Вольный сад и вечный август

Мои цветы не требуют особого ухода. Каждый раз, поднимаясь по потрескавшимся каменным ступеням внутреннего сада, чтобы полить их, я наблюдаю, как сквозь густые кроны пробиваются редкие лучи света, достигают вьющихся по земле стеблей. Разноцветные бутоны тянуться к солнцу, и на них жемчужинками оседают капли воды. Мне нравится местный полумрак – в нём почти не заметна полупрозрачность моих рук. Я всегда срываю с одного из деревьев светло-розовое яблоко, надкусываю. Ничего не чувствую.

Аннет навещает меня каждое воскресенье. Ей здесь нравиться – вечный конец августа, запах трав, а в вечерних сумерках я зажигаю фонари, и она наблюдает за игрой свеч в них. Аннет всегда приносит свежую выпечку из города, сливочное масло с фермерского рынка, варенье из абрикосов, заморский чай. Мы едим на террасе – она покупает и на меня, сколько бы я не доказывала, что всё равно не ощущаю вкуса, – я слушаю её рассказы и улыбаюсь, сама не знаю, чему. У неё русые кудри ниже плеч, того же цвета, что и мои яблони. Она приходит в разных платьях, но обязательно в жёлтых оттенках, словно золотарник, также неприхотлива, не боится запачкаться, смеётся моим опасениям за нежную ткань. Но самое главное – в глазах её солнце. Аннет взрослеет быстро, но мне всё равно, пока её солнце не гаснет.

Мой дом совсем небольшой, всего пара комнат, и все они заставлены книжными шкафами. Учебная и рабочая литература, бесконечные ряды книг, записей, манускриптов. Как при жизни мне не помогли аптекарские снадобья, так и сейчас шуршание страниц и пожелтевшие иллюстрации ботанических справочников не приносят ничего кроме лёгкой ностальгии и стоячего, болотного спокойствия. Теперь у меня достаточно времени, чтобы не спеша пройтись по тексту, вновь вспомнить, за что я так его любила – да и всё ещё люблю, если честно. Мне ничто больше не было так близко, как бесконечные мои цветы, деревья, травы… а сейчас больше ничего и не осталось. Кроме воскресных чаепитий, конечно.

Сегодня Аннет пришла с сыном. Мальчик семи лет, немного робкий, но с тем же солнцем в глазах, что и у его матери. Он с восхищением ходит по саду, аккуратно касается пальцами листьев, вместе с Аннет читает мои справочники – ему явно досталось от матери безудержное любопытство. Пока мы гуляли, сравнивая нарисованные травы с живыми, чай успел остыть.

Было бы ложью сказать, что с каждым днём моё тело становится всё прозрачнее. Но время, текущее теперь куда быстрее, неумолимого растворяет меня в себе. Когда ко мне впервые пришли внуки Аннет, я не смогла попробовать их выпечку – хоть они продолжили приносить её мне, наверное, из вежливости. Когда пришли их внуки, я не смогла подать им книгу. Следующее поколение не услышало мой голос – я была для них зыбким миражом. Прошли ещё года, и я стала легендой. Я окончательно слилась со своим садом.

Но я всё ещё была здесь. Я шуршала кронами, приветствуя новых и новых членов семьи. Я смотрела, как бережно они относиться к моим книгам, и расцветала всё ярче и ярче. Они построили свой дом рядом с моим, он разрастался и становился богаче, но они не трогали мой, старый, маленький и деревянный, бережно ступали по его скрипучим доскам. Мой сад зарос, но остался так же прекрасен. Года продолжали течь.

***

Наша фамилия на слуху в городе. Сложно никогда не упоминать владельцев самого большого особняка в округе, разъезжающих по небольшому, почти историческому городку в блистающей свежей заводской краской Тойоте. Впрочем, большинство не знает, что за стенами семейного поместья помимо мраморных полов и бесконечных лестничных пролётов скрывается проход на внутреннею часть территории. Там, продравшись сквозь зелёною изгородь (или пройдя удобной, но малозаметной тропинкой для своих), можно выйти к старинному деревянному домику. А за ним – сад. Я всегда любил меланхоличное спокойствие заросшего, кажется, всеми августовскими травами фамильного сада больше тщательно подобронных обоев своей спальни. Как один из наследников рода, я на пару с сестрой провёл несчётные часы, бережно перелистывая страницы двухсотлетних книг по фармацевтике и ботанике. Конечно, ничего кардинально нового из них было не узнать, но что-то невероятно завораживающее было в потёртых обложках и заметках на полях.

Всё это проноситься в моей голове пока я быстрым шагом приближаюсь к дому. Неумолимый, словно шторм, ехидно отметила бы на этом месте Лизи, но она осталась доставать вещи из машины и шипеть на водителя, задержавшего нас на как минимум час. Если честно, меня такие обстоятельства полностью устраивают – все уже сдались нас ждать и ушли по делам, так что я могу позволить себе побыть в тишине.

Все, кроме дворецкого, конечно. Себастьян, сдержанность и профессионализм, после стольких лет моего отсутствия лишь кивает и чинно произносит:

– Добро пожаловать домой, мистер Алмонд.

– Здравствуй, Себастьян, – я отстранённо киваю ему в ответ. Киваю снова, но уже подоспевшей Лизи, перенимаю из её рук чемодан и, постукивая колёсиками, направляюсь в свою комнату.

Падаю на кровать, не снимая жилета. Пару секунд в мире не существует ничего, кроме прогнувшегося подо мной матраса и возможности вытянуться во весь рост. Но стоит мне оказаться в тишине и спокойствии, а вихрю мыслей улечься, как от живота по всему телу медленно разливается липкая, холодная смесь тревоги и горечи. Я гнал их прочь последние несколько лет медицинского. Конечно, изначально было глупо надеяться, что бумажка с надписью «магистр фармацевтики» позволит мне найти лекарство, и чем ближе я был к выпуску, тем больше эта надежда угасала. На вручении диплома я чувствовал куда больше пустоты и усталости, чем гордости – и стоило всей суматохе закончиться, как осознание на меня наконец накатило. Я закрываю лицо руками, и свет лампы просачивается сквозь кожу у краёв пальцев, окрашивая её в алый, делая полупрозрачной. Я резким движением отнимаю руки от лица.

Синдром внезапной пустоты. Непонятный, неизлечимый и врождённый – жил человек, легко уставал, имел очень характерно повышенное количество некоторых веществ в крови, по утрам голова болела, а потом бац – и умер. И не просто умер, а растворился в воздухе. Стал прозрачным на несколько минут, посмотрел испуганно и исчез. Все пациенты в разном возрасте, без видимых внешних причин или хотя-бы тела для вскрытия. Совершенно ничего не ясно. Источник бесконечных научных споров с 17-го века и моих утренних мигреней. Ненавижу.

«Синдром внезапной пустоты» – шепнул мне разум на семейном ужине на следующий день. «Синдром внезапной пустоты» – промелькнуло на краю сознания, пока я скрывался от мира в любимых статьях по физиологии растений. «Синдром внезапной пустоты» – настойчиво крутилось спустя несколько недель в голове, когда я стоял у окна малого дома и рассеяно наблюдал за птицами в саду.

– Эй, спишь наяву? – за голосом сестры последовал толчок в бок. Я неопределённо подёрнулся и повернулся к ней. Она вздохнула:

– Я поставлю чай.

Пока Лизи возилась с заваркой, я взял с полки случайную книгу и сел за стол. Это был один из немногих томов, которые мы не то что не прочитали, но даже ни разу не долистали до конца. Похоже, что учебник по химии, на, похоже, старофранцузском, содержал мало картинок и много незнакомых слов, из-за чего проигрывал своим более ярким и понятным соседям.

Лизи вновь поставила бедную книгу в невыгодное положение, пододвинув к нам кружки и сочувственно на меня посмотрев. Я продолжил листать учебник, отчасти из сочувствия, а отчасти из тревоги.

– Не можешь перестать об этом думать?

Моя очередь вздыхать.

– А ты смогла бы? Сложно беззаботно игнорировать висящий над головой Дамоклов меч, особенно когда твоя специальность – производство шлемов.

– Я… понимаю, что это тяжело. Правда. Просто мне кажется, что зацикливаясь, ты делаешь себе только хуже. В таком состояний ни думать невозможно, ни расслабиться. Стоит позволить себе насладиться жизнью, мы ведь не знаем, сколько времени осталось до того как ты…

Она замялась. Я редко вижу сестру такой серьёзной, и от этого только горше. В такие моменты будто гаснет солнце в её глазах, а без него мне остаётся лишь бродить в окружающей темноте на ощупь. Лизи теперь смотрит на меня почти умоляющие.

– Давай попробуем отвлечься? На этой странице заметки на полях, мы же их не видели, да? Что там?

Я неохотно концентрирует зрение на чужом аккуратном почерки двухсотлетней давности – одном на все книги. Первый набор фиолетовых буковок оказался переводом одного из терминов, а второй соседствовал с не менее фиолетовым пятном и гласил: «Капнула чернилами на формулу. Хорошо, что успела переписать в дневник.»

– Дневник? Она больше нигде его не упоминала! – глаза Лизи загорелись. Я невольно улыбнулся вернувшемуся солнцу.

– Видимо, не имела привычки капать чернилами на формулы.

Я азартно прищурился и оглядел комнату. У нас был шанс найти клад.

Клад мы нашли уже на следующий день за одним из, казалось бы, недвижимых шкафов, вместе с Лизиным детским рисунком и фишкой от настольной игры. Толстая тетрадка, чуть ли не разваливающаяся в руках, с большой цифрой «2» на обложке. Такая же, но в более плачевном состоянии и с цифрой «1» нашлась через несколько часов за вторым шкафом. Вторая часть была не до конца заполнена, так что третью искать было бессмысленно. От радости чуть не прыгали, устроили по этому поводу чаепитие с пирогом из садовых яблок. И засели расшифровывать.

Через текст приходилось продираться, особенно первые страницы – старые слова, архаичные формы, перечёркнутые и переписанные строчки. Вроде бы ничего особенного, так, расчёты, заметки, списки дел, рассуждения… Тут я застыл. Перечитал ещё раз, ещё раз и ещё, быть этого не может.

– Что там? – сидевшая рядом Лизи отвлеклась от словаря.

Я молча указал на строчки, и сестра сдавленно охнула.

«Не могу найти ничего стоящего внимания, и похоже, никто даже не приблизился к ответу. У синдрома внезапной пустоты не то что лекарства нет, о нём даже не пишут почти, будто все давно сдались. Я отказываюсь так просто исчезать. Я что-нибудь придумаю, я обязана сделать хоть что-то.» Я заметил, как подрагивают мои руки.

С этого момента всё закружилось. Я работал то один, то с сестрой, переводил, перечитывал каждый абзац, сверял с последними исследованиями. Оказалась, я никогда на полную не использовал свой доступ к научным публикациям, хотя и думал, что зарывался в них с головой. Завёл свой дневник, разбирал каждую идею, перечитывал вузовские учебники и те, что упоминала автор дневников. Для своего времени её мысли были удивительно новаторскими – столько полезных замечаний было в этих записях аптекаря 19-го века, жившего в маленьком деревянном доме. Пожалуй, только такой человек мог устроить наш сад.

В перерывах между работой, когда Лизи почти силком тащила меня отдыхать, я почти всё время проводил в саду. Любимое занятие детства с определением растений по старым справочникам заиграло новыми красками. Я вдыхал букет сладких цветочных ароматов, рассматривал листья и лепестки. В детстве, когда мы не могли сами дотянуться даже до самых низко висящих веток яблонь, сад казался лабиринтом, необъятным и загадочным. Но и сейчас он не стал ощущаться меньше – в нём всё так же можно было потеряться и выбрести только под вечер, пропахнув листвой и тайной.

Я работал по большей части в малом доме. Казалось правильным делать это там же, где и безымянная авторов дневников, да и шум там не мешал. Перенёс туда компьютер, до смешного неуместный в исторической обстановке. Лизи заходила помогать, делала чай и кофе, отшучивалась моим вялым отказам сделать перерыв. Её фигура блуждала по августу за окном в поисках цветов на букет и слив на закуски. Несмотря на бойкий нрав, она всегда предпочитала пастельный жёлтый красному или чёрному. Собирала кудри в хвост до плеч, вопреки упрёкам в одних и тех же дорогих туфлях бегала по некошеной траве и блестящим полам. Я ловил себя на улыбке, когда она раскладывала добытое на столе.

Порой среди медицинских описаний и формул встречались личные заметки незнакомки, подарившей нам всё это. Странно, но она нигде не оставила своего имени – может, не считала нужным, может, просто не подумала. Она писала про свои растения, про бытовые мелочи, про клиентов, пару слов о предпочтениях в еде и обстановке. Так мало было информации о человеке, который, возможно, мог изменить мою судьбу. Одно чувствовалось сквозь текст – нежная любовь к медицине, науке, ботанике. Порой, читая, я почти мог представить улыбку, с которой она листала справочники и аккуратно записывала мысли у краёв страниц. Выводила каждую букву. А в её саду ветер играл кронами шелковиц.

Часы неумолимо показывают далеко за полночь, но мне не до этого. Я открываю пятый источник. Перепроверяю формулу третий раз. Глаза у меня горят так, что я вполне мог бы прожечь неповинный лист бумаги, и этот пожар бы того стоил. Неповинный лист смотрит на меня в ответ поразительно складными рядами уравнений. Это прорыв. Губы расползаются в победной улыбке. Я хватаю все материалы, что влезли в руки, и опрометью кидаюсь к Лизи.

Врываюсь, бужу. Так воодушевлённо трясу записями, что она только сонно моргает и слушает мой восторженный, сбивчивый монолог. Просит повторить, но медленнее. Через минут десять наконец говорит:

– Это… невероятно. Ты уверен?

– Никогда и ни в чём! – я всё ещё сияю, – но это очень похоже на правду. Всё сходиться.

Сестра задумчиво кивает:

– Пока из теории, конечно, никакой практики не вытекает. Это только начало. Зато какое начало, –сон слетел с неё окончательно, – Братец, ты гений. В этом направлении надо копать. Проведи меня ещё раз по механизму реакций, я хочу полноценно разобраться.

Мы обсуждаем детали ещё, наверное, часа полтора. Подведя итог я вдруг чувствую невероятную усталость.

– Тебе бы спать идти, – на меня из под русых кудрей смотрят два обеспокоенных, измотанных глаза.

– Знаешь, я ведь давно такого не чувствовал. Эти несколько часов я ведь и правда верил, что всё получиться. Что я найду лекарство. Но только первому восторгу слетел, как я снова ощущаю ту же глухую тревожность. В эти месяцы она то отпускает, то опять накатывает, но даже когда я почти счастлив весь день, спать иду словно на расстрел.

Я ненадолго замолкаю, подбирая слова. Смятые простыни в тусклом свете ночника напоминают беспокойное море. Места, где мы сидим – круги на воде. Или водовороты.

– Мне каждую ночь сняться кошмары. Я медленно растворяюсь, становлюсь прозрачным. Дома, в саду, на кампусе, в гостях, на улице, один, с семьёй, с друзьями… Как бы ни начинался сон, я всегда в какой-то момент начинаю исчезать. А потом – пустота.

Лизи молча меня обнимает. Мы сидим неподвижно ещё довольно долго.

Шли месяца, и я продолжал работать. Несмотря на недавние успехи, процесс замедлился, и хоть я продолжал небольшими шагами двигаться вперёд, до чего-то значимого оставалось ещё долго. В свободное время я потихоньку приводил в порядок свою жизнь. Встретился с друзьями детства, созвонился с университетскими приятелями, провёл время с родителями. Прогулялся ещё раз по городу. Вместе с семьёй перебрал барахло в комнате, что-то оставил дальше пылиться в шкафах, что-то раздал. Так, на всякий случай.

Дневник закончился неожиданно. Удостоверившись, что правильно понял каждое из архаичных слов и проведя рукой по пожелтевшей странице я прочёл: «Я так давно не открывала этот дневник. Вчера вдруг поняла, что ни разу не показывала его Аннет. Подумав, решила этого не менять – нет нужды морочить ей голову проблемами моего прошлого. Я хотела бы оставить ей и её подрастающим детям только светлую часть своей любви к медицине, а не отчаянную одержимость, с ней неразрывно сплётшуюся. Из страха, что скоро не смогу касаться предметов – а к тому медленно идёт – я оставлю эту последнюю запись сейчас. Прощай, дорогой дневник, и пусть тебя найдут те, кому ты не принесёшь смятение. Может, эти записки однажды и покажутся ценными, а пока им место там, где их не будут искать.»

Было что-то странное в этих строчках. Имя Аннет раньше не появлялось ни разу, да и неспособность держать предметы не входила в список проявлений синдрома. Эти мелкие несостыковки оставляли неприятное послевкусие, будто вместо полноценной концовки мне дали туманное «продолжение следует». Но несмотря на детали, такое послесловие подводило хорошую черту. За эти месяца девушка из далёкой эпохи стала мне почти родной, и, возможно наивно, но я полагал, что понял о ней нечто важное. Эта смесь одержимости и восхищения, только тут наконец выраженная ею в словах, казалась такой знакомой. Я не имел тенденции философствовать, но в тот момент, сидя в окружении потрёпанных манускриптов и деревянных стен, я был уверен, что сквозь века нас с ней тоненькой ниточкой связывал этот равно одержимый и влюблённый блеск в глазах.

Сегодня я решил взять выходной. Вечером вся семья уезжает на мероприятия, на котором я не имею ни малейшего желания быть, и это отличный повод посвятить время себе. А пока я медленно одеваюсь и завтракаю, лениво перебрасываюсь с родителями вчерашними новостями. Мама хмуриться как всегда опоздавшей Лизи, а я улыбаюсь её растрёпанному виду. Порой кажется, что с детства мы совсем не изменились, хотя это, конечно, только иллюзия.

Но мы решаем пока что позволить этой иллюзии потуманить нам разум и достаём старые настолки. Играем долго и увлечённо, и когда последняя бумажная купюра оказывается у меня, сестра недовольно фыркает. На правах победителя получаю неохотные хлопки и возможность наблюдать, как её канареечные рукава летают между духовкой и холодильником и съесть почти всю порцию лучшего пирога в мире.

Потом мы идём в сад и просто разговариваем. Щуримся от золотистого солнца, смеёмся всему подряд. Нас живыми стенами окружают цветы и травы. Прикасаясь к шершавой коре, я чувствую необъяснимое тепло. Подпрыгиваю, срываю с высоких веток и надкусываю светло-розовое яблоко. Сладкое.

Стоит наступить вечеру, как меня обнимают на прощание и дом пустеет. Прогулявшись до своей комнаты и взяв одну из любимых книг – принципиально максимально далёкую от науки – я сажусь с ней за стол в малом доме. Подо мной слегка поскрипывает старинный деревянный стул. Комнату наполняет аромат разогретого дерева и недавно допитого чая, где-то далеко шуршат опавшие листья. Но у меня – август, и я наслаждаюсь им сполна, даже выхожу и срываю себе молодой цветок. Покручивая его в одной руке, переворачиваю страницу.

Не успеваю я погрузиться историю, как чувствую резко накатившую усталость. Закрываю глаза и через долю секунды вижу снова, но уже сквозь полупрозрачные веки. Медленно перевожу взгляд на руки. Ох. Вот он, конец. На секунду взгляд затуманивает то ли ужас, то ли слабость. Не знаю зачем, встаю и пошатываясь выхожу из дома. Падаю на стул веранды. Ещё раз, словно через сон, рассматриваю свою кожу, сделанную теперь, похоже, из чистого хрусталя. Смотрю сквозь них на покачивающиеся могучие кроны. Звуки затухают. Я всегда боялся этого момента. Я думал, что буду плакать или кричать, просыпался в холодном поту от кошмаров. Но сейчас, когда закатные лучи непреклонно проходят сквозь моё тело, я до оцепенения спокоен. Говорят, что перед смертью вся жизнь проноситься перед глазами – возможно, это не касается смерти от синдрома внезапной пустоты. А может, это и есть моя жизнь. Сад. Солнце, неважно, настоящие или в чужих глазах. Дурацкая, бесконечная любовь к своему делу. И счастье, вопреки всему.

Я улыбаюсь и в последний раз закрываю глаза.

***

Алмонд растворился с улыбкой на устах. Я смотрела, как тело его медленно рассыпалось на миллиарды искр и потухло. В унисон я склонилась всеми листьями и соцветиями к месту, где он сидел, и торжественно воцарилась тишина.

Через минуту, будто отведённую этим миром на скорбь, я вдруг заметила движение. Неясный, туманный силуэт подёргивался и мигал, пока не обрёл форму юноши. Он стоял растерянно, полупрозрачный и то ли перерождённый, то ли окончательно умерший. Я уже не первую сотню лет гадала, почему так мало погибших от синдрома становиться призраками. Теперь, похоже, я нашла ответ.

А травы продолжали тянуться к солнцу.