Мы

Те, кто выжил, видели конец. Кто-то в этом конце – новую ветвь жизни. Таких осталось мало, возможно, именно на них и держались остальные.

Я же знала одно: мир изменился. Либо ты выживешь, либо нет.

Я даже не помню, как всё это началось – скорее всего, просто не заметила, хотя… исход был очевиден.

Привычный мир ломался постепенно…, и я вместе с ним…

3 июня 2245 год. За два часа до начала конца.

Мы шли по центральному парку города, как обычно, утренняя прогулка. Философствовали о жизни, строили планы на неделю, изучали всё вокруг – людей, звуки, движения. Я любила это место, здесь мир дышал природой – той самой, настоящей, которой с каждым днём всё меньше. Техника просочилась в повседневность медленно, но уверенно, как вода в трещину.

А природа… природа держалась, хоть силы у неё были на исходе. Парки – это всё, что осталось. Маленькие островки той дикости, упрямо цветущие в теле города, что помнили немногие. Это было эхо леса, зажатое между стеклом и бетоном.

Я всматривалась в каждый пропускающий сквозь листву луч солнца. Они ложились на траву золотыми полосами, будто лаская её. Листья над головой слегка шелестели от едва уловимого летнего ветерка. Погода стояла безоблачная, птицы щебетали где-то в тени деревьев. Запах свежескошенной травы смешивался с ароматом цветущей сирени и цветов, аккуратно высаженных в клумбах – кто-то, видно, заботился о них с любовью.

Я остановилась у одного из кустов сирени, бережно притянула к лицу веточку и вдохнула её аромат. Рассматривала каждый цветок, каждый лист, будто в последний раз.

– Ах, сирень… – прошептала я.

Моя бабушка любила это растение.

Я вспомнила, как жила за городом – в саду, где всё цвело наперебой, где воздух был такой густой от запахов, что хотелось дышать медленно. Я помогала бабушке ухаживать за растениями, пересаживала цветы, обрезала кусты и деревья, продавала саженцы тем, кто ещё верил в силу живого. Люди приходили, любовались, благодарили… Но с каждым годом их становилось всё меньше.

Теперь от этого сада не осталось даже следа – ни на спутниковых картах, ни в реальности.

Только запах… иногда он возвращает меня туда, где я, хоть на миг, ощущала спокойствие.

Когда бабушки не стало, я осталась в её доме. На тот момент я закончила учёбу – факультет природных наук.

Звучит почти героически, не так ли?

Спасать то, что уже исчезало на моих глазах.

И всё, что мне оставалось – это наблюдать. Молча. Без возможности спасти.

Это были месяцы в тишине. Я впитывала каждый звук: капли по подоконнику, скрипы старых половиц. Всё было наполненно отсутствием. Одиночеством.

Я жила, вдалеке от городского шума. В оставшемся кусочке леса. Последним дыханием этой страны. Жила – пока в мою дверь не постучались. Не ветер, как я надеялась. А корпораты из «Эндинейро». Они пришли с таким видом, будто им всё позволено. С сияющими значками, формой больше похожей на броню.

С улыбками… узнаваемыми до отвращения. Теми самыми, что мелькали на голографических визорах – светящихся днём и ночью по всему городу. Да что там – по всему миру.

Раньше реклама хоть просто весела на стендах – бумажная, молчаливая. А сейчас только экраны, что висят в воздухе на каждом углу, лезут в окна круглосуточно своим светом и шумом.

Да, они действительно продавали полезные вещи. Вот только цена всегда была спрятана в мелком шрифте. И забирали они всегда то, что тебе дороже всего.

И я им позволила. Позволила забрать то, что было мне дорого. Не потому, что слаба, а потому что не было смысла…

Сад было не спасти, а я устала от боёв, где победитель уже предопределён.

Каждый кто пытался отстоять свои клочки земли среди листвы, проигрывали в суде – быстро и безжалостно. Им оставалось лишь выбрать: платить или отрабатывать. А иногда… о них просто переставали говорить. Будто стирали. Будто и не было этих людей, этих лесов, этой истории прожитой жизни.

Мне выдали квартиру в центре города. Просторную. С видом на центральный парк, по которому мы сейчас гуляем. Хоть здесь я настояла на своих условиях.

От размышлений меня отвлёк лай собаки. Не резкий – скорее игривый. Живые животные были редкостью: большинство предпочитали андроидов – меньше хлопот, больше контроля.

Я отошла от куста сирени, открыла свою любимую винтажную наплечную сумку и достала старый плёночный фотоаппарат– тот самый, который подарила мне бабушка на восемнадцатилетие. Навела объектив и сфотографировала щенка.

– Снова прогуливаетесь, мисс Кэйлин? – с интересом спросил мужчина лет двадцати семи.

Я всё время забываю его имя, хоть мы и живём на одном этаже.
И, если честно, иногда стараюсь его избегать. Он слишком старается понравиться. И слишком часто.

– Да, прогулки важны – и для головы, и для новых научных мыслей, – ответила я нейтрально.

– О, тогда, может, вы и мне голову проветрите как-нибудь? – усмехнулся он. – А то от этого инфопотока уже дым из ушей. Видели, что творится в новостях? Сбои в программах, всё как всегда…

– Нет, не видела, – ответила я спокойно.

– Мне предлагали установить инфо-линзу, но я отказалась. Я хочу смотреть на мир. А не через него.

Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но я мягко опередила:

– Нам пора. Мы спешим. Что ж, приятно было вас встретить. Особенно – вашего щенка. Он, в отличие от новостей, пока ещё настоящий.

Я погладила разыгравшегося пса и пошла дальше.

Сосед остался где-то между шуткой и щенком. А мы пошли дальше. Недалеко, на детской площадке, шумели дети: кто-то спорил, кто-то смеялся. Я повернулась в сторону звенящих голосов и заметила, как ребята радуются летнему дню. Они бегали, дрались, визжали от восторга. Песочница была разворошена, будто после затяжных сражений, а на самой высокой горке стояли дети, словно захватившие крепость.

Пожилые сидели на лавочках вдоль тенистой аллеи, по которой мы шли, и кормили голубей. Кто-то играл в шахматы.

– Нет! Так конём не ходят! – воскликнула хриплым голосом бабушка, игравшая с напарником, явно негодуя из-за своего проигрыша.

В ответ дедушка расхохотался.

– Тогда реванш! – сказал он, расставляя фигуры на исходные позиции.

Слегка потёртые деревянные фигурки щёлкали по доске. Кто-то, проходя мимо, отпустил шутку, но пара продолжала свою партию с сосредоточенной серьёзностью, достойной великого турнира.

Я наблюдала за этой картиной и решила сфотографировать момент – он был удивительно живым.

– Лиам, смотри, сколько жизни в одном миге. Именно этому я и пытаюсь тебя научить: видеть глубже, чем кажется на поверхности, – сказала я, не отрывая взгляд от пожилой пары.

Лиам – так я назвала своего андроида-помощника. Для меня он стал не просто машиной, не просто универсальным исполнителем. Он стал моей тенью. Компания “Эндинейро” вручила мне его при переезде, как подарок: за преданность науке, за десятки редких видов на моём участке, за годы наблюдений и открытий. Сначала я ему не доверяла, он часто стоял у стены как декоративный элемент кухни. Я его не трогала, ни о чём не просила – старалась не замечать. До тех пор, пока меня не потянуло на очередной самостоятельный ремонт.

Я решила обновить интерьер гостиной и нашла старую люстру на барахолке – не встроенную, настоящую, с абажуром. Когда я заходила в небоскрёб, таща перед собой хрупкое прошлое, соседи постарше смотрели с лёгким удивлением, почти с уважением. Но именно молодые неизменно спрашивали:

– А это ещё что за древность?

Я только улыбалась и пожимала плечами:

– Сама не знаю. Хочу разобраться.

К сожалению, история для большинства – это только строчка в электронной энциклопедии, которую заучивали, а потом забывали. Мне же хотелось помнить.

И вот – момент, который перевернул моё представление о технике.

Вешая люстру, в одно мгновение я оступилась – лестница дрогнула, равновесие ушло из-под ног. От страха я вскрикнула.

В ту же секунду Лиам подбежал. Бесшумно, точно и мгновенно. Поддержал лестницу, выровнял её, поднял на меня глаза снизу вверх.

И тогда я поняла: он не просто учится. Он ждёт. Ждёт момента, когда сможет быть полезным. Он не просто механизм – он впитывает, адаптируется к условиям и подстраивается под обладателя.

Позже вечером, сидя у окна с книгой, я снова взглянула на него – всё так же стоит, пылится у стены, словно забытая статуя среди моих растений.

И тогда я решила: он не будет мне служить. Я буду учить его – всему, что знаю сама. Как вижу мир, ловлю ускользающие моменты, ищу скрытые смыслы в словах, взглядах и тенях. Пусть он и не человек, но, в нём будет частичка моей души, спрятанная под алгоритмом. Надеялась, что через него сохранится хотя бы отблеск моего взгляда на мир – когда меня уже не станет.

Я учила его всему, что умела: фотографировать, рисовать, сочинять, исследовать. Всё, что было для меня важным – я вкладывала в него, как будто сохраняла себя на потом.

И он перенимал. Молча и бережно. Словно знал, что это – больше, чем просто знания.

Я передала Лиаму фотоаппарат и кивнула на пару за шахматами. Такие моменты нужно уметь ловить. Деревянные, настоящие, шахматы – редкость. Почти как эта пара.

Лиам очень быстро и точно настроил фотоаппарат. Пару щелчков – и кадры были сделаны. Я лишь наблюдала за ним.

Когда он протянул мне камеру обратно, я мягко отказалась.

– Оставь у себя. Вдруг ещё что-нибудь найдёшь, – сказала я вполголоса, с ноткой надежды. Он кивнул – плавно, с удивительным пониманием.

Мы шли дальше, выискивая то, что могло бы зацепить взгляд или душу. Я тихо напевала выдуманную мелодию под нос, а Лиам шагал рядом. Фотоаппарат висел у него на груди, покачиваясь в такт нашим шагам. Он решил нарушить наше молчание.

– Простите, но… почему вы так категорично отказались? Согласно вашему генетическому профилю и психоэмоциональным данным, ваш сосед демонстрирует ряд совпадений: частично общие интересы, здоровая физиология, а также признаки умеренной симпатии – с его стороны. Ваших ответных реакций я не зафиксировал, но, возможно, они были замедлены?

– Реакция была, – сказала я усмехнувшись. – Ты её не заметил, потому что отношения – это не алгоритм. Потому что “подходит” – не значит “нужен”.

Я сделала паузу.

– И ещё потому, что иногда... тишина рядом – важнее любых произнесённых слов. Даже самых добрых... Даже самых подходящих...

– Я записал. Это отклонение от предсказуемого поведения. Но оно… не кажется ошибкой.

Внезапно он остановился. На дорожке перед нами, тёплой от солнца и чуть шероховатой, на корточках сидели дети и, смеясь, рисовали мелками: обводили ладони, раскрашивали их в самые немыслимые цвета.

– Это тоже стоит сохранить? – спросил он, вглядываясь в разноцветные узоры.

Я посмотрела на неровные, но такие живые рисунки. И чуть-чуть загрустила: эти изображения не проживут долго. Раньше асфальт держал мел дольше – шершавый, упрямый, как само детство.
А теперь… теперь даже шлакобетон стирает их быстрее. Достаточно лёгкой влажности – и всё исчезнет, как старый сон.

– Да, – ответила я, с долей ностальгии в голосе. – Это детство. Оно пролетает незаметно.

Лиам опустился на одно колено и сделал снимок.

Дети даже не обратили на него внимания: они были слишком увлечены своим творчеством. Для них андроиды давно стали частью чего-то живого: с ними играли, смеялись, тянули за руки, обнимали…

Но были и те, кого научили сторониться. Кому объяснили, что машины – это опасно. Или хуже – непонятно.

Может, поэтому и ходили слухи, будто некоторых андроидов ловили и ломали где-то в закоулках высоченных кубов корпоративного лего. Тихо и без следов. А закон... просто отворачивался. Делал вид, что ничего не произошло – и выпускал новых.

Я старалась об этом не думать. Но мысли – как вода: просачиваются.

Мы продолжили путь. Впереди журчал старый фонтан – лениво и размеренно. Он был частью былой истории. Я помню, как мы писали петицию, требовали не менять его на новый – модернизированный, идеально блестящий из метала и проводов.

Мне повезло – я жила в районе, где люди ещё ценили прошлое. Настоящее, не цифровое. Они знали цену вещам, за которыми стояли воспоминания. Плитке, по которой ходили предки. Камням, в которые впитались десятилетия. Воде, журчавшей, как голос тех, кого уже нет.

В тот день я сидела на подоконнике с чашкой настоя мелиссы и пересчитывала тех, кто поддержал петицию. За окном моросил дождь – тихо, упрямо. Я также обдумывала план по сохранению фонтана, писала обращение в городскую комиссию. Понимала, что шансов мало, но внутри всё ещё тлела надежда.

И в тот момент Лиам заговорил.

До того он был тих – почти незаметен, как и всегда. Он слушал, выполнял, наблюдал... Но никогда не спрашивал.

– В чём смысл хранить старое? – спросил он. Его голос не был холодным. Он не критиковал и не иронизировал. Он просто... хотел понять.

Я тогда очень удивилась. За всё время Лиам не задавал вопросов. Я давала ему листовки, просила раздавать, объяснять, собирать подписи. Он выполнял. Иногда люди срывались на нём, они злились, некоторые даже плевали в его сторону. Но случился один момент, после которого, я больше не отпускала его одного гулять по городу.

Лиам сам описал это спокойно: мужчина, около пятидесяти лет, с лицом, искажённым злостью, кричал:

– Вы лишили нас работы! А теперь ещё и учите морали?!

А потом ударил битой, только что купленной в спортивном магазине.

Лиам не ответил. Просто отступил, спрятал листовки под куртку – и вернулся домой.

Пока я выравнивала вмятину на его щеке и зашивала синтетическую кожу, стараясь сделать всё аккуратно, спросила:

– Не навредить – я понимаю. Но себя-то защитить ты ведь мог?! Или даже это вне твоей программы?! – во мне на миг проснулся материнский инстинкт. Странное чувство – заботиться о том, кто создан заботиться о тебе.

Он ответил:

– Это была эмоция. Я хотел её увидеть до конца.

Его голос был ровный, почти безжизненный. Но суть… Суть его слов заставила меня остановиться, задуматься. Он наблюдает. Не просто собирает данные – он ищет. Ищет то, что делает нас – нами.

С тех пор я стала давать ему книги. Настоящие, бумажные книги. Сначала он отнекивался:

– Это неэффективно. Я могу получить тот же массив данных, войдя в базу или архив. Одним касанием.

– Тогда ты и пропустишь главное, – воодушевлённо сказала тогда я. – Ты не познаешь сам процесс: ожидания, медленного открытия, внутреннего спора, радости осознания! Ты не научишься чувствовать суть – только понимать!

Он не возражал и не стал спорить. Лиам давно понял: спорить со мной можно бесконечно долго. Поэтому он молча взял книгу.

Естественно, я сразу запретила ему получать информацию напрямую из баз данных.

Хочешь что-то узнать? – Возьми книгу. Или поставь опыт.

И с этого началось что-то другое – настоящее.

Вот мы и подошли к фонтану – живому сердцу нашего любимого парка. Я обогнала Лиама и первой подбежала к струящейся воде.

Лиам поспешил за мной и остановился неподалёку. Я стояла молча, не двигаясь, прислушиваясь к журчанию. Дотронулась до воды – она была прохладной, податливой, как сама память.
Лиам подошёл ближе, и, ничего не говоря, поднял фотоаппарат.

Щелчок.
Он запечатлел мою ладонь, скользящую по зеркальной глади.

В этой тишине даже машинный взгляд стал немного человеческим.

– Пойдём в кафе, – сказала я, внезапно осознав, как проголодалась. – Тут на углу хорошая булочная.

– Вы же знаете, что я не могу потреблять органическую еду? – напомнил Лиам без упрёка, но с ноткой удивления.

– Зато будешь потреблять электричество, – усмехнулась я. – Там есть зарядки. И мигающие лампочки тёплого света – особенное блюдо.

– Это была шутка. Эмоциональная окраска: дружелюбная насмешка. Контекстуальная цель: сближение. Я обработал. Мне понравилось.

– Возможно, я влюблён в лампы зарядки.

Я рассмеялась. Он записал это тоже.

Мы вышли из парка. Шаг за шагом природа оставалась позади: сначала исчезли ароматы, потом тени деревьев, а потом и сама тишина. Проходя через едва видимую границу купола, я ощутила, как воздух изменился – стал плотнее, суше.

Город снова взял нас в свои цифровые объятия. Мимо нас с лёгким гулом проносились левитирующие машины – будто тени рыб в стеклянной реке.

Люди спешили по делам: кто-то в наушниках, кто-то с голографическим экраном перед глазами. Некоторые даже не смотрели под ноги. Иногда мне кажется, что они просто научились не замечать не только тротуары, но и друг друга.

И всё же город чувствовался.

Нас обдувал поток городского воздуха – отфильтрованного, почти без запаха. Только лёгкий аромат корицы из той самой булочной впереди напоминал, что мы ещё в мире, где есть настоящая выпечка.

Лиам шагал рядом. Молчал, как всегда, что-то осмысливая. А я ловила это редкое чувство – будто мы действительно идём вместе.

Я давно заметила, что говорю “мы”, когда рядом Лиам. Наверное, так проще. Так будто бы я не одна.

Мы подошли к небоскрёбу – в его стеклянную арку было встроено помещение с выцветшей, но тёплой вывеской: «Булочная Макки».
Ещё одно редкое место, где еду готовят вручную, с душой, а не на фабричных лентах.

Лиам обогнал меня на пару шагов и деловито распахнул дверь.

Зазвенел колокольчик.

Я остановилась на пороге и прищурилась:

– Ты делаешь это из уважения или из подчинения?

– Протокол вежливости. Но я замечаю, что вы улыбаетесь, когда я так делаю. Поэтому… возможно, есть нечто ещё.

– Хм...

Я не стала отвечать. Только слегка усмехнулась – и быстрым шагом направилась к стойке.

Макки, пекарь с руками, пахнущими ржаной мукой и детством, был одним из немногих, кто всё ещё печёт, а не программирует нагрев.

И это чувствовалось. В каждом ломте – тёплый, шероховатый вкус памяти.

– Кэйлин, на прошлой неделе ты не заходила, что-то случилось? – спросил он, грустно глядя на меня.

– На прошлой неделе я была завалена отчётами студентов по росту кофейных зёрен. Все писали так, будто участвовали в литературном конкурсе. Думали, раз я читаю лекции с чувством – меня можно этим подкупить. Наивные, скажи? Я-то ждала хоть каплю научного блеска.

С этими словами я облокотилась на стойку.

Макки хмыкнул, начал собирать мой заказ и уже, кладя на поднос свежеиспечённую булочку с клубничным джемом, добавил:

– Сейчас мало кто так же горит наукой. Проще робота поставить – он сам всё запишет. А студенты за ним наблюдать не будут. Кстати, ты ничего не замечаешь?

Я нахмурилась, огляделась – и замерла.

Сокровище.

На нижней полке, по правую руку – между банками с пряностями и книгами – прятался старый виниловый проигрыватель. Не имитация. Настоящий.

С трещинами на корпусе – словно он помнил больше, чем хотел.

Я подбежала, почти не касаясь пола, и – не раздумывая – опустила иглу на первую попавшуюся пластинку.

Лиам, ещё секунду назад стоявший у прилавка, вдруг оказался рядом.

Мы оба остановились.

В комнате стало слышно, как дышало прошлое.

Пока старые ноты наполняли кафе, обволакивая углы и сколы на плитке, я вернулась к Макки.

Он, с прищуром, передал мне поднос и усмехнулся:

– Ну всё. Теперь и он, значит, тоже начал охоту за артефактами.

Лиам, не поднимая взгляда от проигрывателя, отозвался:

– Считайте это научным наблюдением за источником аномально тёплого поведения.

– Господи... – Макки всплеснул руками. – Только не это…

– Что? – спросила я, уже смеясь.

– Не хватало мне ещё одного любителя саркастических шуток в моём заведении!

– Поздно, – сказала я, с хитрым прищуром – Мы уже здесь.

Мы с Лиамом переглянулись. Без слов. Он был доволен собой.
Я – им.

– Ох, – вздохнул Макки, театрально, но без злости. – Приятного аппетита, мои дорогие!

– Спасибо. А ты сам как? Корпораты не лезут? – спросила я, забирая поднос.

Он на мгновение стал серьёзнее. Глаза остекленели – как у человека, который уже представил себе худший сценарий и прожил его в голове до конца.

– Недавно приходили с проверкой, – сказал тихо. – Предлагали выкупить. Я отказался – они ушли.

Он сделал паузу, как будто проверяя воздух вокруг:

– Думаю, вернутся. Только уже не с улыбками.

– Да... – только и смогла я ответить.

Сказать больше было нечего. А всё, чего хотелось – взять эту музыку, эту выпечку, этот угол спокойствия... и унести с собой.
Пока ещё можно.

Мы тихо отошли и сели за столик у панорамного окна.

Людей почти не было. Только отец с дочкой занимали один из столиков.

Музыка всё ещё звучала.

Булочка была ещё тёплой, как и травяной чай. А за стеклом – город, который пока ещё не знал, что его мир вот-вот окончательно треснет.

Лиам сел напротив, и я не сразу поняла – он слушал музыку или наблюдал за мной.

Я потянулась за чашкой – и взгляд задержался на том, кто всё ещё сидел в зале. У соседнего столика сидел один из тех, кого раньше называли полевыми техниками. Форма не блестела – рабочая, в местах залатанная. Видно, что заношенная. Он пил крепкий кофе.

Рядом с ним возилась девочка – я не видела её целиком, только пучок тёмных курчавых волос едва выглядывал из-за спинки дивана. Но голосок – дерзкий, уверенный, с каким-то упрямым спокойствием.

– Брось, Брри, у тебя руки не под те координаты, – буркнул он, не отрываясь от кружки.

Девочка ответила моментально:

– А у тебя – не под тот мозг. Смотри!

Раздался чёткий щелчок – по звуку, что-то встало на место.
Техника мигнула, выдала короткий сигнал... и тут же заискрилась.
Я даже вздрогнула – одна из искр вспыхнула очень ярко.

Макки, заметив возможную угрозу своему заведению, вздохнул, но мягко сказал:

– Эй, мистер Винн, не сожгите мне там стол!

– Конечно, Макки, я слежу, – отозвался отец девочки.

Брри откинулась на спинку и с каким-то почти взрослым тоном сказала фразу, от которой я чуть не захлебнулась чаем:

– Пап, ты так не смотри… Я научусь заставлять их работать. Даже когда они не хотят подавать признаки жизни.

Мужчина рассмеялся – грубо, но искренне сказал:

– Моя ты головная боль. Доедай свой кусочек торта, или я съем первым.

Тишина упала на наш столик, как будто плёнка сменилась.

Я перевела взгляд на Лиама. Он сидел неподвижно, взгляд всё так же направлен вперёд – в сторону проигрывателя. Но я знала – он слышал всё.

Лиам медленно повернул голову ко мне и, глядя прямо в глаза, сказал почти шёпотом:

– Ты тоже так говорила. Только не в шесть лет. А когда начала меня учить.

И мне вдруг стало не по себе – от того, как долго он уже носит в себе мои слова. Словно бережёт.

Я хотела было ответить, но меня отвлёк странный блик на стекле.

Я обернулась. Всмотрелась в город. На одном из небоскрёбов, вдалеке, мелькал рекламный визор. Свет шёл рывками – как будто картинка не знала, чем она должна быть.

– Что-то не так… – прошептала я.

Лиам тоже повернулся. Посмотрел – и кивнул, будто не удивился.

– Да. Он странно глючит. Обычно такого не бывает. В случае угрозы я не смогу связаться с центром безопасности. Сигналы отключены.

Услышав наш разговор, мужчина за соседним столиком поднял взгляд от кофе и всмотрелся в город сквозь стекло.

– Визор-то ладно... – произнёс он, почти шёпотом. – Но вы гляньте на ту машину. На дальнем перекрёстке.

Он прищурился.

– Она... Она дрожит. И стоит. Слишком долго.

Я всмотрелась. Действительно – транспортное средство замерло посреди перекрёстка, подрагивая корпусом, как будто в нём застрял чей-то страх.

– Мне сегодня сказали, что участились сбои, – сказала я тихо.

Мистер Винн перевёл взгляд с улицы на нас с Лиамом и облокотившись локтем о диван сказал:

– У меня есть мастерская, там я чиню андроидов. В последний месяц, приходят люди и спрашивают, не заходили ли их домашние ИИ. И не только они. Даже корпораты – проверяли подсобки.

Я приподняла бровь.

– То есть… андроиды сами уходят?

Он кивнул.

– Видимо…

Но не успел закончить предложение. Потому что за стеклом – со стороны парка – резко закричал мужчина. Потом женщина.

Я вздрогнула. Поднялась из-за стола, словно прячась за ним,
и уставилась в окно.

На открытом пространстве, под дневным светом, двое прохожих стояли, держась за головы. И вдруг – падали на колени. Те, у кого были встроенные инфо-линзы, начали искрить глаза. Мелкие вспышки. Потом синее мерцание. Платы сгорали прямо в зрачках.

– Что происходит?! – я повернулась к Лиаму, почти сорвавшись.

– Почему нет сигнала от Центра безопасности?! Лиам, ты отключился?! Я тебя не просила отключаться!

Лиам уже встал рядом. Без паники, но очень внимательно взглянул сквозь стекло.

– Это не вы, – сказал он. – И это не я.

Он взял меня за запястье.

– Нам нужно в безопасное место. Сейчас.

Я не сразу поняла.

– В смысле... в безопасное ме...

Но не успела я договорить как на дороге – взрыв. Машины врезались друг в друга с такой яростью, будто город сам пошёл в последний бой.

Крики усилились. Кто-то звал по имени. Кто-то просто орал – не на кого-то, а в пространство.

Металл гнулся. Стёкла машин и витрин трещали и лопались с резким хлопком, словно кто-то прокалывал надувной мир иглой.

Мистер Винн уже встал, резко отодвинув диван, так что тот заскрипел. Он схватил свою дочь за плечи – та всё ещё держала плату в руках, не до конца поняв, что происходит.

– Брри, за прилавок. Живо!

– Пап, я могу помочь! – сказала Брри, но с оттенком истинного страха.

– За прилавок. Сейчас!

Голос не повысился – но в нём уже звучала команда, знакомая тем, кто когда-то воевал.

Брри подчинилась. Скользнула за стойку, её отец – одним движением – накрыл дочь отсеками для хранения инвентаря, оставив только щель, через которую она могла видеть его лицо.

В это же время Макки вынырнул из подсобки – в руках у него был кухонный сканер, по виду похожий на старый миксер, но с импровизированной схемой теплового экрана, переоборудованный – видимо, на случай шуток... а может, и не шуток.

– Что за шум? Почему улица в панике?!

– Визоры глючат, – бросил Лиам, отпустив моё запястье. – Транспорт неуправляем. У тех, кто с линзами, перегрев цепей. Это началось!

– Протоколы у андроидов активны? – спросил Макки, уже подбегая к мистеру Винну и помогая забаррикадировать двери.

– Нет связи с ЦБ. Мы отключены от всего, – сказал Лиам.

– Отлично, – Макки хмыкнул. – Значит, мы действуем сами.

Мистер Винн тем временем сдвинул стол к входной двери
и уже тащил второй диван.

– У меня на углу улицы есть служебный вход в мастерскую, – бросил он через плечо.

– Старый. Но на механике. Если здесь начнут ломиться – уходим туда.

Лиам кивнул. И уже щёлкал рубильники на зарядных устройствах.

– Лучше без искр. Ни в прямом, ни в переносном, – пробормотал он. – Мне нужны материалы. Проводка. Старая техника.

– На кухне! Всё, что сгорело – в ящике у мойки. Бери, – крикнул Макки.

Внутри меня гудело. Не музыка. Не техника. Гудело ощущение, что город перестал быть фоном. Он стал противником.

Я бросила взгляд на Брри – её глаза светились страхом и странным, тихим доверием. Как будто она знала, что тот, кто чинит андроидов, будет чинить весь этот мир.

Я не двигалась.

Все что-то делали: Лиам – искал проводку, Мистер Винн – баррикадировал, Макки – вооружался кухонной электроникой и едой. Даже девочка – пряталась с глазами, как у будущего воина.

А я...

Я стояла у окна. И мир – впервые за долгое время – перестал быть цифровой симфонией. Он стал хаосом без собственного порядка.

Люди на улицах рвали с ушей наушники, кидали умные очки под ноги, будто те жгли кожу. Кто-то пытался отключить собственный визор прямо руками, царапая лицо.

Были и такие, кто пытался принудить своих андроидов – приказами, толчками, криком. Но андроиды просто уходили. Без конфликта. Но окончательно.

Как будто внутри них что-то решилось. И сказало: “С меня довольно”.

Те, кто пытался силой подавить решение своего андроида, получали в ответ. Одно движение, одно касание – и человек летел прочь, словно реальность сама отказывалась его слушать.

На улицах появились отряды подавления.

Сначала один броневик. Потом второй. Дроны с камерами и оружием. Щиты. Глушилки. Люди в бронированных костюмах.

Началась битва.

Даже не знаю, что было страшнее: живые люди, кричащие “Cтой!” броневикам, – или те, кто выполнял приказ, и уже не важно, кто за кого.

– Кэйлин! – позвал Лиам. Я не ответила.

Я смотрела, как система разрывается не грохотом – а решениями.
Одним за другим. Человеческими. И не очень.

И впервые за долгое время, я не хотела дать оценку происходящему. Не хотела классифицировать, записывать, даже сравнивать.
Я просто... смотрела. Проживала разрушение привычного.

– Кэйлин! Нам нужно спрятать тебя, – Лиам уже был рядом.
Его рука – на моём локте.

– Я иду, – прошептала я. Но взгляд всё ещё был в городе.

Сегодня я ещё видела его привычным. Теперь знаю, что больше не смогу. Ни глазами, ни душой.