Последний год

Тяжелым выдался год 6926 от сотворения мира. И предыдущие годы одно ненастье за другим постигали Новгород и другие русские земли. Началось все с небесного огня, который прошел среди звезд. Урона он не нанес, но сведущие люди – кликуши, приживалки-богомолки, калечные на паперти – заголосили, что не к добру это. И последовали невзгоды. То буря приключилась великая, то за зиму ни одного снегопада. А то, наоборот, в сентябре все замело, а хлеб еще стоял в полях. Поныне голод терзает людей. Лошадей поели, принялись за собак. Даже кротов выкапывали из нор.

Участились пожары. Даже святой водой окропляли заборы и кровли. Но огонь был безбожником и с одинаковой прожорливостью поглощал церкви и коровники. Но хуже всего – мор. Он не раз возвращался в новгородские земли. За полгода в городе умерло 80 тысяч человек. Еще вчера ходил человек, а потом занедужил, стал кровью харкать. То в жар бросает, то знобит. Вот уже и преставился. По цвету нарыва стали распознавать, выживет больной или нет. Если пузырь синий, то три дня, не больше осталось мучиться, прежде чем вернуть Богу душу. Если вздуется багровый, то перегниет, останется шрам, но человек выздоровеет.

Сначала бедные родственники или просто соседи бросались ухаживать за богатым больным, надеясь после его кончины поживиться скарбом. Но зараза передавалась через вещи. Скудельницы не пустовали. Как от беспощадной болезни уберечься? Все верные способы испробовали. Псковитяне дюжину ведьм вычислили и сожгли. Не помогло. Церковники давали добрые советы, что нужно отказать свое имение монастырю. Тоже не спасало.

А как-то весной Новгород затопило, как никогда. Два десятка окрестных обителей залило. Подмытые дома рушились. Люди спасались на крышах. «Последние времена настали!» - провозгласил архиепископ. Миряне это и сами понимали. Из уст в уста передавались приметы, предшествующие Страшному суду: глад, язвы, небесные знамения, язык на язык, а брат на брата. Все сбывалось.

* * *

- Как же дорого все стало, - раздраженно подумал горшеня Стефан.

Только посуда росла в цене медленно. Ремесленник готов был лепить больше горшков. Да вот беда – то ли новгородские хозяйки стали слишком аккуратны и перестали бить кринки, луковники и корчаги, то ли не хотели тратиться на новую утварь в преддверии скорого и неизбежного конца света. Даже свадьбы не играли. А то уж с пяток сосудов всегда расшибали о стену дома молодых – на счастье и на богатство. Но не женятся люди, ждут небесной расправы.

- Где ж ты такой красивый платок взяла? – удивился Стефан, когда его жена Анюта повязала голову новой шалью.

- Вчера повезло. Купила по дешевке. Грех было за такую цену упустить.

Горшколеп одобрительно покачал головой. Жена у него красивая, веселая. Сам он последнее время слишком часто кручинится, а то ведь прежде вон какой был затейник. Но на то оно и последнее время.

Навешав посудины на переносную раму, он пошел на рынок. Может, сегодня повезет?

До полудня никакой торговли не было. Даже никто не приценивался. Ушел бы, но деньги-то нужны. Стефан пытался расхваливать свой товар на все лады, но без толку. Наконец какая-то толстая баба подступила, оглядела горшки, выбрала сразу несколько штук.

- Снеси их к дому боярина Данила Божина. Знаешь?

Продавец задумался, потом уверенно кивнул: «Найду». Что ж, сегодня удачно сходил! Он погрузил поклажу на переноску, взвалил ее на плечи и направился искать боярский дом. Ясно, что надо идти на Софийскую сторону, где все богачи живут. Боярин не муха, найдется.

Люди подсказали, Стефан добрался, вручил покупку и, довольный, зашагал домой. Здесь свернуть, там прямиком, а тут можно срезать. Вдруг голос знакомый услышал. Обернулся он и увидел свою Анюту. Смеется, бесстыжая, а этот… Холодом окатило по спине. А этот целует ее. А она… Она смеется. Осеклась, увидев мужа, лицом переменилась. Испугалась – вину за собой почувствовала. Да как же ты…

- Что с тобой, утица моя? – спросил этот холеный. И голос у него такой же лощеный. Посмотрел туда же, куда и Анюта, и, кажется, догадался, помрачнел.

- Ах, ты… - не шли слова на язык Стефану. – Ты…

Он стряхнул с плеч груз и кинулся к незнакомцу, хотя это к его двору он только что и доставил горшки. Мужчины сцепились. Сопели, толкались, тумаки отвешивали, злобно обругивали друг друга. Носы расквасили, платье помяли. Стефан сделал боярину подножку и повалил того в грязь под хохот мальчишек. Раздраженный Божин вытащил из-за пояса плетку и стегнул ею воздух, отгоняя простолюдина. Поднявшись, Данило принялся хлестать противника. Тот закрывал лицо руками, но приблизиться к боярину не мог, только уворачивался от ударов. Допятившись до своих горшков, гончар схватил один из них и метнул во врага. Попал в плечо. Божин все еще рассекал со свистом воздух, но плетью урыльника не перешибешь. Уклонившись от глиняного снаряда, летевшего ему в голову, он предпочел отступить, пригрозив горшене напоследок.

- Люди, народ! – закричал Стефан. – Не дайте ему уйти. Этот негодяй погубил меня.

Он бежал за ним с сосудом в правой руке, не спешил бросать, ведь тогда останется безоружным – и боярин сможет снова отхлестать его. Люди, народ как будто только ждали приглашения. Кто-то метнул полено под ноги Божину. Тот споткнулся и растянулся на земле. Горожане тут же налетели со всех сторон, схватили, сбили шапку, вырвали плетку. Тут уже и обиженного гончара никто не слушал. Каждый сам хотел выместить злость на терзаемом.

- Утопим его, - раздался призыв из толпы.

Мысль как мысль. Не прозвучала бы – никто, может, и не додумался бы до такого злодейства. Но все дружно приняли ее. Почему бы не утопить? Поволокли Божина к Волхову, раскачали и швырнули в воду под общий гогот. Данило забарахтался, пытаясь выплыть. Толстая одежда сначала удерживала воздух, помогая держаться над водой, но очень быстро пропиталась насквозь и потянула на дно.

- Да что ж вы вытворяете? – в сердцах промолвил рыбак Мисаил. Он погрузил в реку багор и подцепил крюком уже нахлебавшегося боярина. Рыбак подтянул его к лодке и приказал: - Держись за борт, но не тяни сильно, не раскачивай.

- Спасибо тебе, спасибо. Отблагодарю, клянусь, отблагодарю.

- Не откажусь, - пробурчал Мисаил, направляя судно к противоположному берегу, подальше от возбужденной оравы.

Данило крепко вцепился в скользкий борт лодки. Было тяжело, течение тянуло под днище. Но Волхов неширок, нужно немного потерпеть. Кто-то досадовал, что Божин спасся, кто-то радовался, так как и не помышлял об убийстве, а желал просто развлечься.

- Айда тогда к его дому! – позвал горшколеп. – Он отнял мое, а мы заберем его.

Вот это дело! Мужики радостно устремились за Стефаном. В окна полетели камни, затрещали доски ворот. Челядь в ужасе разбежалась. Сукно, кубки, хлеб, вино и рыба – вымели подчистую. Даже те, кто не собирался грабить, а зашли за компанию, не устояли перед соблазном перевернутых сундуков. Один детина даже сковырнул подкову над дверями, другой сгреб деревянные ложки и ссыпал их в рубаху. Двое уперлись в споре за перину. Кто первый увидел? Так и не договорились, тянули каждый в свою сторону. Пухом завалили весь спальный покой. Что не могли унести, старались разбить, порвать, проколоть. В семьях, конечно, догадались, что мужчины с чужим добром вернулись. Но лишнего не спрашивали. Да и к чему? Последний год на дворе, хоть немного бы пожить успеть, порадоваться. А придет Страшный суд – это когда еще будет?

* * *

Дома у Стефана уже не было сил на праведный гнев, поэтому жену он лупил без страсти, для порядка.

- Платок она купила. Что еще из обнов у тебя появилось? – грозно спросил он, нависая над рыдающей на полу Анютой.

Дверь распахнулась, вошли стражники. Двое грубо схватили хозяина и вытолкали за порог. Горшечника бросили в темницу – яму, накрытую сверху дубовыми досками. Ничего не видно. Сильно смердело – видимо, нужду узники справляли там же. Стефан ощупал стены, низкий потолок. Захотят – всю жизнь здесь продержат. Он закричал, но снаружи его было едва слышно.

* * *

- Батюшка, софийские Стефана забрали, - причитала Анюта в отцовском доме, загулявшая супруга старалась загладить вину.

- Как забрали?

- В избу забежали, схватили и повели. Должно быть, в острог.

Петр, крепкий мужик с глубокими морщинами, но с мало тронутыми сединой густыми волосами, провел мозолистой рукой по бороде. На Торговой стороне никогда не любили высокомерных, как они считали, жителей Софийской. Зятя Петр не особо ценил, считал его неудачником. Но тут понятия выше – уж больно хотелось поставить на место софийцев. Он вышел на площадь, кашлянул, поплевал на ладони и дернул за веревку вечевого колокола. Язык заворочался, коснулся с глухим гулом юбки, потом все звонче – и зазвучал над городом. На площадь хлынули торговцы и мастеровые.

- Наших бьют! – предельно ясно разъяснил Петр. – Софийская сторона на Торговую пошла! Не дадим себя в обиду, постоим за святую Софию и Великий Новгород!

- Покажем этим проклятым, - поддержали его.

Мужчины стали надевать доспехи, вооружаться – кто секирой, кто молотом, кто топором, кто дрекольем. Развернули хоругвь и ринулись на Кузьмодемьянскую улицу: Анюта подсказала, где должен находиться муж. Боярский терем раскидали по бревну, освободили Стефана. Но это было только начало! Вырубили сад, вытоптали огород. Под горячую руку попали и соседние усадьбы – грабежи, погром, пьяное веселье.

- Это софийцы цены на зерно задрали. Режь толстопузых, заберем хлеб! – раздался клич.

Решили, что рожь ссыпана в закрома монастыря святого Николая. Вооруженные толпы бросились во двор обители и все перерыли. Заодно и драгоценная церковная утварь кому-то приглянулась. Попадали порубленные иконы. Словно кочевники или литовцы нагрянули на православную землю, беспощадные захватчики предали Русь поруганию.

- С нами Бог!

- Слава Богу!

Так перекрикивались воины с Торговой стороны. А на Софийской уже тоже били в колокола. Народ вооружался в ответ под блеск молний. Казалось, небеса поощряют горожан сойтись в Армагеддоне-на-Волхове. Гремел гром, лился дождь, струилась кровь. Сосед на соседа, брат на брата.

- Не дайте им занять Большой мост!

- Тесни к реке!

- Смерть софийцам!

- Пусть сдохнут торгаши!

С обеих сторон летели проклятья и стрелы. Ненависть врезалась в ненависть. Удары, тычки, вопли, истерика звонниц. Вилы в бок, колуном по темени. Плакали женщины и дети, ржали лошади, лаяли псы. В переулках люди резали людей. Вот рыжий парень вспомнил, что в этом доме ему отказали. Ворвался, увидел испуганное лицо той ненаглядной и повалил на пол, задирая ей подол. Можно! Теперь все можно!

* * *

Духовенство заперлось в Софийском соборе. У архиепископа Симеона дрожали руки.

- Высокопреосвященнейший владыка, убьют ведь! – увещевал его седенький священник.

- Не уговаривайте. Вы же видите, я сам боюсь не меньше вашего, - архиепископу даже говорить было трудно. Но он продолжал облачаться, клирошане помогали ему надеть ризы. – Молитесь, братья. Господь поможет, вразумит. Крест. Где он? Подайте мне. Пойдемте к мосту.

Служители красивыми голосами затянули молитву. Как только они вышли за врата, ветром и дождем погасило свечи в руках. Но Симеон, подняв над головой крест, продолжал шествовать. Сражавшиеся недоуменно взирали на процессию. Пастырь благословлял и тех, и других. Бойня вокруг останавливалась. Оружие падало на мокрую землю, злоба и ярость стихали. Священники с пением вышли на середину моста.

- Братья мои, дети мои! Как же вам не сты-стыдно? Б-брат поднял руку на брата. Воистину, мы доживаем последние дни. Но ведь людьми же надо остаться. Как вы пред Господом явитесь? А как вы в глаза друг другу до этого часа смотреть сможете? Хватит з-з-з-зла! – превозмогая заикание, взволнованно вещал пастве Симеон. – Идите по домам. Идите с Богом! Идите с миром!

И, возможно, кому-то стало неловко за себя, свои поступки. Кто-то просто устал драться и был рад возможности прекратить. Кому-то мешала биться рана. Новгородцы крестились на святую Софию, удивленно оглядывались по сторонам и расходились в разные стороны.

Это были последние дни, как понимали все. Страшен был год 6926 от сотворения мира, от Рождества Христова – 1418.