Свет ниспадает

***

Утро, которое не стало днём.

Свет, будто извиняясь, пробирается в дом неохотно. Окна покрыты тонким слоем пыли и инея одновременно, хотя лето, если судить по числам в календаре, началось две недели назад. Густой воздух, как толстый кот, притаился по углам и странно фыркал: воздуху тоже чего-то не хватало.

Ева потягивается в постели, ориентируясь по звуку, а не по свету, который больше не будит, а льётся, повреждая себя по крупице. Эдакая волшебная пудра, но от неё не ждешь чуда. Вообще ничего не ждёшь.

Тень облизала ей пятки, и Ева вздрогнула, с трудом разлепив веки. Подсыхающая ночами роговица отозвалась болью. Длинноносая борзая лупоглазо смотрела на неё, переминаясь с лапы на лапу, худая, как полоса зари, и всё такая же чуткая. Она знала: если Ева проснулась, значит, они пойдут к ручью. Значит, день всё-таки начнётся.

У Евы нет выбора, да и нужно же посмотреть, что стало с водой, утками и травой. Изменился ли звук ветра? С каждым новым днём от всего этого остаются только едва различимые очертания. Дом тоже стареет, как будто вспомнил, что когда-то был деревом, баюкающим гнёзда, и теперь ему тошно от самого себя, такого неживого. Наполовину каменный, он возомнил из себя невесть что: скрипит, как старик, и чудится ему — конец близок. Время здесь стало зыбким. Ева боится, что потеряет счёт дням. Иногда она просыпается вот так, как сегодня, и не может понять, наступило утро или пришёл вечер.

Ева завидует Тени. Тень понимает мир без слов и часов, а Ева держится за то, что давно уходит — за свет.

За жизнь.

Слабый, почти ленивый ветер растрепал короткую и неаккуратную стрижку. Над полем, едва они вышли, лежал туман, не белый — серый с жёлтым, как прокуренная вуаль. Солнце торчало из-за холма, за незаселёнными новостройками. Оно дрожало, тёмное в середине, и вокруг него лилось необъяснимое сияние. Раньше больно было смотреть на него, и теперь всё так же. Раньше оно ослепляло. Теперь же сводило шансы на выживание к нулю.

— Скоро совсем погаснет.

Тень не ответила. Она никогда не отвечала. Иногда Ева представляла... Если бы солнце ещё светило, как раньше, Тень бы заговорила.

Они шли по тропинке. Под ногами была вязкая глина, вода медленно просачивалась из земли. Казалось, сама природа начала гнить. Волнистая и белая шерсть Тени вся была в клочьях грязи. Собака залаяла, едва приблизилась к ручью, распугав уток, плавающих у берега. Пёрышки у них облетели, клювы посерели. Они барахтались в тёмной, маслянистой воде. Отражения не было.

Ева подошла поближе, кинув камушек в ручей. Ничего. Чёрная пустота.

Кутаясь в свитер и куртку, она села на холодную землю. Тень легла рядом, положив мокрую морду на лапы. Собака тоже замёрзла. Нужно было обогреть её пледом, сжечь в самодельной печи ветки и дрова, попытаться умыть руки и шею, лапы и живот той мутной жижей, которая льётся всё ещё из кранов. Счетчики крутятся. Квитанции приходят.

Дым уходящей жизни витал над городом. И смотреть на это было невыносимо больно.

***

Говорят, внутри каждой лампы всегда жила зависть.

Свет перестал быть временем — теперь он просто был. Или не был. Старая свеча спускалась к горизонту и гасла.

Люди смотрят на цифры, как на приговор, и ложатся спать, когда скажет циферблат.

Тень бегает вдоль воды, нюхает, пытаясь найти запах прошлого. Ева смотрит на солнце, которое больше не отражается в воде. В небе — тёмная плёнка, как зеркало без света. Тень редко уходит далеко. Ей Ева доверяет больше, чем себе.

Иногда она открывает старую книгу. До того, как солнце официально решило прекратить своё существование, до того, как учёные открыто заявили, что сердце вселенной гаснет, она собиралась окончить медицинский. Кого теперь спасать, кроме собственной тени? Страницы пожелтели, слова расплылись под пальцами. Учебник по анатомии — единственное, что напоминает о прошлом.

Время — странное. Даже когда солнце почти исчезает, вокруг нет полной темноты. Просто тусклый полумрак, в котором всё выглядит почти как сон.

Ева старается не думать о том, что будет, когда свет совсем уйдёт. Но мысли крадутся тихо, как крысы.

Вода — самая ценная теперь вещь в мире.

Тепло — недосягаемая мечта.

Ночник у изголовья кровати моргает шутя. Балуется. Или считает время. Каждую ночь, когда пора ложиться спать, Ева тоже старается сосчитать минуты — не потому, что верит в них. Нужно ведь пытаться сохранить нить времени. Знает, если её потерять, то можно заблудиться в себе и в этом новом мире. Иногда она видит свет во сне: яркий, горячий, обнимающий, словно лежишь на поляне в окружении солнечный зайчиков или даже кроликов, мохнатых, как одуванчики, которые больше не цветут.

Если свет погаснет, останутся только они — Тень и Ева. Но долго ли Тень продержится без света? Продержится ли Ева дольше?

А лампа всё мигает... Ей наверняка лестно, что её теперь не выключают практически никогда. Она всегда нужна. Искусственное солнце пришло на замену умирающей звезде.

Тень ухнула, поглядывая в темный угол комнаты. Ева коснулась её шерсти и погладила, силясь запомнить каждую кудряшку и тепло собачьего тела. Иногда страх захлёстывает с головой, холодный, как ночной ветер, который всё чаще приходит, ступая ледяными ногами по половицам. Он не дает дышать, не дает думать. Ева боится остаться одной, потому что ей кажется всё чаще, что мир вот-вот должен стать чёрно-белым.

Что делает человек, когда рассматривает чёрно-белые фотографии?

Он пытается сделать их в своем воображении цветными.

И когда ветер шевелит сухими листьями у дома, Ева вспоминает живой мир.

***

Солнце не учит бороться с кошмарами, оно просто защищает от них.

— Я смогу и без помощи! — она держится за перекладину, руки в мозолях от предыдущих попыток.

— Больно надо! — Коля стоит рядом, и сам он размером с турникет.

Еще недавно брат учил её плавать, а теперь она сама считает нужным чему-то научиться. Солнце светит ярко, припекает, и от него хочется спрятаться, облив себя предварительно прохладной водой из шланга. В саду пахнет шиповником. И звук — сплошная стрекотня.

Ева воображает себя олимпийской чемпионкой или, по мнению Коли, попугаем. Пластиковая бутылка с компотом сверкает на ступеньках, будто рубин. Ева делает оборот, потом пол-оборота, и повисает вниз головой, цепляясь коленками за перекладину. Кровь приливает к голове, волосы торчат вниз, как морская капуста. Солнце гладит её всю, как кошку.

— Всё-таки я чемпионка! — бормочет она.

— По йоге? — Коля хохочет где-то рядом, но из-за яркого солнца Ева боится шевельнуться и соскользнуть.

Влюбленное солнце наполняется светом со всех боков. Звук капель, падающих в бочку с водой, сливается с хором кузнечиков в бравурный марш. Он выражает бодрость и отвагу, смелость и безрассудность, смешливость и необъятность.

Коля, неделю назад переболевший ангиной, покашливает и указывает рукой на ярко-жёлтый диск в небе.

— Там живут люди, которые следят за маленькими лампочками, — он сопит немного, и Еве смешно его слушать, особенно вниз головой, — представь, если какая-нибудь лампочка погаснет, а замены ей не найдется...

— Ты дурак что ли? — Ева скользит руками в попытке подтянуть себя вверх. —Солнце — это огромная, — она растопыривает пальцы, — раскалённая звезда нашей Солнечной системы.

Коля фыркает.

— Не надуришь современных детей. Скучно прямо-таки...

— Если оно погаснет, то уж раз и навсегда. В один день. И мы умрем.

Переливы от бутылки с компотом играют на ступеньках.

Ева спрыгивает на землю, потрескавшуюся и пахнущую пылью.

Мозоли на руках болят. Ноги дрожат от напряжения.

И, кажется, напекло голову.

Воспоминание исчезает, как пленка, сгоревшая в проекторе. Треск кузнечиков превращается в скрип половиц, шиповник — в запах сырости, а солнечный шар — в липкий пар от нагретой в тазике воды.

Тень прижимается ближе.

Ева смотрит на обветренные и потрескавшиеся руки. На запястье — ленточка, якобы от какой-то тети Лены, на счастье. Тетя погибла в первый же месяц, когда солнце начало угасать. Удача оказалась к ней глуха.

Она думает о том, что ей обязательно нужно выйти на работу, чтобы оплатить интернет. Но сил, чтобы выйти в город, нет. Мир сужается до маленькой комнатки. Только она, Тень и лампа.

В окне догорает маленький кружочек.

Где-то глубоко, под слоями этого вымирающего мира, под масляной тьмой и отсутствием цветов, под глухой землей и мёртвыми корнями, ей кажется, что солнце не исчезло. Оно просто спит. Самым глубоким сном за всю свою жизнь.

Ева считает.

Сперва были фонари, включающиеся только при шаге.

Потом письменные записи снова стали в моде. Электронные показались ненадёжными, как будто болезнь солнца могла передаваться технике в самые кратчайшие сроки.

Небо стало цвета сажи или бурой бронзы. Свет стал миражом. В городе и за городом постоянно царит полумрак.

Мутный дождь перестал оставлять после себя свежесть. Он пахнет металлической пылью, и от него могут оставаться ожоги.

Некоторые растения смогли приспособиться к жизни: они вырастали на ржавчине, покрывающей оставленный металл.

Светильники и лампы стали семейными реликвиями.

Свитер растянут в локтях, а пальцы так и остаются красными от холода. Ева сидит на диване, поджимая ноги. Вода в тазике остыла. Она слушает, как капает из крана вода. Кап... Кап...

Длинноногая и худая, Тень свернулась рядом. Её словно вырезали из линии горизонта. Она всегда спит так, будто крадется во сне: лапы чуть сжаты, уши насторожены, глаза приоткрыты. Шерсть, как светлый и струящийся дым, вздымается вместе с её дыханием.

В голове всплывает игра — “если потрогаешь — не выдумка”. Ева касается Тени снова. Вот она. Всё ещё рядом. Она глядит в потолок, на потёки, на старый след от мячика, которым Коля когда-то запустил вверх с криком: “Гол в космос!”. Дом болеет. Стареет. Умирает.

Ева зевает.

Тишина становится густой, как вода. Ева закрывает глаза. Тень спит, издавая едва слышный, почти человеческий вздох. Сквозь сон дёргается лапа. В этом мире ночь с каждым разом становится многослойнее, пожирая бодрость ложками мёда.

***

Когда тень исчезает.

Ева проснулась внезапно. Холодный воздух уколол нос. Она моргнула, осмотрелась. В комнате было темнее обычного. Свет от ночника, который иногда мигал, лил совершенно ровный свет, но и его было недостаточно, чтобы развеять сгустки тьмы.

Она повернулась. Тени нигде не было.

— Тень?

Тишина.

Сердце сжалось, как кристалл, и треснуло. Ева вскочила, нога задела пол, холодный, как ледяной камень.

— Тень!

Выйдя на улицу, Ева оглянулась — двор был пуст. Она обвела взглядом небо и сделала первый шаг в пустоту. Следы на земле от лап были свежими, и они вели в поле. Нужно было вернуть Тень. Без неё Ева перестанет чувствовать себя собой.

Ветер рвал на части концы куртки. В траве у ручья бегала стая крыс: глаза их блестели в полумраке, писк был похож на всплеск воды. Сколько она не звала Тень, та не откликалась. В уголках глаз скопились слезы. Ева возвращалась домой три раза, и, каким бы большим не казалось поле, она, потеряв счет времени, смогла обойти его дважды. Разве Тень могла убежать в город? Собака никогда не любила шумные улицы, сигналящие машины и выхлопные газы. Произошло что-то ужасное, но и следа длинноногой беглянки не сыскать. До этого казалось, в мире ещё есть звуки, а с уходом по-человечески безмолвной Тени, они совершенно исчезли.

Ева взъерошила волосы, присев на корточки. Трава прижималась к земле, ища утешения во влаге. Засохшие деревья, росшие по краям поля, торчали, как иглы.

Пылевая лихорадка была в этих местах нередким заболеванием. Животные тоже болели. Болезнь дыхательных путей сопровождалась сухим кашлем, высокой температурой и иногда галлюцинациями. Ева начала вспоминать, кашляла ли Тень в последние дни, и не вспомнила.

Болезнь, унесшая жизни её родных, прекратила свирепствовать. То ли живые организмы адаптировались, то ли все выжившие были больны чем-то похуже, и болезнь себя не проявляла. Не могла же длинноногая собака просто испариться?

Хочется закричать, чтобы мир запомнил тебя вопреки обреченности на вымирание. Она устала. Нужно взять немного еды, поесть, потому что идти в город далеко, а сил у Евы хватит, чтобы разрыдаться, и только. Воздух жжёт носоглотку.

У дома она замечает отпечатки маленьких ног. Не собачьих лап. Из-за усталости соображает плохо. Моргает.

Старый ангар прямо у дома, полузасыпанный землей, зияет дырами. В глубине, за рухнувшей дверью, что-то движется.

— Тень? — голос звучит тонко, словно в чужом горле.

Собака всегда отзывалась. Собаки сторонятся света и людей, когда болеют бешенством. Но у Тени не было симптомов.

Нет ответа. Затем — шорох. И голос, тихий, хриплый, незнакомый.

— Ты ведь тоже чувствуешь это, да? Солнце... возвращается. Только оно не то, каким мы его помним.

Из тьмы выходит девочка лет десяти. Бледная, как свет от включенной лампы, и смотрит на Еву миндальными глазами. Глаза с рыжими крапинками. Волосы почти прозрачные, слегка вьются к кончикам. Ева была такая уставшая, что едва не перепутала девочку с Тенью. Как будто Тень вдруг обрела человеческое тело.

— Что? — у Евы перехватывает дыхание.

Лицо девочки скроено из чего-то тонкого. Губы еле двигаются.

— Мне было холодно.

Ни ответа, ни привета. Еву это даже раздражает. Она собирается нагрубить или допросить гостью на худой конец.

И в этот момент небо, как отрезанный лоскут, с треском разрывается, впуская первый за долгое время настоящий солнечный луч. Ева вздрагивает. Свет — не золотой. Он синевато-белый, холодный, как лед, но в нём — дыхание. Девочка падает на землю, как волчонок, испугавшийся выстрела. Ева чувствует, как что-то внутри ломается и тут же собирается заново.

— Что происходит? Что это за свет? Почему он другой?

— Он возвращается, — тихо звучит в ответ.

Солнце умирает. Ева знала это. Но неожиданная гостья начинала её пугать. Девочка не казалась напуганной. Она была немного чумазой, достаточно тихой и ужасно худой. В остальном ничто не выдавало в ней потерянного ребёнка.

— Мне нужно искать собаку. Она потерялась сегодня утром.

— Правда? — девочка поднялась.

Только сейчас Ева заметила, что на девочке была её одежда, и, собираясь возмутиться, свела брови к переносице.

— Ты заходила в дом?

Девочка вытерла рукавом старой куртки нос, как если бы он был очень мокрым. Джинсы не прикрывали щиколотки. Ноги были длинные.

— Как тебя зовут хоть?

Девочка сперва посмотрела на Еву, как на умалишенную, но, вздохнув, снисходительно прищурилась и прошлепала босыми ногами по холодной земле. Взяла Еву за руку, не страшась получить затрещину.

— Таня. Я из города.

— Почему ты здесь?

Таня пожала плечами.

— Не люблю город.

Солнце облизало крышу дома. Свет засеребрился. Один, второй, третий луч, и все они пробили небесную брешь. Солнце наполнилось чем-то, как спелое, искусственно выращенное яблоко.

Ева прикрыла глаза.

Нужно отыскать Тень, пока солнце совсем не перегорело.

— Домой я тебя не пущу, — Ева сдернула с головы Тани собственную бандану, — но отведу в город. Всё равно мне нужно найти мою собаку.

Девочка помотала головой из стороны в сторону, как будто отряхиваясь.

— Собаки не уходят от своих хозяев.

Ева насупилась.

— А моя вот ушла!

***

Когда солнце изменилось, тень обрела голос.

Ева смутно помнит дорогу до города. Туман поднимался от земли, словно серый дым, и в нём плясали голубоватые лучи. Солнце стало шире и ярче, но тусклый свет сменился на какой-то прожекторный или даже такой, какой бывает от маяка в ночи у моря. Редкие насекомые цеплялись за такую же редкую траву: выползли, видимо, чтобы тоже рассмотреть новое солнце.

Её мысли периодически возвращались к Тени. Она переживала, боясь никогда больше не увидеться с ней. Борзая не была трусливой, но и к чужим людям не любила подходить. Звуки города могли увести её гораздо дальше малознакомой местности.

Таня шагала легко и бесшумно, то резко останавливаясь, то чуть наклоняясь и прислушиваясь, а потом морщила нос, словно уловив чей-то едва слышимый запах — так, как это делала бы собака, которая могла почуять опасность задолго до того, как она появится. Еве такое поведение казалось странным. Она даже думала, нет ли у её новой знакомой какого-нибудь психического отклонения.

— Сколько тебе лет?

Таня обернулась, сверкнув чайными зрачками.

— А тебе?

— Мне двадцать.

Таня прикусила язык, надула щеки, почесала затылок.

— И мне.

Ева пнула камень. Куртка не грела. Солнце тоже.

— Врешь. Ты выглядишь на десять лет!

— Меня просто плохо кормили!

Ева махнула рукой. Десятилетки всегда хотят выглядеть старше. Девочка было однозначно младше. Таня сгибала пальцы рук и постоянно прикусывала кончик языка, как будто он не умещался у неё во рту. Язык был человеческим, в отличие от манер.

Когда они подходили к разрушенному мосту, проложенному через ручей, голова у Евы перестала гудеть. Страх немного отступил.

— Пахнет машинным маслом, — задорно подпрыгнула Таня.

Страх сменился тревогой. Ей не нравилась эта Таня.

— Город. Вон, видишь, многоэтажки за холмом, — Ева вскинула руку, указывая куда-то поверх головы девочки.

Глаза Тани засверкали азартом, как будто Ева должна была бросить мяч в указанном направлении. Ева сердито посмотрела на неё, безмолвно отчитывая за неуместную радость.

— Я даже спрашивать не буду, откуда ты такая странная взялась...

Таня снова почесала затылок. В её маленькой голове происходил какой-то сложный мыслительный процесс, а звуки вокруг, хоть Ева их и не слышала, явно отвлекали девочку. Таня была почти одного с Евой роста, и штанины джинсов она подвернула, чтобы не наступать на ткань при ходьбе. Босые ноги имели длинные пальцы. Она была и безобразной, и красивой одновременно.

— А как звали твою собаку? — Таня решила отвечать только на вопросы в своей собственной голове. Вопросы Евы её совершенно не интересовали.

— Тень.

Таня почесала руку.

— А мне больше нравятся человеческие имена...

Да, подумала Ева, такая, как Таня, могла назвать собаку Марусей или Мишей. Бабушку Евы тоже звали Таней. Баба Таня варила вкусные супы и любила вишню с сахаром. Когда бабушка варила бульон, Тень всегда получала в дар маленькие хрящи. А потом бабушки не стало. И через год солнце резко начало угасать.

Таня шмыгнула носом: из ноздрей слегка потекло, видимо, от холода, и она поспешила вытереть лицо рукавом.

Солнце придавало её белесым волосам почти магическое сияние. Голубые, зеленоватые и рыжие оттенки плясали на Таниной макушке.

— Ладно, пошли уже, — проворчала Ева, ступая ботинком на шаткий мост.

***

По теням угасающего города можно найти новое солнце.

Высокие дома стояли безлюдными колоссами: окна на нижних этажах были разбиты, фасады чернели, а стены местами смотрели на всё со стороны выцветшими и совсем ещё свежими граффити. Внизу, у самого основания, валялись остатки старых рекламных щитов, порванные ветром.

Таня останавливалась у каждого подъезда и смотрела какое-то время в холодные пасти домов. Здания напоминали огромные скелеты. В некоторых жилых домах еще жили люди, которые каждый день ходили на работу, но основная часть города уехала кто куда, пытаясь спасти себя. Люди верили, что где-то там солнце другое, более ласковое и приветливое.

Ветер зарычал между стен, проносясь по узким дворам. Детские площадки заросли бурьяном. Детей они так и не встретили. Ева звала Тень, и её голос дрожал, разрывая тишину. За дворами находилась проезжая часть, и машин было достаточно, чтобы шипение колес начинало походит на белый шум.

Они остановились у одной из многоэтажек. В редких окнах мерцал слабый свет.

— Здесь когда-то жили сотни семей, — тихо сказала Ева, усаживаясь на лавочку, — а теперь почти никого. Хочу тоже уехать в город побольше. Там и работа найдется, и с электричеством не придется мучаться, как сейчас. Мир изменился. Технологии, ресурсы, инфраструктура... Но всё это кажется таким далеким в этом забытом городке.

Таня оглянулась вокруг.

— А что изменилось?

—Ну, например, энергетика. Солнечные батареи стали в разы эффективнее, а вместе с ними — аккумуляторы. Улучшились гидропоника и аэропоника. В больших городах все эти системы работают как часы.

Таня пожевала во рту слова “гидропоника” и “аэропоника”, исковеркала их на свой манер и, ничего, видимо, не понимая, уставилась на Еву.

— Звучит круто.

— Когда я найду Тень, я хочу забрать её с собой и начать заново, там, где есть будущее.

Новые лучи солнца падали на подъездные ступени. Они были холодными и пронзительными, с оттенком синевы и неонового сияния.

— Они чувствуют свет, — Таня шаркнула огрубевшей пяткой по асфальту.

Еве стало жаль её голые ступни.

— Кто?

Таня кивнула куда-то за плечо. Уголки её губ приподнялись, не скрывая розовую десну и неправильный прикус. Из-за угла вышло несколько человек. Самые обычные люди: куртки, кофты, усталые лица. Дыхание у них было прерывистым, как будто они бежали. Ева подошла к Тане чуть ближе.

— Они что, бежали? — совсем тихо, чтобы услышала только Таня.

Таня молчала, но взгляд её был напряжен. Движения людей были резкими и неуклюжими, они шли мимо, вяло посмеиваясь и бормоча между собой неразборчивые слова.

Ева обхватила руку Тани. Девочка напряглась, сжала кулаки, прижалась к Еве и в следующую секунду глухо зарычала, очень странно и по-человечески. Слюна, как после чиха, полетела в разные стороны. Ева вздрогнула, совершенно ничего не понимая.

Пятеро человек резко остановились, оглянулись на них, глаза сузились. В нескольких метрах от Евы и Тани замерли люди размером чуть выше самой девочки. Мужчины сделали шаг вперед, медленный, но решительный. Двое из них были с жёсткими лицами и длинными руками, двое чуть ниже, более худые и подвижные, и один — с дикими глазами.

— Откуда ты? — речь была едва узнаваема, но самый высокий мужчина умудрился не запнуться на каждой букве.

Еве сперва показалось, что все они просто пьяные.

И тут Таня сделала то, чего Ева точно не могла ожидать от девочки лет десяти. Таня неожиданно вырвала руку из захвата Евы, бросилась вперёд с рывком, совершенно животным, и укусила взвизгнувшего мужчину, который тут же согнулся от боли. Кровь заструилась по её губам. Ева вскрикнула, бросилась к ней и схватила за плечи. Другие тут же расступились, напуганные этой возней.

— Таня, перестань!

Девочка моргнула, но продолжила рвать рукав чужой кофты так, будто под ногами у неё было пламя, в котором она из-за собственной бесполезности могла сгореть заживо.

— Отпусти! Сейчас же!

Таня ослабила хватку. Мужчина дернулся, закричал, испугавшись ещё сильнее, и отступил назад, повалился на землю, заскулил, совсем как собака. Остальные сжались в нерешительном скоплении.

— Резко...— тяжело бормотал завалившийся на бок мужчина, он тут же спрятал руки в карманы, — не любим резкости.

Он не говорил, а будто жевал песок.

Четверо попятились, и вот это было действительно странным. У Тани по губам и подбородку стекала кровь, волосы её были взъерошены, она была маленькой и худой, а перепуганная Ева едва ли могла представлять угрозу. Но мужчины все равно скрылись за подворотней, оставив своего товарища ещё какое-то время лежать на асфальте. Когда и его почти что уползающая тень скрылась в переулке, Ева всё ещё держала Таню за руку, внимательно рассматривая девочку, которая медленно опускала плечи, пытаясь вернуть себе спокойствие.

— Что это было? — голос у Евы охрип, она дрожала, не зная, как успокоиться.

Неужели галлюцинация? Одно было ясно — Таня — не человек. Или люди теперь болеют чем-то новым, о чем Ева ещё не слышала. В глазах у Тани отразились два диска бледно-голубого солнца. Таня молчала.

— Скажи что-нибудь! Таня!

Таня открыла рот, и из него потекла слюна вместе с кровью. Она закашлялась. Булькнула что-то.

Ева моргнула, пытаясь понять её.

— Что ты такое? — по слогам и со всей яростью прошептала Ева.

Таня опустила голову. Так обыкновенно делают дети, которые вот-вот должны разрыдаться. Ева почувствовала, как холод пронизывает её до костей.

— Я — Тень.

Глухо, со шмыгающим носом и поврежденными уголками губ. Ева прикрыла глаза. Кажется, она и сама сейчас заплачет.

— Да ты издеваешься...

Солнце сияет высоко в небе, и сияние его, как рыбья чешуя, переливается на всём.

Ева разворачивается, чтобы быстро уйти подальше от этого подъезда.

Таня семенит следом.

— Ева! Постой!

Ева почти убегает в темноту переулка.

— Отвали! Отстань от меня!

***

Тень всегда следует за тобой, пока светит солнце.

Сквер. Небо — выжженная простыня. Стеклянный свет нового солнца блуждает среди ржавых конструкций, проникает сквозь трещины в бетоне, оставляя после себя мёртвые отблески.

Куртка упала с плеч. Из-за бега стало жарко.

— Ты! — она отступила на шаг, горло нужно было срочно промочить. — Не смей! Не подходи ко мне!

Ева готова была кинуть сумку с едой и водой прямо в лицо напротив.

Таня не шелохнулась, остановившись в паре метров от неё.

— Ева...

— Заткнись! — Ева сжала ладонями виски. — Это шизофрения. Это стресс. Солнечное расстройство. Всё что угодно. Я... Я просто не выспалась. Я слишком долго одна. Ты не можешь быть...

Она не закончила. Только глотнула воздуха, пошатываясь, и направилась прочь, вдоль покосившейся аллеи. Худые деревья отбрасывали худые тени. Кругом было абсолютно безлюдно. Не было цветов, какие цвели раньше.

— Ева, подожди!

— Не трогай меня! — девушка подтянула куртку, застегнула капюшон. — Ты пугаешь меня. Это ненормально. Я найду собаку сама. Уйди.

Шаги за спиной были легкими, быстрыми, почти неслышными. Тень всегда бегала вот так же, догоняя её, когда та забывалась в мыслях и ускоряла свой шаг.

— Ева, стой! — Танин голос был сорван, не детский и не взрослый. Как будто в нём копошилось несколько интонаций сразу.

Ева резко обернулась. Слёзы стояли в глазах, и в них отражался расплывчатый силуэт. Из-за странного солнечного света белые волосы Тани окрасились в нежно-голубой.

— Это жестоко, знаешь? Прикидываться моей собакой...

Таня остановилась в шаге от неё. Вытерла рукавом нос.

— Я не прикидыва... жусь... усь, — Таня помяла слово на языке. Оно ей явно было незнакомо.

— Это невозможно!

— Почему? Ты же видела других! И я, — Таня перевела дух, едва снова не высунув язык, который уже весь был в язвах и крови от частого прикусывания, — помню, что ты сохранила мою лежанку, когда я была ещё щенком, помню, как ты плакала, когда я не ела в первую неделю после смерти баб Тани, помню даже ветеринарного врача... Его больше всего помню! Леонид Ефимович. Холка после его процедур так и зудит...

Ева моргнула.

— Прекрати...

— Ты назвала меня Тенью, потому что я всегда была рядом. И если бы не Солнце, я бы осталась собакой. Я не выбирала.

— Почему ты не сказала сразу? Назвалась Таней?

Таня почесала пяткой собственную лодыжку. Стояла перед ней, как цапля, и смотрела виновато.

— Потому что ты бы убежала сразу. Как сейчас.

Ева проследила за солнцем, которое вышло из-за облезлого фасада, оставив бледный луч на земле между ними.

Таня почесала затылок. Она слишком часто так делала.

— Но человеческие ухи и нос совсем никчемные. А зубы теперь болят.

Ева закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Она села прямо на плитку, покрытую сажей.

Таня подошла, села рядом.

— Я не понимаю... — Ева всхлипывала, не пряча слёз. — Это слишком. Всё разваливается, а теперь ещё и ты... И эти... Нелюди. Я даже не знаю, что хуже.

Они сидели долго. Таня молчала. Сквозь облака просочился ещё один странный луч. Ева подняла голову.

— Что с этим Солнцем не так?

Таня потёрлась макушкой о плечо Евы, как собака. Слишком быстро для человека. И слишком трепетно.

— Я не человек, чтобы задаваться таким вопросом, — Таня тоже подняла голову, — я и быть-то им не хотела...

— Как ты стала человеком? Неужели не помнишь?

Таня вытянула ноги. Мозолистые пятки стукнулись о землю.

— Ну... Не особо. Утром я обнюхивала ангар, потому что мне почудилось, что там что-то завозилось, как кролик. Баб Таня их раньше разводила, помнишь? А потом я не помню. Очнулась: две тонкие ручки, две тонкие ножки, две маленькие ухи, и они не двигаются! А нос? Нос! Как у тебя... Из него постоянно течет, и ни чихнуть нормально, ни к земле припасть...

— Но ты говоришь, как человек! Разве собаки так могут?

Таня хохотнула, облизав губы.

— Собаки тоже не все по-собачьи могут нормально лаять. Есть отстающие. Но я рада, что могу говорить. Так много всего можно передать с помощью слов. Я не понимала, как сильно они важны, пока у меня рот не появился.

Ева покачала головой. Тень — собака, с которой у неё общая жизнь. А возле неё сидит девчонка.

— Ты...

Ева хотела спросить, пойдет ли Таня с ней, но солнце над ними вдруг взорвалось светом — таким ярким, что казалось, оно воскресло из мрака. Холодный шар осветил всё вокруг: развалины, улицы, голые ступни Тани. Солнце, как крошечный по меркам Вселенной Бог, решило до последнего удерживать энергию внутри себя исключительно из любви к глазам с рыжими чаинками.

Ева с Таней застыли, не в силах отвести взгляд.

Прошлое уходило в тень.

— Для подруги ты слишком мала, — прошептала Ева, — для собаки слишком умна. Будешь сестрой?

— Ты хотела окончить медицинский, помнишь? — Таня подмигнула, но не тем глазом и весьма неуклюже.

Свет ниспадал на их лица и, кажется, даже немного грел. Впервые за столько лет у Евы появилась цель. Всё произошло слишком быстро. Если бы не исчезнувшая Тень, она бы так и осталась в старом домике ждать конца. Тень потерялась, чтобы Ева её нашла, а вместе с ней нашла и новую себя. И всё это ещё так странно. В это не хочешь верить.

Глаза Тани действительно похожи на глаза Тени.

— Нужно узнать, что с тобой стало, моя Тень. А заодно узнать, что стало с этим новым миром...

Таня хлюпнула носом. Нос её смешно зашевелился.

— Что там у тебя в сумке? Очень хочу есть.