На закате

   Неисчислимый легион нарковоинов наступал с запада. Враги шли медленно, рывком переставляя ведущую ногу, а опорная нога вяло тащилась за исхудавшими телами по земле. Из-за этого над легионом поднималась пыль и дроны не могли заглянуть под густую пелену, что в свою очередь мешало майору К. прицелиться и нанести точный ракетный удар. Со спутника проглядывалась лишь размытая, медленно ползущая линия в сторону города, запертого в кольцо горной гряды. В текущем положении пути для эвакуации отсутствуют. Запертые в городе женщины, дети и старики не смогут покинуть возникшее окружение через горы. У них нет ни подготовки, ни мужества, ни той отчаянности, которые майор К. приписывал себе. Так думал он, понимая, что при вторжении врага в город все гражданские, схватив свои жалкие вещички, в панике бросятся в горы по единственной тропе, последние тридцать лет используемой лишь для неспешных прогулок. Там они найдут свою смерть. Все способные мужчины города под мощным напором майора К. вступили в добровольческий отряд, где они активно трудились над препятствиями, баррикадами и заграждениями, тренировались с самодельными копьями на набитых сеном мешках, учились пользоваться скромным имеющимся вооружением… Они, конечно, смогут отбивать город какое-то время, но это не продлиться долго...

   Майор К. ждал донесения от специальной группы, посланной им для наблюдения и прицеливания на старую бумажную фабрику, в ближайшем прошлом бывшую финансовым центром города. Железобетонный каркас и мощный фундамент времён холодной войны выдержат натиск толпы наркоманов, что нельзя сказать о хилых лачугах, с гордостью названных жителями домами, где обычные гражданские люди когда-то пытались любить, заводить детей, выживать, взрослеть и где им в конечном счёте приходилось стареть и угасать... Но это в лучшие времена. Сейчас же идёт война, а мужчина рождён для войны... Так майор К. воспринимал и себя самого. Этим он себя мотивировал. Он сидел в нервном напряжении в дешёвом офисном кресле, слегка покручиваясь в нем, пока на его лбу выступали капли пота и раздувались вены. Из аудиоколонки тихо, с механическими треском доносилась старая и не очень известная песня. Пусть слабо, но он помнил её ещё с юных лет, но название... толи «Холодный мир», толи «Мир холода», а может «Что-то там холода» или «Осиротевшая, а дальше точно что-то связанное с холодом или с землёй»... Такие ассоциации просачивались к нему в сознание из его отстранённой памяти, но он гнал эти мысли, пока мониторы на стене кое-как транслировали продвижение врага к городу... К городку... К одному из последних оплотов человечества...

«…В наш скромный край пришёл закат,

За ним начнётся снегопад

И мы поднимем чёрный флаг

На наш флагшток...»

   Отличить захваченную врагом территорию было легко – на ней враг разрушал всё. После нашествия обезумевшей орды оставалась лишь голая земля, утоптанная так, что на ней долгие годы не могли расти никакие растения. Крупные города, конечно, выдерживали набег - их небоскрёбы, их вездесущий бетон и асфальт, недостижимая высота и неодолимая протяжённость, десятки поколений тренируясь на миллионах вечно спешащих людей, привыкали к износу, но, будучи униженными, разграбленными и осквернёнными, они ветшали и со временем погибали; мелкие же быстро превращались в пустыни. Каким бы город ни был по величине, опьянённые туманом беспредела, ведомые лишь чувством голода, бесстрашные и неуправляемые варвары его пожирали. Первые вошедшие в город роты легко находили самое сердце города, цеплялись в него своей мёртвой хваткой, вгрызались в него зубами и высасывали из города все жизненные соки. Последующим, таким же голодным и необузданным, оставались объедки, но и ими они старались насладиться по полной. Набег этих обезумевших тварей, оторванных от реальности, погруженных в собственное ментальное, изрядно изувеченное пространство, промытое химией, политиканством, рекламой, бесконечными телешоу, пустыми статьями с броскими заголовками, бессмысленными видеороликами, грязными фантазиями, неисполнимыми мечтами и перевёрнутыми с ног на голову ценностями, невозможно было остановить.

   - Они тоже люди! Многих из них ещё можно спасти, - кричал в ухо майору К. по спутниковой связи биолог из экстренного центра после очередного отчёта майора о зачистке небольшой деревни от случайно попавшей в неё кучки... или неслучайно отколовшейся от стада разведывательной группы. - Нам нужно больше времени и мы разработаем... «Вот сволочи! - яростно швырялся мыслями майор К., – Засели в своём подземном бункере и совсем потеряли связь с землёй. У нас уже начались проблемы с продовольствием... Жалкие точки сопротивления ещё держатся в этом безумии, но мало кто может укрыться в таком же безопасном месте, как эти... Они предали нас, а может, они вообще заодно с… – он не мог подобрать подходящих слов, их заменили вспышки гнева, а круговорот мыслей продолжился: – Мы же люди! Венец природы! Своим интеллектом мы заслужили право жить на поверхности планеты. Видеть рассветы и закаты. Строить замки и мосты. Собирать самолёты и автомобили... Потерять это право означает лишится своей человечности...» Потому майор К. был готов к самым решительным мерам с теми скромными средствами, что у него имелись, но специальная группа молчала - радиостанция на столе скромно ожидала от них любого сигнала. Надо было самому отправиться на разведку и командовать обороной по рации, подумал майор К., судорожно топая ногой. Стул заскрипел под весом майора, притворяясь зловещим метрономом. Три, два, один... Но этот обратный отсчёт будет вестись вхолостую до выхода на связь специальной группы.

«Во сне увидишь свет в конце тоннеля.

Лети к своей мечте, вот только время...

…Всё пожирает… любое семя,

Что ты посеешь...»

   Мягкая акустическая гитара обволакивала медленный, текучий, вязкий драматический баритон и мысли майора К. погрузились в недоступную для приземлённой психологии глубину. Он вспомнил о жене, о той самой одной единственной, по-настоящему любимой им женщине. В меру своей женственности, такой притягательной и непонятной ему, она не смогла смириться с потерей их ребёнка, которого они искренне желали и ждали семь лет совместной жизни, пока, будучи молодыми, они выстраивали свои карьеры, чтобы заработать на стабильную жизнь, накопить на покупку небольшого дома, о котором майор К. до сих пор вспоминает с нежностью и грустью, а потом ещё семь тревожных месяцев... Врач прописал жене антидепрессанты и новые обезболивающие. Он объяснил, что у женщин, особенно в современном, быстро меняющемся мире, выкидыши происходят часто и супругам не стоит зацикливаться на их горе. «Знаете, организмы у людей индивидуальны. Ваше тело не смогло выносить этого ребёнка, хотя Вы сделали всё, что могли. Вы ждали, любили, заботились... Но это не приговор, не высшая мера. Боль и упадок настроения, которые вы ощущаете, вызваны попавшими в кровь гормонами… Вы фертильная женщина в самом рассвете сил. Сделайте ещё одну попытку и ваш первенец обязательно родится здоровым и крепким малышом...» Тогда они прислушались к рекомендациям улыбчивого, дружелюбного врача, разъезжающего на хорошем автомобиле и даже на смене не снимавшего с руки дорогие часы. Атрибуты роскоши подтверждали горюющим супругам врачебный опыт и стали гарантией качества медицинских услуг, которые они не могли позволить на свои скромные финансы, если бы не армейская страховка майора К. Жена быстро начала поправляться. Её бледная кожа порозовела, а щёки покрылись румянцем. Она искренне радовалась утренним лучам солнца, пробивающимся сквозь зелёную листву зарослей и попадающим в спальню через широкое окно. Она вновь смогла улыбаться и смеяться над глупыми шутками майора К. и просматривая свои любимые шоу, но потом стала проваливаться внутрь себя, куда-то глубоко-глубоко, петляя по бесконечным закоулкам мыслей, образов, воспоминаний, фантазий, безумных идей и в какой-то момент попав там в интеллектуальный лабиринт, из которого так и не смогла найти выход. А вот выход из дома она найти смогла и вместе с тысячами, десятками тысяч, сотнями или даже миллионами людей ушла в неизвестном направлении, оставив открытой входную дверь, оставив все свои вещи, оставив всю свою прошлую жизнь. По мнению майора К., это была спланированная диверсия против его страны, её тихого быта, мирного образа жизни, культуры и ценностей. Но кто мог так цинично поступить с живыми людьми? Террористы? Вражеские спецслужбы? Тайное общество, желавшее мирового апокалипсиса? «То были времена, когда весь мир нам завидовал и от этого нас ненавидели! Это действительно было так... Я полагаю, что многие аутсайдеры, которым мы мешали ввергнуть мир в хаос, даже не сговариваясь, создали эту ситуацию... И сами же из-за неё пострадали...» - надменно улыбаясь, говорил много лет спустя один молодой историк для документального фильма, вальяжно развалившись перед камерой на роскошном кожаном кресле в строгом, хорошо подогнанным под его фигуру костюме. Задний фон в кадре был искусственно затемнён и размыт, а лицо историка было слегка пересвечено, что приковывало внимание зрителей к герою на экране и благодаря чему им без искажений передавались его эмоции и смыслы.

   Тысячи и тысячи, а может сотни тысяч, а может даже миллионы голодных и кровожадных зомбированных тварей вытаптывали сельскохозяйственные поля, чтобы добраться до крохотного городка, где и полакомиться-то нечем, разве что разваливающимися домами, устаревшей бытовой техникой, да заржавевшими, вышедшими из строя автомобилями. Город уже много лет медленно увядал, погружаясь в застой, как Дублин времён Джойса, продолжая существовать лишь благодаря усилиям небезразличных людей к месту, где они живут, ко времени, на которое они обречены рождением, к общей, разделяемой всеми судьбе… Горожане жили скромно и при невозможности хвастаться друг перед другом материальными отличиями пытались создать крепкие социальные связи. Они знали друг о друге всё, воспринимали друг друга без ложных ожиданий, взаимодействовали без завышенных требований. Зарождавшийся наркотический кризис, казавшийся тесному сообществу чем-то далёким для этого забытого Богом места, вызвал духовный подъём. Люди, не сговариваясь, начали запасаться едой, вспоминая, как в детстве вместе со своими любимыми бабушками засаливали овощи и закручивали консервы, а также одеждой, топливом, всякой полезной мелочью... На срочном собрании глава города предположил, что федеральные власти быстро решат проблему и жителей ожидает лишь короткое нарушение привычных логистических цепочек. Эти слова были восприняты горожанами с подозрительностью, как моряки воспринимают идею «спасения утопающих»... Шли недели и жизнь в городе замедлялась - ресурсы накапливались всё труднее, тревога проявлялась заметнее, новости становились более пугающими, а слухи и домыслы всё больше напоминали безумнейшие теории заговоров. Месяцы спустя произошёл глобальный тектонический сдвиг – федеральное правительство пало, укрывшись в глубоко закопанном и хорошо обустроенном бункере, оставив общество один на один с разъярённой толпой человекоподобных существ, погрузившихся в интеллектуальный сумрак, в закат разума.

   Регионы по-разному пытались бороться с кризисом – где-то кормили и содержали обезумивших, чтобы смягчить их гнев, пока терпение жителей к хаосу и жестокости не кончалось социальным взрывом; где-то, стараясь сохранить гуманность, безуспешно пытались распространить заместительную терапию или бесплатно раздавали употребляемые безумцами наркотические вещества, что имело положительный, но кратковременный эффект – зависимые все равно сходили с ума и становились ещё более неуправляемыми, агрессивными и разрушительными, а психически неустойчивые жители, насмотревшись на уличный кошмар, легко поддавались провокациям со стороны опустившихся и сами подсаживались на пагубную химию; в некоторых регионах ради стабилизации ситуации решались на смягчение законодательных норм, но гражданская система не выдерживала множества социальных колебаний; в других, наоборот, ужесточали ограничения, урезая с этим права и свободы граждан, что только усиливало внутреннее давление... В общем, хаотичность системы нарастала, негативно влияя на повседневный уклад жизни. Потеряв устойчивость, экономика ссохлась и всё в итоге посыпалось. Многие люди, лишившись из-за кризиса работы, а с ней жилья и средств к существованию, становились бездомными. Поначалу, обездоленные держались отдельно от вечно ненасытной и вялотекущей массы, но их всё больше приводила в ярость бездеятельность местных властей, пустые обещания, грубое отношение со стороны более успешных жителей, а в особенности безответственной молодёжи, которая безжалостно издевалась над своими вчерашними соседями, снимала с ними унизительные видеоролики и выкладывала их в интернет, будто молодые люди сами по себе обладают какой-то особой формой биологического превосходства над обездоленными. Происходили стычки, потасовки, драки... Но потом напряжение достигло критической массы и обездоленные массово стали унимать горе, обиду и злость распространёнными на улице веществами. Так две группы надломленных людей слились в одну и началось их массовое шествие по стране, разрушительное и бескомпромиссное, полное гнева, безумия и изощрённого садизма.

   В первые недели кризиса правительство действовало нерешительно, но быстро стало понятно, при чём одновременно всем спектрам политической элиты, что кризис является не простой, но системной проблемой, более того, он - начало глобального катаклизма. Озверевшие и слабо соображающие тела действовали на каком-то сатанинском заряде. Они больше не прохаживались по обжитым местам так, будто идут по бескрайней пустыне, они стали целенаправленно портить вещи, ломать инфраструктуру, истязать людей, разрушать судьбы, повергать и так неспокойное течение жизни в хаос, а в какой-то момент они начали с особой жестокостью убивать. «Ходили слухи о каннибализме, о жертвоприношениях, о кровавых оргиях... Я была совсем ребёнком и не понимала всех этих слов, но на меня перекидывался страх взрослых. Он переходил ко мне, будто мы все соединены невидимыми проводами. Ужас витал в воздухе. Мы им дышали, мы ели его с едой, пили с водой... - выражение лица и активная жестикуляция женщины средних лет могли и без слов выразить весь пережитый ею кошмар. Наоборот, аккуратный макияж, свободно распущенные, слегка вьющиеся русые волосы и неагрессивный стиль одежды должны показать зрителю, что она преодолела свою детскую травму и способна жить дальше, улыбаться и верить в добро. - Когда монстры, как мы их называли в нашем городе, добрались до нас, а это было в самом начале кризиса, мы с мамой и младшим братом спрятались в подвале ближайшей школы. Там было много людей, не способных противостоять вторжению. Оно ощущалось, как землетрясение. Всё тряслось, шум стоял дикий, кому-то даже казалось, что он слышит крики и стоны людей снаружи... но так скорее всего играло их воображение... Когда мы осмелились подняться на поверхность, то не узнали наш город. Он был полностью разрушен. Вместо домов горой лежали наломанные доски, везде разбросанный мусор, битые стёкла, погнутые или вырванные с корнем фонари, перевёрнутые, измятые автомобили… Каменные здания догорали, исторгая из своих останков столбы дыма, отчего небо светилось каким-то болезненным коричневым светом. Сверху, как снег, падала строительная пыль и сажа... И множество гниющих тел вокруг, уже покрытых этой пылью... Я до сих пор помню неожиданный и шокирующий запах... Отец к нам так и не вернулся, хотя среди погибших мы его не нашли.»

   «Другие страны смеялись над происходящим у нас, - молодой историк в кадре поправил очки, расслабленно сменил позу, скрестив ноги, потом разгладил ткань пиджака от складок. Вернувшись к рассказу, выражение его лица с озорного сменилось серьёзным. - Критики часто говорили, что политика нашей страны привела к таким закономерным результатам. Попустительство, цинизм, коррупция, приспособленчество, оголтелый материализм, плохое образование, массовая пассивность, агрессивная пропаганда... Перечислять претензии можно долго, но трагедия прошлась по всем. Страны с высокой плотностью населения практически стёрты с лица Земли - Индия, Китай, Бангладеш, Нигерия пострадали катастрофически... почти до полного вымирания... Больше повезло слабо заселённым регионам и странам, как Россия, Австралия, Новая Зеландия, Чили, но и у них... – историк томно вздохнул, отвёл от камеры взгляд, подыскивая яркие слова, а потом с вновь появившейся ухмылкой на лице махнул рукой и продолжил: - В общем, везде и всё было жутко. Человечество едва выжило в этой мясорубке. Я говорю серьёзно, это совсем не шутка, - как вспышка, в глазах историка сверкнула мощная, ещё никем высказанная идея: - Так вымирают цивилизации...»

   У майора К. ещё не угасала надежда, что толпа наркоманов свернёт на полпути к городу. От бумажной фабрики прямая магистраль вела на север, куда нескончаемые фуры когда-то везли полуфабрикаты на дальнейшую переработку. На севере находились крупные промышленные города, заводы, перевалочные станции, порты. Они более подходили для адского осквернения обезумевшими тварями. Толпа вполне могла пойти этим курсом, что было самым логичным поведением для приверженцев хаоса, учитывая отсутствие всякой логики у агрессоров... Этот мелкий город, а правильнее было бы назвать его тупиком, даже не был нанесён на бумажные карты. Майор К. проверил рацию, произнеся пару запросов по разработанной им инструкции, но в ответ звучала лишь тишина. Его терпение подходило к концу, а накопленное напряжение достигло предела. И он застыл, как застывают люди в момент чрезвычайного происшествия, пока их мозг судорожно пытается осознать происходящее, а воля железным кулаком сдерживает их от непродуманных действий. Кресло больше не скрипело. Лишь мониторы прерывисто показывали приближение пылевых облаков к точке невозврата. Если твари не свернут, значит придётся стрелять из всех имеющихся орудий по горному пику... Так он заблокирует проход в город к живым, но и отрежет живым единственный путь к большой земле, к остальным сопротивляющимся...

   – Дыра слишком большая, милый! Мне холодно! Ты должен её закрыть... Засыпь её чем-нибудь! Меня затягивает внутрь… – в полуобморочном состоянии, с пустым взглядом, проговаривая слова очень небрежно, лениво и без эмоций просила майора К. его самая близкая из всех бывших у него женщина. Она сбросила книги с полок, накидала у окна кучу одежды, безуспешно пыталась сдвинуть туда же старый шкаф. Майор не воспринимал этот бред пророчеством, хотя такие аналогии могли бы появиться у менее рациональных, склонных к мистицизму людей. Как муж, он осознавал ответственность за самую слабую часть своей жизни. Больное сознание жены всё дальше отрывалось от реальности и ей порой воображались такие нелепости, что возвращаясь домой майор К. находил безутешную женщину то в подвале, стачивающей сверло дрели о бетонный фундамент, то связывающей друг с другом ступеньки лестницы ремнями и поясами от своих элегантных нарядов, а однажды она попыталась залезть в барабан стиральной машины, потому что «голос в её голове принадлежал не ей, а кухонная фольга не защищала её череп от микроволн и квантовых полей». Обследовавшие женщину врачи подозревали у неё быстро усугубляющуюся шизофрению, проявившуюся из-за душевной травмы. Ей не следовало принимать антидепрессанты, пояснил один психиатр. После выкидыша, по его мнению, женщинам лучше принимать транквилизаторы, да и сам случай ему казался уже запущенным. «Мы, конечно, постараемся привести её в норму в нашей клинике, но очереди пока не позволяют её принять…» Через неделю на новых препаратах жена сбежала из дома и майор К. долго искал её на улицах города, в соседних городах, на полях, на фермах, в ближайших лесах и даже несколько раз в горах, взбираясь к высоким пикам по пешеходной тропе… Полицейские вяло пожимали плечами, показывая на длинный список всех пропавших. У них не было ни ресурсов, ни желания кого-то искать.

«В ночи под капельками звёзд

Прольётся ручеёк из слёз.

Пора понять, что ты один…

Жестокий и холодный мир…»

   Начался долгий музыкальный проигрыш с электрогитарой и ритмичными барабанами. Такой стиль не свойственен меланхоличным, минорным песням. Партия синтезатора переливалась разными оттенками звуков, особо акцентируя мелодию на точках экстремума, превращая ноты в текучую субстанцию, отражающую на своей поверхности искры от взрывов эмоционального фейерверка. Энергия музыки передалась майору К. и потоком льющиеся звуки захватили его сознание. Его план состоял в том, чтобы мощным артиллерийским ударом изменить направление движения упрямой и жестокой биомассы в другую от города сторону. Конечно, многие сочли бы такой поступок бесчеловечным, но, согласно имеющимся сведениям, тем же способом поступали другие точки сопротивления. Для успеха предстояло лишь выявить во всей толпе ведущих особей или предводительствующие роты, за которыми, как за поводырями, следовала остальная ослепшая масса, затем ударить по ним ракетами, а в возникшем замешательстве сбить всю орду с курса яркими вспышками где-то вдали. В распоряжении майора находились средства, чтобы защитить город от небольших, отколовшихся от основного стада групп, но тяжёлой артиллерии катастрофически не хватало. В случае неудачи замысла предполагалось подорвать навес на скале, под которой проходила единственная дорога в город. Маленькая достопримечательность местности перекроет проход для нечисти, но и лишит жителей единственной возможности покинуть город… Учитывая сложности с едой, водой, медикаментами, топливом, одеждой и вооружением, проблемами с санитарией, с моральным духом и нахлынувшее на жителей чувство обречённости, план Б был крайне нежелателен. Как-то в штаб поступила информация о другом небольшом городке, где местные жители полностью забаррикадировали себя от внешнего мира, но, предположительно, когда их ресурсы исчерпались, они перестали выходить на связь… Никто так и не узнал, что с ними произошло после окончания кризиса.

   «В то время я был членом сопротивления уже разросшейся на всю страну эпидемии, - расскажет в будущем седой старик с опущенным в пол пустым взглядом, сгорбившись на крохотном стульчике под мощным, казавшимся ему тяжёлым и неестественным, софитом. - Мне было около двадцати лет. Нас отправили на разведку и мы двинулись от штаба на запад, чтобы занять важную наблюдательную позицию. Один мой товарищ, мой ровесник, с трудом держал тяжёлый армейский автомат. Он был таким неуклюжим, что подвешенное на ремень оружие не держалось на его хрупком плече. Оно постоянно соскальзывало и несколько раз сваливалось на землю. Ремень сковывал ему ноги и он чуть не спотыкался о само оружие. Он был ещё зелёный – мешкал, отвлекался… Я был более стойким. Я ощущал всю безвыходность нашего положения и смирился с долгом, а потому не подавал старшим сослуживцам намёков на тяжесть упавшей на меня ноши... - Старик заулыбался, капаясь в своей разрозненной памяти, перебирая в ней картинки со всем пережитым. В его глазах на короткий миг что-то засияло. - Ну, это я так думаю... Возможно, они всё понимали и, несмотря на мои усилия, молча разделяли со мной все перипетии судьбы... Но было тяжело... - Седой старик снова погас. - Знаете, сейчас принято чествовать ветеранов. Люди благодарят нас за проявленную стойкость, за непреклонность, но я был сломленным и именно потому я смирился с судьбой. Если бы ситуация меня не сломала, то я бы просто сбежал от невыносимого бремени. Мне и сейчас это кажется выше человеческих возможностей...»

   « – Есть мнение, что в мире было несколько очагов заражения… - сухой мужской голос за кадром направил в нужное для фильма русло мысль известного специалиста по борьбе с эпидемиями - серьёзной, седоватой женщины, нахмурившей лоб, с прищуром смотрящей куда-то за кадр на собеседника.

   – Если, честно, я не знаю, как эпидемия распространилась за пределы страны, как болезнь пересекала океаны, но факты говорят, что всё началось у нас. Заражённые, но ещё не опустившиеся на вид люди проникали на эвакуационные корабли и самолёты. Люди убегали, куда могли – в любые уголки мира, где их всё равно настигала эпидемия. В панике досмотр проводился очень плохо, а контроль... Возможно, многие надеялись, что оказавшись на другом конце мира, они будут вынуждены избавиться от своего пагубного пристрастия, но они лишь распространяли хаос по миру... В любом случае, это безумие. Почва для него была подготовлена намного раньше произошедших событий, а дальше по эффекту домино, всё пришло в движение и посыпалось.» Поняв, что они имеют дело с системным кризисом, правительство ввело режим чрезвычайной ситуации. В крупные города была введена армия. Власти пытались «задушить гадину армейским сапогом». Возмущения гражданского населения не учитывались, хотя многие граждане действовали из гуманных соображений вопреки воле правительства. Беда была в том, что они видели в заражённых своих бывших знакомых, соседей, друзей, родственников… Первые прозвучавшие выстрелы открыли ящик Пандоры и безумие начало проявлять себя в полном объёме. Майор К., оценив свой долг перед страной, бросил поиски жены, мысленно попрощавшись с ней. Он вернулся в свой город и принял руководство над созданным им же самим отрядом сопротивления. Он был уверен, что годы службы в армии хорошо подготовили его к любым кризисам.

   «Мы были плохо подготовлены, плохо оснащены… Многие из нас никогда не имели дело с армией и с их манерой вести дела, - старик продолжал вспоминать детали своей молодости. – На одном важном задании мы заблудились и не смогли найти нужную локацию на реальной местности. Рации жутко барахлили, а навигация… там всё вышло из строя... рухнула вся система связи. Мы не знали, что делать. У нас не было должного опыта, но военные командиры относились к нам, как к опытным, закалённым боями солдатам, хотя многих просто вырвали из школ и колледжей, из родительских домов и из маленьких комнат, которые мы там занимали, из чисто гражданских сфер жизни, – старик сделал драматическую паузу, а чуть позже камера сменила ракурс и он продолжил речь, сложив сморщенные ладони домиком и изобразив ими взрыв. – Да, всё верно, распалась сама ткань социальных отношений… Мы были разобщены. Взрослые не понимали молодых, военные гражданских, чиновники общественность, мужчины женщин, начальники подчинённых, богатые бедных, хотя мы все находились в одних обстоятельствах, переживали одну трагедию. У каждого было своё мнение, все хотели говорить, но не были способны слушать. Это стало причиной усугубления кризиса и только после больших потерь мы стали частью единого механизма защиты человечества. – Камера опять сменила ракурс и вернулась к предыдущему положению. Внимательный зритель увидел бы, что имела место позднейшая врезка. – Беда в том, что для успешного ведения боёв мы имели ограниченный запас вооружения, амуниции, медикаментов… Их больше не производили. Автомобили мы заправляли тем, что найдём по пути, а этого не хватало. Ремонтировались любыми подручными материалами. Иногда просто скручивали изношенные детали проволокой, потому что ничего другого достать не удавалось.»

   Из экстренного центра в штабы обороны сообщали об успехах в разработке лечебной сыворотки. По обещаниям, она позволила бы пробудить выпавших из реальности и опустившихся на самое дно людей, но майор К. не верил в осуществление этого замысла. Он ставил перед собой практические вопросы и задачи. Как изготовить лекарство в необходимых количествах? Как распространять его? Что будет с очнувшимися после долгого сна? Будут ли они помнить обо всём, что совершили за время эпидемии? Не съедет ли у них крыша от осознания совершённого ими? Кто будет кормить этих, как выражался сам майор, тварей, ведь доверие здоровых людей к ним подорвано… Майор К. не верил в делегирование личной ответственности, но верил в необходимость очищения. «Мир требует перезагрузки, - однажды сказал он на крупном совещании. Майор был уверен, что никогда не бросает своих слов на ветер и, если уж он что-то сказал, значит обязательно исполнит сказанное. - Мирутопили в грязи, а нам предстоит усердно смыть всю накопившуюся грязь. Недисциплинированные, обленившиеся, погрязшие в бюрократии люди не выживут в этом противостоянии...» Тогда майора К. прервали, переведя разговор на насущные проблемы, и всё, как всегда, осталось недосказанным, но майор помнил об это инциденте, разочаровавшись в системе в очередной раз.

   «Мы хотим сохранить эту часть истории цивилизации, понимаете? - раздался голос за кадром перед седым стариком. - Мы живём во время, когда всё легко забывается. Пока ещё есть очевидцы, хотелось бы запечатлеть их истории, их мнения...

   - А какие могут быть мнения? Тогда мы не знали, но виной всему было перенаселение планеты. Людей было больше, чем система могла употребить, заняв их чем-то важным, каким-нибудь ответственным и полезным делом. Многие скитались по миру, как неприкаянные, развлекали себя, как могли. Мы верили в комфорт и молились на развлечения, мы думали, что достигли того уровня развития, который позволяет нам просто жить свои жизни, не переживая ни о чём, кроме волнующих лично нас вещей... Мы хотели получать удовольствия, но удовольствия в жизни, не обладающей смыслом... в этом состояла наша наивность. Мы глубже и глубже падали в собственную глупость, веря, что уже преодолели все сложности мира. Мы мечтали о лёгкости, но мир всё так же оставался к человечеству жестоким. Мы просто не хотели этого замечать...

   - Расскажите нам немного о сражениях, об операциях, в которых Вы участвовали...

   Седой старик зажмурился и его голова как-то нервно задрожала.

   - Наша группа чаще действовала из гуманистических побуждений, надеясь на то, что в будущем многих заболевших можно будет спасти. Поэтому в наши задачи входили не оборона городов и промышленных центров, не отражение атак противников... Мы строили баррикады, создавали заграждения, делали укрывающие и обманывающие врага насыпи, маскировали важные объекты, укрепляли защитные сооружения, помогали эвакуировать беззащитных гражданских из мест, находящихся под угрозой. Я, конечно, оказывался лицом к лицу с противником, - старик помрачнел и ненадолго отвернулся от камеры. После томного выдоха он продолжил: - Это пугающее зрелище. Они были похожи на людей, но очень грязные. От них пахло гниением и мертвечиной. Одежда практически на всех была порвана в клочья, а у кого-то лохмотья врастали в раны на теле. У многих не было зубов, у некоторых с лохмотьями болтались куски плоти, держась только на коже. Но они всего этого будто не замечали. Казалось, что их потухший взгляд загорается, только когда они находили в окружающем пространстве хоть что-то притягательное, до чего им хотелось добраться... И как упрямые роботы, запрограммированные простейшим алгоритмом, они шли напролом, не считаясь с потерями, с жертвами. Крупные города, конечно, оборонялись артиллерией. У них было больше людей и ресурсов, больше возможностей, но больным было всё равно. Они с успехом штурмовали любые заселённые места, не смотря на оборону. В крупных городах армия действовала жёстко. Они могли себе позволить потратить тысячи пуль и десятки ракет. У нас даже появился термин - «трупные поля». Почти перед каждым городом такие были. На них были разбросаны ошмётки, куски плоти, части тел. Всё загнивало и этот трупный яд просачивался в землю. Я много раз проезжал мимо трупных полей. Это самые депрессивные воспоминания моей жизни, - на глазах старика выступили слезы, он стал глубоко задумчивым, - подобное разочаровывает в самом человеческом естестве. До окончания кризиса я презирал эту нестойкую сущность человека. Я и сейчас боюсь, что мы легко скатимся на самое дно бескультурья.»

   Из задумчивости майора К. вывел подчинённый. Он грубо толкнул дверь под самые последние аккорды трека. Картинка на мониторах уже шумела помехами и практически была не различима.

   - Майор, связь рухнула, - серьёзно сказал он, держа в руках планшет. - Спутники недоступны. Мы не можем подключиться ни к одному из них. Радиовышки также не дают ответа. На волнах одни помехи. Если началась проблема с энергией, то скоро она доберётся и до нас...

   - Ясно, - холодно ответил майор и подкатился к пульту управления. Пока есть электроэнергия, пока хоть как-то натянуты провода и пока работает местная связь, ему предстояло нажать нужные кнопки и запустить в действие план Б. На каком-то инстинктивном уровне он догадывался, что исход будет именно таким - судьба давно ему не благоволила. Из уроков истории он знал, что человечество в кризисы с жертвами не считается. Карты уже розданы, ставки сделаны, жребий брошен, кубики выпали, шарик на рулетке остановился, да и роли среди актёров уже распределены. Жизнь каждого больше принадлежит случаю... и лишь немногое зависит от воли. От сильной воли, которая рождает стойкость и упорность. От воли, которую нужно применять, чтобы управлять собой, чтобы направлять себя, но многие не развивают в себе этот дар природы, а потому он до сих пор так и остался предметом философских дискуссий. В реальном мире выживают сильнейшие из сильнейших. Таков закон эволюции, так ведётся борьба за жизнь. Майор К. был заранее готов привести план Б в исполнение, он с отвращением прокручивал в голове этот сценарий множество раз, но воплотил его с чистым смирением – чётко, без колебаний, без угрызений совести. Снаряды загромыхали, оставляя в пространстве за собой длинные полосы. Оказавшиеся на улицах жители городка с удивлением провожали ракеты до точки их детонации. Некоторые, непосвящённые в планы командования обороной, поспешили в штаб, чтобы сообщить, что ракеты сбились с курса, другие же в момент запуска снарядов догадались о подступившей угрозе... До точки невозврата обезумевшей орде нарковоинов оставалось пройти несколько километров.

   «До кризиса моя мать вела свой блог. Она постоянно носила с собой камеру и делала в день сотни фотографий... Не всё сохранилось, но кое-что я принесла с собой, - женщина среднего возраста со скромным макияжем держала в руках пачку пожелтевших листов. Она просмотрела некоторые распечатки и монтажёр усмотрел в этом эпизоде особую ценность - через взгляд, через слабые сокращения лицевых мышц в кадр попала нежность сохранившихся у героини воспоминаний о матери и о детстве. Глубоко внутри него даже родилось предчувствие, что фильм сможет получить престижную премию. Женщина протянула пачку бумаги вперёд.

   - Это очень ценные свидетельства, - задумчиво сказал голос за кадром. Послышался быстрый шорох бумаги и пока владелец голоса думал, можно ли каким-то образом использовать снимки в документальном фильме, он переключил внимание женщины: - А как происходило восстановление города после нашествия?

   - После разрушения города мы долго не могли вернуться к привычному образу жизни. Многие боялись ещё одного нападения монстров. У нас была еда в хранилищах, в разрушенных магазинах можно было найти консервы и полуфабрикаты. Мы многое успели собрать за первые после катастрофы дни, но возделывать землю люди не решались очень долго. Один пожилой мужчина помог маме вскопать пару грядок - земля была жёсткая, она не поддавалась ни грубой силе, ни лопатам, ни киркам, - там мы выращивали обычную зелень, лук, чеснок... Ничего серьёзного, что потребовало бы от нас вкладывать в огород много усилий и времени.

   Ракурс сменился, женщина продолжила речь:

   - Катастрофа изменила людей. Мы стали совсем иначе относиться друг к другу. Более дружелюбно, с заботой. Бывали лёгкие конфликты, но они не переходили границ человечности и гуманности, кончаясь иронией и пониманием бессмысленности агрессии. Правда, однажды, я вытащила из завалов одного дома тёплый плед, хотела отдать его маме, но какой-то мужчина грубо отобрал его, оттолкнув меня на кучу мусора. Я не знаю, был ли это его дом, его вещь, но другие выжившие увидели его поступок. Ему ничего не сделали. С ним просто больше никто не разговаривал, на него не обращали внимание, игнорировали... Он сам, добровольно покинул сообщество. Вернуться к цивилизованному образу жизни мы смогли лет через семь, не меньше. Я помогала трактористам рыхлить землю, носила на поля еду, топливо. Моя мать учила детей, помогала медсестрой... Даже мой младший брат, когда подрос, трудился на благо общества. Где-то спустя два года после нашествия монстров в город пришли люди с рациями. Они восстановили радиовышки, привезли электрогенераторы, медикаменты. Выжившие смогли связаться с дальними уголками страны. Я видела много слёз, иногда горестных, но чаще радостных, когда жители получили весточки от своих родственников и знакомых.

   - Они радовались, что выжили сами, радовались, что выжили их близкие...

   - О, - женщина средних лет одёрнула себя от простого ответа, став предельно серьёзной. Её взгляд наполнился мудростью и обратился не просто в камеру, но в даль, в самую глубину миропонимания, - поверьте моему опыту, выжить - лишь малая часть проблемы.

   - А вы видели заражённых после нашествия? – голос сменил тему.

   - Нет, я была совсем ребёнком и вообще ни разу не видела монстров, но, как я уже говорила, мы очень боялись их возвращения. По сообществу ходило много слухов, кто-то рассказывал небылицы, кто-то обычные страшилки, но вроде в наши края монстры больше не возвращались. Наш город был полностью разрушен. Он и до этого не являлся лакомым кусочком для нападения. Мы смогли его восстановить из пепла, но на это ушло много сил, много труда, много лет.

   - А вы помните, как и когда объявили о полной победе над эпидемией?

   Женщина средних лет отрицательно покрутила головой, сказав что-то об упорном труде, об усталости. Она делала всё, что требовалось для мирной жизни и старалась не забивать голову ничем, кроме помощи своему сообществу. Тогда в кадре появилась главный эпидемиолог. Всё так же серьёзно с глубоким вниманием она ответила на заданный вопрос:

   - Люди смертны. Это чаще пугает, чем радует, но в том случае, это стало скорее позитивным фактом. В нашем центре мы исследовали причины события и его последствия, но сложно о чём-то говорить со стопроцентной точностью. Даже под слоем грязи и пыли было заметно, как у больных синела кожа. Они темнели и в какой-то момент у них начинались конвульсии, они падали на землю и умирали в судорогах. Судя по всему, это произошло со всеми заражёнными.

   - Как врач, какой диагноз вы бы поставили заражённым?

   Главный эпидемиолог пожала плечами.

   - Это явно была какая-то болезнь. Любые отклонения организма от нормы могут привести к трагедии. Понимаете, - после небольшой паузы она продолжила свой ответ, - мы слишком оторвались от естественных условий жизни, от крепких социальных связей, от простых биологических ценностей. Многие люди в наш информационный век потеряли ориентиры и не справились с управлением этим аппаратом, - она руками обвела собственное тело. - А дальше падение на дно, антисанитария, наркотики, безумное и безответственное поведение... Погубить миллионы людей могло что угодно. Это наш чёрный флаг. Мы капитулируем, когда теряем связь с реальностью, с жизнью, с обществом, с собственной биологией. Мы до сих пор остаёмся Homo sapiens, разумным человеком, а потому должны использовать свой разум, но тогда мы от него почему-то отрешились, возможно ради различных благ и удовольствий...

   - Многие считают, что победа над эпидемией была достигнута негуманным способом. Люди видели и этому есть свидетельства, как с самолётов распылялась какая-то химия...

   - Это чушь, - эпидемиолог нахмурилась. - Скорее всего летали обычные кукурузники. Население как раз возвращалось к возделыванию земли. Над полями распыляли обычные удобрения... Поймите, мы с заражёнными один вид биологических существ. Разве может химия воздействовать на одних людей, а других обходить стороной? Если бы власти таким способом решили устранить угрозу, то от химии погибло бы много здоровых людей. Всё произошедшее ни какой-то нелепый заговор с целью снизить количество населения, ни передел собственности. Помните, мудрое изречение: «Надёжность системы определяется её самым слабым звеном.» Это то, с чем мы столкнулись, но мы выстояли. Мы выжили.

   - Вообще, жизнь - это ответственность, - задумчиво продолжил развивать предыдущую мысль молодой историк, наклонив туловище к камере, сложив большой, указательный и средний пальцы в пирамидку, потряся рукой с этим жестом перед лицом, как-то по-философски бросив взгляд в камеру. - Но не только самих себя перед самими собой, но и ответственность всех перед всеми. Мы думали, что мы мощная армада, покорившая океан, грозный колосс, возвышающийся над холмами и горами, вершина творения, имеющая право менять мир под себя... а мы оказались карточным домиком и всю нашу социальную конструкцию легко получилось сдуть порывом ветерка...»

   Монтажёр поймал себя на непрерывной череде зевания. Ему ещё предстояло отсмотреть десятки отснятых режиссёром часов, в которых засняты свидетельства разрушений городов, ценнейшие, с трудом добытые, чудом сохранившиеся кадры беснования толпы больных и обезумевших, прорвавшихся в столицу и побудивших правительство эвакуироваться в бункер, съёмку трагических историй обычных выживших людей, бесчисленные комментарии экспертов... но сил на этот день у монтажёра уже не осталось. Пустые дорожки будущего фильма в монтажной программе ещё предстоит заполнить каким-то из имеющихся материалом, хорошо продуманный сценарий предстоит сначала осмыслить, потом переосмыслить, чтобы увидеть финальную фактуру фильма, потом придать ему чёткую структуру, передающую задуманный авторами смысл. Монтажёр глянул на часы. Время приближалось к закату и он смирился со своей усталостью. Скоро в монтажной комнате погаснет свет, охранник сделает отметку в журнале приёма-передачи ключей, снаружи утихнут моторы автомобилей на подсвеченных фонарями улицах, потухнут окна жилых домов, и, ожидаемо, наступит настоящая ночь, когда все пережившие катастрофу и их потомки благополучно уснут, чтобы с рассветом начать новый день, продолжить начатое и передать эстафету последующим...