного, — печально заметил Тарас. — Множество лет исследований, повышения квалификации, каких-то научных работ, а что в итоге? Я смотрю на экономические понятия и думаю лишь о том, что все они держатся на тонкой ниточке нашей в них уверенности. Исчезни сегодня человечество — и не будет разницы между понятиями «девальвация», «деноминация» и «дефляция». Споры о причинах дефолта, о возможности контроля гиперинфляции, о генезисе теорий финансов — всё то, во что вкладывалось так много смысла, исчезнет. Мир математики — сугубо гипотетичен, экономика, на которой зиждется мир, — условна. Если вдруг каждый человек на Земле изучит науки, окружающие нас, достаточно хорошо, он поймёт: знания человечества до ужаса условны. Мы верим не в мир вокруг, мы верим в тот образ, который мы сами о мире придумали. Где истина, о которой мы так любим кричать? Точно не в тех научных трактатах, которые мы воспеваем.

Фёдор искренне удивился.

— А зачем вам истина? — спросил он. — Вдруг истина — это нечто, существующее вне вашего понимания? Тогда вы не смогли бы использовать её в качестве инструмента познания.

— Да, «инструмент познания»… — с болезненной иронией в глазах протянул Тарас, откидываясь на стуле и ухмыляясь. — Самая необходимая вещь в жизни! — воскликнул он с таким разочарованием, словно раньше то же восклицание несло в себе смысл его жизни.

Тарас ожидал, что Фёдор поспешит ввернуть какое-нибудь остроумное замечание, однако он молчал. Видимо эта беседа была для него объектом настоящего интереса, а не возможностью поупражняться в искусстве спора. Этот молчаливый интерес подкупил Тараса, и он продолжил:

— Знаете, когда я был студентом, я написал научную работу «Легитимность денег на примере реформ Фёдора Ртищева». Работа о том, как вера людей в деньги пошатнулась, и они обесценились. А между тем, разве не может эта вера пошатнуться в любую секунду? Вам близки понятия веры, вы должны понять.

Фёдор кивнул.

— Да, я понимаю. Вас пугает мысль, что мир людей держится не на чём-то реальном, а на эфемерной вере в придуманные понятия, и величину веры этой не представляется возможность изучить: ни измерить, ни ограничить, ни классифицировать. Легитимность понятий, легитимность человеческих ценностей — всё это подобно легитимности денег, а вы уже много раз видели, что происходит, когда деньги теряют её. Вас пугает, что то же самое может произойти с миром людей в целом.

У Тараса перехватило дыхание: то ли оттого, что он был рад пониманию, то ли оттого, что он боялся быть понятым, да ещё и до таких мелочей.

— Да, очень пугает. Как экономиста, как учёного, как просто человека. Не в обиду вам и вашей профессии, однако это ужасно, когда человечество лишено прогресса: научное мировоззрение — это частный случай религиозного мировоззрения, а религиозное — частный случай мифологического. Мы живём на основе веры во что-то, потому что научное знание — та же вера, тот же миф. Религия — это очень интересно, однако меня ужасает факт, что каждый божий день я не живу, а играю по каким-то придуманным правилам. Я играю, когда собираюсь в понедельник к первой паре, я играю, когда читаю лекции студентам, я играю, когда общаюсь с коллегами и оперирую сложными экономическими понятиями. Они кивают мне, и это — тоже игра. Одни люди придумали сложные понятия, другие люди дополнили их, третьи — опровергли, а четвёртые — просто стали ими пользоваться. Где в этой цепочке звено истины? Хоть кто-нибудь смог внятно доказать, что понятия эти соответствуют реальности, а не просто искусственно обобщают её? Почему мы продолжаем верить в то, что сами придумали? Почему мы продолжаем играть в эту игру в легитимность?

Лицо Фёдора медленно расползлось в мечтательной задумчивой улыбке. За этими глазами неопределённого цвета таилось что-то потустороннее, в этих искусственных движениях проскальзывала неестественность, а потому весёлость Фёдора выглядела жуткой, однако Тарас не желал замечать мелочи.

— «Игра в легитимность»… Хорошее название. Я всё не знал, как это обозвать, — удовлетворённо произнёс он.

— Называйте, как хотите, — отмахнулся от его слов Тарас. Под конец разговора он больше не был заинтересован в диалоге, его интересовал лишь собственный монолог. Для того, чтобы слушать другого, нужны были силы, а Тарас ими больше не располагал. Он устал от своей ничтожности в научном мире, он хотел освободиться от себя самого: излить яд из своего сердца в чужое, щедро приправить им слова. Почему этому молодому доктору-религиоведу всё так легко далось? Почему он не мучается от непонимания мира? Видимо не все честно защищали докторские, не все проходили через мучительные внутренние противоречия настоящих учёных: когда после долгих лет изучения своего предмета, они вдруг осознавали, как мало понимали.

— Может быть, вам и легче. Вы ведь верующий? Вы привыкли слепо верить во что-то, — не сдержавшись, выплюнул Тарас.

Понадобилась жалкая секунда, чтобы Тарас понял, как неучтив был, потому как взгляд напротив изменился: стал более жгучим, острым, собранным. Воздух вокруг уплотнился, зазвенел. Тарас сглотнул. К нему вдруг вернулось то призрачное чувство неуверенности, которое периодически давало о себе знать каждый раз, когда он общался с Фёдором. Неопределённость черт лица собеседника теперь казалась Тарасу странной: он не мог объяснить её своим плохим зрением, так как всех остальных он видел вполне нормально.

— А вы разве нет? — с нажимом произнёс собеседник после короткой паузы. Голос его теперь тоже звучал странно: он словно был сплетён из разных звуков, в последний момент объединённых на нужных частотах в подобие человеческого тембра.

Тарас дёрнул головой, попытавшись сбросить наваждение. Это просто недостаток сна, верно?

— Извините, я завёлся, — поспешил загладить он вину. — И всё же, вот вы верующий. Вы верите в существование высших сил. Как думаете, как они видели бы наш мир, основанный на чистой вере? Как относились бы к нашей игре в легитимность?

Черты лица собеседника разгладились, и Тарас вздохнул с облегчением: всё ему показалось — и раздражённость Фёдора Михайловича, и странности его облика.

— Как к развлечению, — спокойно ответил Фёдор.

Тарас потупил взгляд. Он ожидал услышать глубокомысленный ответ, перетекавший в философское рассуждение, а не шутку.

— Развлечению? — непонимающе переспросил он.

Фёдор кивнул, мягко улыбнувшись. Тарас позволил себе усмехнуться. Усмешка вышла нервной. Казалось, органы чувств всё ещё продолжали видеть что-то, что отказывался заметить мозг, а потому пытались достучаться до Тараса посредством напряжения в мышцах.

— Вы — странный верующий, — уклончиво заметил Тарас, ожидая, что на этом разговор окончится, однако Фёдор вдруг резко заметил:

— Я никогда не говорил, что я верующий.

В тембре опять зазвучали посторонние звуки: гул моторов за окном был поднят на частоты тенора, а звон посуды в зале, наоборот, опущен до них — вот и весь голос Фёдора Михайловича. Он не произносился его связками, Тарасу просто показалось.

Тарас опять тряхнул головой. Он устал, он перенервничал. Оля просила не работать без продыху и беречь сердце — зря он не слушал её! Теперь ему мерещилось невесть что!

— Ну, да, не все религиоведы — обязательно верующие. Прошу прощения, — пошёл на попятную Тарас, не желая культивировать ссору.

— Я никогда не говорил, что я религиовед, — протянул будто бы наслаждаясь Фёдор.

На мгновение Тарас замер, опять засмотревшись на переливавшиеся друг в друга черты лица Фёдора, однако затем смех, родившийся где-то в ноющем сердце, вывел его из оцепенения.

— Фёдор Михайлович, не шутите так со мной. Я человек старый, могу и поверить, — улыбаясь, шутливо ответил Тарас.

— «Можете поверить»? То есть одно ваше легитимное знание смениться на другое? — Фёдор поднял одну бровь. Тарас всё никак не мог понять, какой формы и цвета она была.

— Получается так, — подтвердил он. В левом боку закололо. Тарас готов был поспорить, что сейчас его обычные тёмные круги под глазами стали совсем синими.

— А сколько сил нужно приложить, чтобы произошла эта перемена? Так уж и много? — словно бы и не замечая состояния Тараса, буднично продолжал задавать вопросы Фёдор.

Дыхание участилось, стук сердца становился всё громче: ещё немного — и он набатом будет звучать в ушах. Он не понимал, что видел, и непонимание это выбивало почву из-под ног, заставляло конечности еле заметно подрагивать.

— Фёдор Михайлович, мне сейчас не до шуток, — устало произнёс Тарас.

— Я никогда не говорил, что меня зовут Фёдор Михайлович, — без толики сочувствия продолжал некто.

К горлу подкралась тошнота. Он ничего не понимал, но это — одно. Гораздо важнее другое: он не хотел видеть того, что не понимал.

— Это неудачный розыгрыш, — жёстче заметил Тарас, готовясь защищать привычный понятный мир от нападения потустороннего.

— Это не розыгрыш. Это — ваша игра в легитимность, и вы мне проиграли, — прогремел тембр неизвестного, и сердце Тараса заболело сильней. — Вы говорите, что всё человеческое знание — стремление сделать легитимным какое-то утверждение о мире вокруг. Не важно, будет ли оно истинным, важно, что оно будет создавать иллюзию истинности. Вы добавляете, что эту иллюзорность поддерживают сами люди. И все эти ваши рассуждения были бы достойны внимания, если бы вы не только говорили, но и действовали, пытались выбраться из игры. Но, будем честными, вы не пытаетесь, — последнюю фразу неизвестный произнёс с издевательским снисходительным сочувствием.

Страх накалил нервы добела, и Тарас хлопнул по столу рукой.

— Перестаньте нести чушь! Что за глупые шутки?

Неизвестный наклонил голову набок, скучающе изучая Тараса. Тарас вдруг заметил, что отдельные частички головы неизвестного не поспевали за основной частью, словно всё это перед ним было не человеком, а разноцветным песком.

— Я понимаю, вам страшно, — без толики сочувствия констатировал неизвестный. — Ужасно видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Впрочем, всё предусмотрено: с ума всегда можно сойти, если ум этот вдруг начинает вести вас в неизвестность. А если сойти с ума не получается, что ж, высокие здания, верёвка и мыло, острые бритвы — всё это в вашем распоряжении.

Тарас не хотел сдаваться, даже если всё в нём уже готово было подчиниться ужасу, распространявшемуся по венам: не для того он прожил на свете пятьдесят семь лет, чтобы его веру в окружающую реальность мог так быстро сломить первый попавшийся необъяснимый случай. А потому страх опять трансформировался в гнев.

— Да как ты смеешь, малец, советовать мне, доктору экономических наук, сойти с ума или спрыгнуть с крыши?! — проревел Тарас Александрович, встав с места, надеясь задавить собеседника не только ментально, но и физически.

Неизвестный не дёрнулся.

— В начале нашей беседы ты признался, что не чувствуешь себя достойным звания «доктора», а что теперь? Почувствовал необходимость держать лицо перед неизвестностью? Необходимость признать легитимным знание о своём статусе в мире, просто чтобы выдержать мои наводящие вопросы? Спроси себя: как мы познакомились?

Простой вопрос на мгновение ввёл Тараса в ступор, однако наваждение быстро исчезло: ещё в прошлый раз в этой кофейне ему удалось вспомнить момент их знакомства.

— Тебя представили мне здесь, в этом самом заведении, — резко ответил Тарас, надевая пальто, оставленное на соседнем стуле.

На лице неизвестного расцвела уверенная улыбка, заставившая Тараса замереть.

— Нет, тебе никто и никогда не представлял меня. Я никогда не говорил тебе о том, кем являюсь. Я просто появлялся рядом. К слову, это было непросто. Особенно в первый раз, там, около твоей машины. Ужасно сложно упрощать себя, чтобы соответствовать этому миру.

Тарас вспомнил их встречу около машины. Он не мог с уверенностью сказать, действительно ли они договаривались встретиться тогда.

— Я не собираюсь слушать этот бред и дальше, — прошипел Тарас, подхватил кожаный портфель и уже направился к выходу, как одна фраза заставила его замереть на месте:

— Как я выгляжу?

Перед глазами в воспоминаниях замелькал разноцветный песок. Его черты лица всегда казались дымом, рассеянными в воздухе частичками воды.

— Что остановился?! — воскликнул соединённый из множеств звуков голос. — Скажи мне, как я выгляжу.

Тарас обернулся и вздрогнул: теперь он отчётливо видел то, чего не хотел замечать с начала их знакомства. У неизвестного отсутствовала определённая внешность: только что его глаза могли быть карими и миндалевидными, в следующее мгновение они уже были голубыми и круглыми; только что кожа его была оливковой, смуглой, секунда — и она фарфорово-белая. И все эти метаморфозы происходили так неестественно, так не по-настоящему, что Тараса бросало в холодный пот. Он видел то, чего не могло быть. И хотя учёный в нём должен был ликовать, восторг первооткрывателя не спешил приходить к нему. Открытие желанно лишь когда оно небольшое, когда оно логично вытекает из долгих предшествующих рассуждений, но не тогда, когда оно холодной водой обрушивается на голову не подготовленному к нему человеку и обжигает его кожу.

Неизвестный продолжал:

— Не можешь?! Хорошо, тогда ответь мне: почему никто не оборачивается на наши крики? Почему они отворачиваются от существа с неизвестной внешностью и от человека, разговаривающего с ним? Почему не хотят нас видеть?

Тарас стал озираться по сторонам: девушка за соседним столом скучающе рассматривала проезжавшие машины, попивая какао; парень и девушка в углу флиртовали и тихо хихикали; бариста расставлял на витрине выпечку. Никто, абсолютно никто даже не дёрнулся от их криков. Тарас испуганно перевёл взгляд на неизвестного.

— Да кто ты такой? — тихо спросил он.

Неизвестный встал. Облик его задрожал, словно он был миражом.

— Первый правильный вопрос из твоих уст за сегодня. Скажем так: я тот, кто знает правила игры в легитимность. Первое и главное правило — уверенность. В первый раз я подошёл к тебе как ни в чём не бывало, и твой разум подстроился под меня. Он сказал тебе: не может быть, чтобы случайный человек вёл себя именно так. Пещерные люди видели молнию, пугались её, но не признавали ограниченность своего познания, они говорили: это боги. Ничего не поменялось: ты не мог признать, что я появился из ниоткуда, ведь тогда это разрушило бы твоё виденье мира. Ты не знал, как меня зовут, посмотрел на свою книжную полку, вычленил имя Фёдора Ртищева, и сказал: нового знакомца зовут Фёдор Михайлович. Ты не знал, чем я занимаюсь, но подумал, что я религиовед, когда я процитировал одну из ваших религиозных книг. Потому что признать, что рядом с тобой периодически из ниоткуда появляется некто, чьё лицо ты даже не можешь запомнить, — это кошмар любого здравомыслящего человека. Ведь так вы называете тех, кто продолжает играть в игру? «Здравомыслящие»?

Тарас опёрся телом о ближайшую стену — ноги отказывались держать его. Он обречённо смотрел на неизвестное существо и не понимал, что его ждёт. Зачем оно вообще заговорило с ним? Выдержит ли его разум подобную встречу, или на следующий день он обнаружит себя в белой комнате в смирительной рубашке?

Словно прочитав его мысли, неизвестный ответил:

— Не волнуйся, ты не сойдёшь с ума после встречи со мной. Всё это покажется тебе сном. И тебе, и твоей жене, и коллегам в университете.

Тарас медленно осел на пол. Он вспомнил странный ответ на его вопрос об отношении богов к их жизни, поднял взгляд с пола и спросил:

— Ты развлёкся?

— О да. Ещё раз благодарю за название. У нас, знаешь, с этим плохо — мы больше смотрим на суть, чем на ярлык. Из-за этого нам порой сложно как-то обозначить собственное изобретение.

Тарас схватился за левый бок. Дышать было всё тяжелее. Ему казалось, что вот сейчас он умрёт. Каждый хоть раз надеялся перед смертью поговорить с богом, и Тарас — не исключение. Лишь теперь он понял, насколько необдуманным было это желание.

Глаза увлажнились. Тарас вдруг ясно осознал, насколько были ничтожны и его идеи, и его работа, и он сам.

— Мир людей и правда еле держится на этой легитимности? — произнёс он, и сам не мог понять, чего в его голосе было больше: страха или печали.

— И да, и нет. Ваш мир — красота карточного домика. Все, кто мешает, кто выходит из игры, оказываются либо в жёлтых домах, либо в петле. Система поддерживает сама себя. Нет ничего плохого в том, чтобы продолжать играть в легитимность. В конце концов, это ваш единственный шанс жить «нормальной» жизнью. Другой вы просто не выдержите, — на последней фразе голос неизвестного существа постепенно расщепился на составляющие шумы — шорох одежды, гул кофеварки, звуки уведомлений на телефонах; а облик его растворился на цвета зала, словно тело неизвестного одновременно существовало везде и не существовало нигде. Тарас наблюдал за этими метаморфозами ещё несколько секунд, а затем взгляд его вдруг потупился, лоб нахмурился, а движения стали неловкими. Он совершенно не понимал, почему сидит на полу, прислонившись к стене, и держит руку около сердца.

Проходившая мимо девушка, та самая, которая только что пила какао и смотрела на проезжавшие автомобили, остановилась около Тараса и обеспокоенно взглянула на него.

— Простите, вы себя нормально чувствуете? — произнесла она.

Тарас взглянул на неё: обычное лицо, в меру чёткое, с характерными чертами. Только что ему вроде бы что-то казалось, разве нет?

Тарас вспомнил о руке, которую он держал у левого бока.

— С сердцем что-то, — сделал он самый логичный вывод из своего положения, потому как всё никак не мог вспомнить, что было несколько минут назад.

Он попытался встать. Видя, что даже такое простое действие даётся Тарасу тяжело, девушка подхватила его под руку и помогла.

— Может, скорую? — протянула она.

Тарас закачал головой ещё до того, как определился с ответом.

— Нет-нет, уже отпускает, — сказал он, поднял с пола портфель и поспешил убраться из кофейни, словно бежал от чего-то, до сих пор мелькавшего между посетителями эфемерным дымом.