Урожай

Машина закашлялась. Мотор начал дрожать, обороты поплыли, и грузовик медленно остановился у самой кромки кукурузного поля. Водитель дернул ручку пневмотормоза вверх, зашипел воздух, из-за шторки в кабине показалась колючая голова разбуженного пассажира. Глаза заслезились, он протер их черной ладонью, синие рисунки на которой расплывались под толстым слоем грязной смолы и копоти.

— На уклоне встали. Закипел, что ли?

— Обороты просели.

— Помпа, может?

— Да все, что хочешь, может, — дальнобойщик достал из-под кресла сумку с инструментами, — если гнать по восемь часов в четыре захода. И нашим, и вашим - и поём, и пляшем.

Грязь под тяжелыми ботинками разошлась кусками. Ветер гнал прохладный, почти студеный воздух сквозь вершины китайских сопок, с чадящей реки по другую сторону границы. Пассажир почувствовал воздушный поток, втянул его сопливым носом, поежился, упал обратно в люльку и задернул штору. Из-за занавески замурлыкало китайское национальное радио.

— Закрывай, Пахан, дует.

— Я вашу братию, Гена, больше не повезу. Мало того, что грязные, как черти, так еще и толковые, как вши потолковые.

— Я по другим делам, — крикнул пассажир, — Шкиву попроси. Он бричку водил.

— Если ГРМ упал, будешь кукурузу охранять, — ответил дальнобойщик и захлопнул дверь.

Все, как он и предполагал. Приводной ремень героически выдержал два перевала и лопнул на третьем. Иногда такое случается. Пахан сдернул со шкивов высохшую ленту, достал новенький, черный, еще запечатанный в пластик, ремешок. Аккуратно развел его по роликам. Протер руки тряпкой и почуствовал, что возвращаться в кабину ему не хочется. Впервые за тридцать лет не хочется садиться за руль. Единственное желание, которое пульсировало где-то на подкорке, — открыть дверь, отодвинуть шторку, схватить этого покрытого коростами, грязного, мелкого, тощего глиста и запустить его прямо в кукурузное поле. Тент приподнялся, его придерживали ножом. Из темноты кузова по пояс вылез командир голодранцев, бичей и вчерашних зеков — Шкива.

— Проблема, командир?

— Никаких проблем. Приводной ремень порвали.

— Ну тогда помчались, командир. Тайга зовет, нет сил терпеть.

Он протиснулся обратно. Пахан молил всех дорожных богов, чтобы «босяки» не грели в кузове чай на газовой плитке и не курили, но последнее — уже из области фантастики. Как он вообще согласился везти шишкарей и копателей женьшеня в тайгу? Как все, к кому они приходили: хочешь — за деньги повезешь, не хочешь — дом деревянный, может и полыхнуть. С четвертой бригадой Пахан уже настолько привык к угрозам, что теперь воспринимал их так, будто ему угрожают шестнадцать тонн кошачьего корма, которые он возил на той неделе. Уголовники, по сути, тот же груз, только матерится на кочках.

Первые рассветные лучи застелили кукурузное поле ядовито-оранжевой скатертью, и прежде, чем дальнобойщик успел уложить инструмент, в центре зеленой глади образовался кипящий, черный провал. Очередной холодный порыв разбился об тент, и пятно стало ближе, шире, мощнее. «Как нефть», — подумал Пахан. Кукуруза перед ним начала трепетать, стебли трещали, початки рвались и фонтаном взмывали в воздух. Инстинктивно он сделал несколько шагов назад, забрался в кабину и даже накинул ремень безопасности. За спиной все так же мурлыкало китайское радио, пассажир крепко спал. В ветровое стекло глухо стукнулся камень. Потом второй прилетел в дверь. За ним третий, но этот уже остановился перед самым ударом и повис на краю рамки зеркала.

Кузнечик. Огромный, черный, блестящий от утренней росы. От головы до кончика медленно расправляющегося хвоста в нем было сантиметров пятнадцать, а может, даже и больше. Пахан дернул ключ, стартер взялся, мотор, казалось, даже подхватил оборот, но не зацепился. Кабину тряхнуло. Он отпустил ключ и скрестил пальцы на удачу. Худшее, что могло произойти, — слетел ремень. Лучшее — свечи не пробили, но такое уже бывало. Впрочем, бывало и такое, что ремень слетал. Натяг он, как на зло, не проверил.

Черная волна расползлась по дороге, накрыла грузовик. Он видел в зеркало, как тент облепили черные тени, и тот просто растворился. Вчерашние уголовники, по крайней мере те, кого не задавило внутри, выпали на землю, покрытые толстым слоем жуков. Шкива выпал последним — он закутал голову мешком и прорывался к кабине, разбрасывая саранчу в стороны мощными пинками. У него практически получилось — нога коснулась подножки, когда рычаг пневмотормоза в салоне опустился, и черный пластик дверной ручки покатился прочь от протянутой руки. Когда маленький Шкива в зеркале упал на колени, Пахан прожал тормоза, вытянул ремень безопасности с пассажирской стороны, отстегнул свой.

— Подъем, Гена! Подъем!

От кукурузы на поле уже не осталось ничего, сквозь нее, как луч, шел рой исполинской саранчи, черная неудержимая сила. Шторка откинулась, пассажир не сразу понял, что происходит. Узкие щели глаз все так же слезились. Перед ним на стекле была сплошная черная масса из брюшков и лапок.

— Это че такое, слышь, — он как-то лениво потянулся назад в люльку за вещмешком, в котором держал нож, но Пахан накинул на его шею ремень безопасности и рывком вытащил на пассажирское сиденье.

— Что ты там бурчало, животное? Спичечки? Да? Спичечки ты будешь мне под дверь детской кидать?

Ремень натянулся сильнее, беззубый рот шипел, брызгая слюной во все стороны. Пахан прижал грязную голову локтем к стеклу, дернул ручку двери и толкнул ее с такой силой, что она распахнулась и тут же захлопнулась. Саранча не успела пробраться внутрь. Гена не успел закричать. Он повис на ремне где-то рядом с нижней кромкой двери.

Пахан снова скрестил пальцы на удачу, выжал сцепление, подкачал топливо вручную и дернул ключ. На панели моргнула лампочка свечей накала, саранча бросилась с задрожавшего капота в рассыпную. Он постучал по лобовому, чтобы согнать жуков, застопоривших дворники, и дал по газам. Китайское радио теперь мурлыкало громче. Уклон закончился, началась прямая. Когда до конца роя оставалось едва ли больше километра, саранча перегрызла патрубки. Обороты дрогнули, и машина снова закашлялась.

***

Двенадцать длинных гудков сменились тремя короткими, и звонок сорвался. Следующий звонок достиг цели, но слова в телефонной трубке сплелись в сплошную мешанину из звуков и помех. В эфир такое давать нельзя. Ассистент показал ведущему палец вниз, речь на телесуфлёре сменилась. Рекламный блок подходил к концу, молодой человек выпрямил спину и слегка нахмурил брови. Щёлкнула «отсечка» записи.

— К сожалению, мы не смогли связаться с собственным корреспондентом канала Дмитрием Долговязым. По всей видимости, он снова находится в селе Садовое Приморского края, особенно сильно пострадавшем от нашествия крупной саранчи.

Тем временем региональный Минздрав уже отчитался о первых пострадавших. Цитирую: «Региональное министерство здравоохранения информирует, что в результате инцидента в населённом пункте Садовое за медицинской помощью обратились 54 человека. Информация о погибших не подтверждается». Подробнее — в сюжете корреспондента канала Дмитрия Долговязого.

Лампа прямого эфира погасла. Ведущий замер на месте и откинулся на спинку кресла только после того, как перед камерой замельтешил технический персонал. Он мысленно ругал Долговязого, чьи резервные кадры, снятые вчера, сейчас шли на телеэкранах всей страны. И шли они мимо его блестящей карьеры. В командировочной заявке из техники матерый собкор указал только фотоаппарат, три карты памяти, диктофон и ноутбук. По новенькому дрону и спутниковому модему — письменный корреспондентский отказ. Необучаемая старая гвардия.

Визажист слегка выровнял тон кожи — до бледной сочувственности. Пока девушка трудилась кистью, перед длинным столом появился редактор, молодой парень с длинными волосами, собранными в хвост под кепкой «Бронкос». Он пролистнул длинный список, указал на троих одинакового вида учёных — мужчин за пятьдесят, в высоко застёгнутых белых халатах и массивных очках.

— Копыловский вроде бы бодрее всех будет. ТВС на его комментарии вчера хорошо собрал. Давай его дадим?

— Без разницы. Нужно попытаться дать Диму, — сказал ведущий и чуть не получил кисточкой по носу, — это бомба.

— Попробуем выйти с ним на следующий час, но смысла нет. Рейтинги сегодня месяц закрывают. Двенадцатый рекламный блок ставим, и сюжетное время режем до семи минут. Через час будет уже шесть с половиной.

— Нас закроют за такое.

— Не нашего ума дело. Партия сказала — надо. Копыловский на прямой, после рекламы подключаем. Потом МЧС Приморья, они фуру прокомментируют, с двенадцатью трупами. Всё, минута.

Персонал вернулся на свои места, экран заполнила «говорящая голова». Её протирали от пота платком тонкие женские пальчики, более грубые мужские — настраивали свет. В отражении очков эксперта ведущий увидел рекламу сока «Брат Томат», последний ролик в общей сетке. Когда семья добежала до пледа наперегонки и взяла в руки стаканы, на месте зрачков старика завертелись синие планеты новостной заставки. Вспыхнула лампа прямого эфира.

— У нас на связи Копыловский Алексей Борисович — доктор биологических наук, профессор, заведующий лабораторией инвазивных видов Института экологии и эволюции имени Северцова РАН. Алексей Борисович, на сегодняшний день было зафиксировано несколько случаев появления нового вида саранчи — в Приморье, Хабаровском крае, в Краснодаре и на Алтае. Скажите, где ждать новый удар?

— Где ждать — я сходу сказать не могу. Везде, наверное. У нас уже есть похожие сообщения из Анголы, Туниса, Йемена, Индии, южных провинций Китая, юго-востока Бразилии, южных штатов США. Сейчас мы с коллегами из других стран совместно разрабатываем системную стратегию защиты урожая и, в частности, работаем над созданием принципиально нового инсектицида.

— То есть старые уже не работают?

Вопрос оказался настолько неожиданным и мощным, что ведущий почувствовал приятный холодок в желудке, возникающий каждый раз, когда он поражал собеседника своим «лингвистическим фехтованием». Студия замерла, а профессор даже не осознавал, каких размеров бомба сейчас будет сброшена в информационное поле.

— Мы говорим о кратном увеличении размеров «локусов», то есть мигрирующей саранчи. А значит, мы говорим и о таком же увеличении количества действующего вещества. И о новых способах противодействия, многие факторы которых нам ещё только предстоит рассчитать. Пока лучшие идеи идут из народа — мексиканский сельхоз, например, уже превентивно выжигает вокруг полей мёртвые зоны. Но по мне — так это стрельба из пушки по воробьям.

— О каких последствиях мы можем говорить уже сейчас?

— 87 процентов — цифра, на которую я ориентируюсь с учётом всех известных нам факторов.

— Разве 13 процентов — это не та стандартная часть урожая, которую некоторые регионы теряют в неблагоприятные погодные условия?

Профессор улыбнулся, и теперь уже укол «лингвистической шпаги» получил сам ведущий.

— 87 процентов — это ориентировочная цифра потерь всех сельскохозяйственных культур. И мы не говорим, в частности, о наших регионах. Мы говорим о потерях всего континента, с учётом, опять же, особенностей рельефа, ветров и географии. Так что, если вы голодны — я настоятельно рекомендую вам покушать прямо сейчас, пока ещё есть что.

Лампа прямого эфира погасла. Глупое, растянутое лицо ведущего провисело в эфире три секунды, после чего семья из рекламы сока «Брат Томат» снова бросилась наперегонки к клетчатому пледу. Голова профессора пропала с экрана, а над кепкой продюсера пролетел смятый сюжетный план.

— Ты подсунул мне психа в эфир!

— Псих не псих, а дело своё знает. Эфирное время режем до трёх минут. Так что у тебя три вопроса про фуру в Приморье — и уходим на рекламу.

Звонок не проходил, связь перебивалась с одного деления антенны на два и обратно. Долговязый бежал вперёд по кукурузному полю, но сил уже совсем не осталось. Модная причёска с обратным зачёсом растрепалась, походная одежда взмокла и теперь висела на нём мешком. Где-то в километре позади остался рюкзак, в полукилометре — оба сапога и даже поясная сумка. Рой — плотная волна цвета чёрного масла — шёл за ним следом настолько близко, что самые быстрые насекомые уже проносились мимо и с треском ломали кукурузные стебли. Один приземлился на спину и прокусил куртку. Долговязый стряхнул его, втоптал в землю голой ногой, пробежал ещё немного.

Впереди, сразу за полем, — теплица. Рядом — сорокафутовый контейнер с инвентарём. Можно укрыться и переждать. Всего метров восемьсот, не больше. Нужно только двигаться быстрее, чем они. За спиной всё ближе раздавался оглушительный рокот крыльев, похожий на треск мнущегося картона. Он бежал, насколько хватило сил. Метрах в двухстах от контейнера ногу свело судорогой. Забег закончился. Рой был уже настолько близко, что его передний край стал различимым — волна саранчи настолько плотная, что земля под ней чернела, скрытая от солнечного света. Особи в переднем ряду были куда крупнее, чем те трупики, которые ему показывали фермеры. Точно до полуметра.

Нужно что-то делать. Как говорится в узких журналистских кругах – «на каждую петельку найдется свой крючочек, если хорошо поискать». И он искал. Рот высох настолько, что язык начал прилипать к небу. Глаза зацепились за «петельку» среди стройных кукурузных рядов - колодец всего в пятнадцати метрах. Синяя крыша блестела на солнце, и корреспондент пошёл на этот свет, игнорируя укусы и впившиеся в спину острые спицы ножек. Первая полуметровая торпеда из авангарда волны сбила его с ног. Само насекомое осталось без головы — от удара её просто вырвало из тельца. Долговязый пополз. Десять метров — жвала сжались под коленом. Пять метров — кожа на шее сзади сошла лоскутом. Метр — он рухнул на крышку колодца, распахнул створки и сбросил вниз ведро. Следом сполз сам. Удар получился сильным, но освежающим. Журналист погружался всё ниже и жадно пил. А потом он услышал. Услышал, как под его ногами, там, наверху, об воду грохнули доски от крышки колодца. Почувствовал, как сотни мельтешащих лапок рухнувшей в колодец саранчи взбивают воду до пены, а сверху падают еще сотни и сотни других. Коснувшись рукой щебня на дне, Долговязый потянулся обратно наверх. Продавив головой слой мёртвой или ещё агонизирующей саранчи, он чуть не оглох от писка, а потом вспомнил старую историю про масло и лягушку, глубоко вдохнул — и снова ушёл под воду.

***

На рассвете они вбили первые колышки. Семья городских, по распределению чрезвычайной комиссии, заняла ферму в трех часах езды от райцентра. Первую ночь провели в машине и только утром решились войти в незапертый дом. Внутри все оказалось более-менее прилично. Пара высохших тушек саранчи на первом этаже и ни следа от прошлого хозяина.

Едва на горизонте показались первые солнечные лучи, бабушка Наталья взялась скидывать на землю из арендного грузовика «распределенку». В число обязательных предметов для «новых фермеров» входил садовый инвентарь, запас топлива, армейские пайки на два месяца и ярко-оранжевые ящики с генно-модифицированными экспериментальными семенами, к каждому из которых был припаян пластиковый буклет с брошюрой «Начинающий фермер». Мужчина в армейской форме проверял землю вокруг дома специальным щупом. Кладка саранчи не залегает глубоко, а при попадании острого наконечника лопается, как петарда. Рядом с домом никаких проблем не было. Мимо него прошла девушка с коробкой инвентаря. Она поставила его на углу дома и присела на заваленную, ржавую бочку.

— Леш, а мы можем заняться этим завтра? Нужно про воду подумать.

— За нас подумали уже, — он усмехнулся, — вон скважина.

Мужчина продолжал методично дырявить почву. Шаг за шагом он приближался к углу дома.

— Прям «феодализм» какой-то. Половину урожая в город уже через месяц. А если не вырастет?

— Я ему про то всю дорогу и говорю, — бабушка Наталья сплюнула себе под ноги и перевязала косынку под подбородком, — не будут тут помидоры через месяц колоситься. В Краснодаре у Анычихи-покойной, царство ей, крайний срок, за полтора месяца собирали, с рассады. А тут жди привета, как соловей лета.

— И еще половина ящиков — табак. Хотя с нынешними ценами, свой табак бы точно не повредил, — девушка прикусила губу. Оба они, в недалеком прошлом, заядлые курильщики, для которых привычка уже через месяц после нашествия роя стала непозволительной роскошью. Алексей вогнал щуп в землю, присел рядом с женой, обнял ее. Бочка слегка прогнулась.

— Светик, табак — новое золото. Ничего, и сами прокормимся, и других прокормим. Я чувствую, вот прямо чувствую, что мы на своем месте.

Бабка Наталья взяла садовую лопатку и начала рыхлить землю рядом с домом. В лунки она вкладывала капсулы и поливала сверху раствором, от которого нестерпимо несло кошачьей мочой и уксусом. Из-за угла дома вышел мальчишка лет двенадцати, весь в паутине и саже. Ребенок ковылял, поднимая ногу вверх маленькой тяпкой.

— Прибрался в бане?

— Угу.

— Пошли тогда, Никитка, поможешь папе, — отец тяжело поднялся и перехватил сына, пока он не успел исчезнуть где-то в недрах дома с журналом в руках.

— Пап, а что в контейнере?

— Он запечатанный, может трактор, а может саранча, — он сжал пальцы углом и ущипнул сына за бок, тот засмеялся и отпрыгнул в сторону.

— А свет когда дадут?

— Скоро дадут, — заверил его отец, — на третий урожай положено централизованное электроснабжение.

— А на тридцать третий?

— Не умничай, бери щуп и топай от вон того колодца сюда. Будем рассаживать наше новое золото.

Никита встал спиной к колодцу, неуютно темному, заваленному кусками поточенных саранчой досок. Хотел заглянуть внутрь, но встретился взглядом с отцом и передумал.

— Близко не подходи, я его завтра прожгу.

«Круто, огнемет», — порадовался Никита и начал колоть щупом грядки, стараясь поразить длинным острым пером пробивающуюся из земли траву.

После прощупывания начали вскапывать борозды. Под лопатой земля дышала — рыхлая, жирная, в ней копошились черви. Отец молча отмерял шагами, где будет зелень, где огурцы. Всё на расстоянии шага от дома. Как учила комиссия: «С момента, когда рой появляется на горизонте, урожай нужно накрыть в течение пяти минут плотным полотном, вымоченном в зольном растворе». От дома понеслись заливистые песни, в раскрытом окне показался Никита, в руках он держал переносной радиоприемник.

— Пап, зацени, Китай поймал!

Под мурлыкание китайского радио сажать картошку было веселее. Сажали по методичке, глазками вверх, по три клубня в лунку. На дне — зола и немного сухого куриного помёта из мешка. Огурцы — в ямки, ближе к забору, чтобы потом натянуть шпалеры из проволоки.

К вечеру руки уже не разгибались, пальцы были в земле, ногти черные. Над головой тикали стрекозы, в огороде осталась одна Наталья, поливала будущий урожай. Никита менял все лампочки в доме на маломощные, вычислял их как шпионов, искал наощупь в комнатах, отец возился с генератором. Светлана грела пайки на маленьком мангале. В угле недостатка не было, прошлый хозяин оставил настоящие россыпи в сарае за домом.

После ужина бабушка заняла спальню на втором этаже, сын построил штаб из подушек в углу и зарылся в чужое, колючее одеяло. Вечер оказался удивительно безветренным, дом казался спокойным и согревающим. Отец представлял, как здесь уютно зимой, когда сугробы начинают доставать до окон, а в печи потрескивают угли.

— Никиту на врача отдадим. Поедет в Москву, там продуктовый дефицит не наблюдается, — шептал он на ухо Светлане, — главное, чтобы он книги читал. А мы тут уж как-нибудь прорвемся, продышимся.

Когда она повернулась к нему, диван заскрипел, в углу вздрогнул Никита, из мягкой башни на ковер выпала рука.

— Уработался малыш. Слушай, а может, она вообще уже не появится, эта саранча? Рой, который был у нас тут, сожгли же? Сожгли. Потом то про нее никто ничего не слышал. Ну появится штучка, ну две. Кладок никто не находил. А у нас ферма!

Алексей улыбнулся, даже в темноте он видел, каким озорным был сейчас ее взгляд.

— Если табак взойдет, я посажу гвоздики и буду курить длинные сигаретки, помнишь, такие тонкие?

— Вырежу тебе мундштук, будешь Светлана, баронесса Садовая.

Засмеялся Никита, громко и заливисто, как может смеяться только ребенок.

— Ну, мам, прекрати, щекотно!

Отец поднялся на ноги практически мгновенно. С тумбочки выхватил фонарь и нож. Яркий луч ударил в стену и опустился на пол. Сквозь доски пола, как осока, пробивались длинные усики-антенны. Никита проснулся от яркого света, вжался в угол.

— Пап.

— Вставай, Никита, и быстро на второй этаж. Света, за ним. Закройтесь у мамы.

— А ты?

— А я сейчас.

Отец аккуратно наступил на носок ботинка, схватил сына за руку и рывком отправил его на диван. Потом поднял одеяло и бросил его между лестницей и комнатной дверью. Пока он обувался, Светлана уже бежала по лестнице, под ее ногами скрипели старые ступеньки. Отец вышел на веранду и в лунном свете заметил первые зеленые точки на грядке у крыльца. Возможно, они ему просто почудились, но ростки табака уже показались из земли. Он взвесил в руке щуп, вытянул перо на метр, примотал к нему изолентой фонарь и вернулся в комнату. Тонкий штырь гладко вошел между половицами, прошил саранчу насквозь, и где-то там, под досками, глубоко в земле, лопнула первая за эту ночь петарда.