Бес в сознании.

На мокрой дороге под колёсами арендованного Вольво одни рытвины, да ямы. Город давно заброшен. Краска слезла со зданий, как шкура с дохлого кота; окна рассыпались на траву; жизни нет. Идеальное место для секретного объекта.

Над трещинами тротуара, в которые затекла дождевая вода, высится бетонная махина в пятнадцать этажей. Сетка-рабица с колючей проволокой на макушке, каждые десять метров граничащая с колоннами рыжего кирпича, закрывает периметр. На углах рыжие же башни, какие случайный прохожий назовёт декорацией, на деле содержат попарно дежурящих снайперов в камуфляже под цвет кирпича. Медные ворота позеленели от сырости. Уже приближаясь к ним, Максим замечает белую камеру, которая с любопытством ребёнка разглядывает его лицо. Из-под опущенного стекла вместе с запахом моря доносится лёгкий скрип, и ворота открываются внутрь. Мужчина жмёт на газ.

— Максим Геннадьевич. Утро доброе, — кивает улыбчивый молодой человек за стеклом будки КПП. На его голове белеет ёжик мокрых волос; под правым глазом старый шрам; на форме серого цвета погоны – лейтенант. Несмотря на свою должность, парень из высокого офицерского чина. От этой мысли Максиму становится не по себе.

Проглотив слюну, чтобы сухое горло хоть как-то справлялось с извлечением звуков, мужчина спешит с ответом:

— Доброе. Я по приглашению… Островского Ивана Николаевича.

— Само собой! Максим Геннадьевич, не беспокойтесь, — парень улыбается ещё шире, — Оставьте машину на парковке и проходите через главный вход. Иван Николаевич вас уже ждёт.

Перед тем, как выйти под дождь, мужчина достаёт из жёлтой пачки сигарету и щёлкает прикуривателем. Сквозь лобовое стекло и полупрозрачный забор виднеется водная гладь. По ней рябью проходится ветер, унося туман с собой. «У кончика сигареты ярко-красный оттенок, у окружающего его дыма серый. Дыма куда больше, однако, горение притягивает взгляд сильнее, в нём есть что-то глубоко неправильное. Бунт против серости? Только если тебе меньше шестнадцати… Пора бы и завязать с бунтом». — мысленно ругает себя за пагубную привычку Максим и тушит палочку о пепельницу возле коробки передач. Телефон с пассажирского отдаётся тихим звоном:

«Маша. 1 новое сообщение».

Успокоивший мужчину никотин тут же теряет эффект. С упавшим сердцем, он проводит по экрану и ставит режим «Не беспокоить».

— Не сейчас, дорогая моя. Не сейчас.

У порога четверо, все как один хмурые и сосредоточенные. Двое в военной форме цвета хаки, рубашки расстёгнуты, на лбу испарина, несмотря на дождь. Двое в халатах полушёпотом обсуждают что-то об «атомарных исследованиях». Заметив приближение Максима, один из «атомарников» вдруг бросает хмуриться и разводит руки в приветствии:

— Селезнёв! Ты ли это?

Лицо кажется Максиму знакомым, но прямой ассоциации с именем не возникает. «Глазастый, нос картошкой, густые выжженные солнцем брови, грузный склад…»

— Усачёв? Ты зачем побрился?!

— Жена! — декламирует мужчина, с видом довольного сделкой купца, раздувая подпаленные кровью щёки.

— Ты тут какими судьбами?

— А не скажу! После твоего брифинга встретимся! — не теряя куража и доброжелательности, произносит пухлый мужчина, но тут же спохватывается:

— Ох, где мои манеры? Знакомьтесь, Иннокентий Парфёныч, Максим Геннадьевич Селезнёв, доктор поведенческой психологии, лауреат премии Чкаловского. Большой ум! Вместе работали над Михновской лихорадкой.

Максим слегка склоняет голову в признательности.

— Максим. Этот достопочтенный господин со взглядом мудрой черепахи: Филатский Иннокентий Парфёныч, доктор медицинский наук, великий…

— Знаю, — обомлело водя губами, прерывает своего товарища Максим. — Величайший вирусолог и нейробиолог из ныне живущих. Для меня честь…

— Ох, не нужно, молодой человек. Я читал вашу работу в сфере бихевиоризма. Браво! «Бес в сознательном», кажется так? Кхм-кхм: «И бес, в нашем случае совершенно метафоричный, а всё-таки по-настоящему гадкий. Но не спешите звать экзорциста! Этот бес – и есть человек!» Ваши слова? — голос у старика чуть надломленный, но для своего возраста вполне бойкий.

От упоминания работы, в которую Максим вложил всю свою, тогда ещё горящую и амбициозную душу мальчишки двадцати пяти лет, на лице его зарделось смущение. Этим пасмурным утром в окружающей серости расцвёл ещё один новый цвет.

— Благодарю… не представляете, что это для меня значит… однако, моя работа вашим в подмётки не годится…

— А это, Максим Геннадьевич, лирика. Мы с вами оба трудимся на благо, прежде всего, человека. Человека ли думающего, человека ли трудящегося, человека ли ещё не рождённого. И… будем надеяться, что сможем трудиться и впредь. Не стесняйте себя скромностью и апатией, они убивают амбиции!

Старик довольно причмокнул, окончив речь, и бросил давно прогоревший окурок с золотой окантовкой фильтра в заполненную донельзя мусорку.

— Что ж, я подожду тебя в вестибюле, Михаил. Вижу, что старым друзьям нужно поговорить.

Когда старик скрылся за стеклянными дверьми, Максим уподобившись ребёнку, встретившему супермена, вздохнул и залепетал:

— Меня… похвалил… Филатский…

— Ага. Даже завидно, Селя. Меня-то он, кажется, ни в грош не ставит, — притворно насупился атомарник, но тут же заново просиял: — А всё-таки, как я рад увидеть ещё одно знакомое лицо!

— Уверен, что ставит. Ты-то не прибедняйся. И… я тоже рад тебя видеть, дружище. Только вот, без бороды ты стал похож на младенца!

— Эх… твоя правда. Я стал, как вы все, мужики двадцать первого века. Тьфу… Ещё в зал осталось записаться и сменить благородные телеса на сухие мышцы, тогда-то совсем личность мою изживут здоровый образ жизни и стандарты красоты… Ну а ты как? Как Машка?

Слова о супруге полоснули по сердцу Максима холодным ножом. Он вспомнил мутный взгляд жены на пороге, когда та провожала его в аэропорт. Вспомнил висящие на плечах ярко-красные локоны; вспомнил бледные руки и зелёные вены, сложившиеся тогда перед ним в ручей, у изголовья которого умерла лиса. Вспомнил вымученное: «удачи», сказанное как бы не её, больным и растерянным голосом. И вспомнил мокрые глаза сиделки, что обещала присмотреть за больной в отсутствие мужчины. Вспомнил. Жизнь из его щёк тут же утекла вместе с туманом, который окончательно скрылся далеко за горизонтом. Поднялся ветер. Ноздри Максима различили едкий запах сигареты, в ушах заходила кровь, заскребли ворота, распахнутые для новой машины, выругался стоящий у дверей военный. С моря донёсся первый раскат грома.

— Машка… Болеет она, — сказано это было как бы невзначай, украдкой, чтобы Михаил и не думал волноваться. Впрочем, атомарник всё понял ещё до того, как Максим собрал силы для ответа.

— Ты извини меня, дружище… уверен, всё будет в порядке!

— Будет, как ещё? — невесело прыснул Максим, подняв глаза на товарища. Тот выглядел виновато.

— Встретимся на обеде и ещё поговорим, а? Тебя уже Островский поди заждался. А меня Филатский.

— Точно! Островский!

Максим, привыкший к беспокойству о жене, смог оставить тревоги, хотя бы ненадолго, по одной лишь причине. И причиной этой стал вызов высшего руководства страны. Вызов, от которого не отказываются.

Однако, в этом вызове Максим видел и утешение. Остаться наедине с работой, не касаться диагноза супруги и просто жить, приносить пользу человечеству. Этого он не мог позволить себе уже долгих пять лет. Потому и тревога о назначении на секретный проект была сродни беспокойству перед перелётом на море. Во всяком случае, именно об этом думал мужчина, когда проходил мимо десятка человек в штатском, у каждого из которых из-под рубашки выглядывал бронежилет.

Вестибюль высится на несколько этажей сразу. Недавно оштукатуренные белые стены, белый же пол колотого мрамора расплывается чёрными молниями. В воздухе запахи пота, тревоги и сигарет. «Почему-то здесь очень много курят», — замечает про себя Максим, делая ещё шаг навстречу белой же регистрационной стойке. Слева и справа, почти над самым потолком, тонкая полоса окон, опоясывающая всю трапецию помещения. Окна так высоко, что до них не достать без лестницы. Однако, их кто-то предварительно помыл.

— Здравствуйте, доктор, — из-за спины раздаётся решительный голос. Максиму поначалу кажется, что тот заискивает, и звучит, как бы, подхалимски, но обладатель голоса тут же развеивает любые иллюзии по поводу желания кому-то понравиться при помощи лести. Обладатель голоса просто нравится, иначе никак.

Обернувшись, Максим видит высокого мужчину в военной форме без отличительных знаков. Выправка выдаёт в нём майора, а то и генерала. Седые виски и усы, чёрная, как печная копать макушка, и такие же глаза. «Островский», — думает мужчина.

— Островский, Иван Николаевич. Прошу любить и жаловать, — генерал сдержанно кланяется и тянет массивную ладонь. Рукопожатие крепкое, выверенное, но не доминантное. Мужчина тщательно взвешивает каждое движение мускула, чтобы не испугать, а лишь мягко подтолкнуть к непреложной истине: «он здесь главный».

— Здравствуйте, Иван Николаевич.

— Как добрались? Как вам наш город? — слегка улыбнувшись, спрашивает мужчина, поманив Максима за собой в боковые двери с надписью «досмотр».

— Отлично. А город… неживой.

Не останавливаясь, Островский продолжает:

— Ну почему же неживой? Тут процветает дикая природа. Так было до нашего прихода, так будет после, когда проект закончится, и мы вернёмся в свои «живые» города. Вы не видели по дороге шелкопрядов? Наш остров – единственное место в России, где их отряд сохранился в дикой природе!

Тутовый шелкопряд, служивший человеку тысячелетиями, и правда сидел на одном из окон, заворожённо наблюдая за тем, как его «сожители» ходят в зад-вперёд по просторному помещению. Впрочем, никто не мог его увидеть, даже если бы захотел. Белое тельце насекомого целиком сливалось с пасмурным небом. Спустя полчаса дождь заставил шелкопряда порхнуть крыльями и укрыться под ветками распустившей листья вишни. Пусть здесь было немного мокро от волн, отсюда было отлично видно, как в помещении на самом высоком этаже загорается свет.

Комната на последнем этаже башни представляет собой вытянутый овал со столом для совещаний посередине, и большим проектором у дверей. В кабинет вошли двое.

— Простите мне все эти проверки, но иначе у нас никак, — извиняется Островский, рывком усаживаясь в кожаное кресло возле окна.

— Я всё понимаю. Не первый раз работаю с военными, — мягко улыбается Максим и садится в кресло напротив. Не столь удобное, зато с видом на бушующее море.

— Что ж, к делу. Вас, доктор, выбрал лично я. Солидный послужной список! Устранение последствий когнитивной лихорадки «Михно-105»; две докторские по бихевиоризму; опять же, работа с военными, — беглый взгляд, одобрительный. — Думаю, со спецификой работы вы знакомы, — договорив и не дожидаясь ответа, Островский ловким движением двух пальцев извлекает из толстого скоросшивателя два листа A4, и поднявшись, передаёт один из них вместе с ручкой Максиму.

— Знаком, — без проволочек отвечает мужчина и ставит роспись в документе о неразглашении государственной тайны и осведомлённости о последствиях, которые несоблюдение может повлечь.

— Теперь, когда с формальностями покончено. То, зачем вы нам понадобились, доктор.

Сердце Максима начинает биться в предвкушении, в сладком ужасе ожидания. «Ключик к её исцелению?»

Генерал, окончательно перестав играть доброту и дружелюбие, щёлкает по пульту и все окна моментально захлопываются, как капкан, оставив единственным источником света изображение на стене.

— В городе Чистые Пруды (Кировская область) была обнаружена вспышка неизвестного заболевания. На фрагменте, который вы сейчас просмотрите запечатлены, как мы считаем, группа заражённых альфа. Пока что, просто посмотрите. Выводы и вопросы потом.

Максим кивает. Любопытство, наконец, перевешивает страх.

Щелчок.

Надпись в нижнем углу: «16.03.XX, 07:30». Мужчина средних лет с серыми от щетины щеками и серыми от природы глазами с выражением абсолютного счастья смотрит на пробковую доску посреди оживлённого офиса. Закреплённое сообщение гласит: «Все отпуска аннулированы. Выходные сокращены до одного дня». Напечатан приговор в стиле некоего арт-деко: по-офисному строгий, однако же, не без баловственной нотки современности, почти что шедевральной нотки, в которой можно углядеть и Бога, и единение его с человеком и много-много чего ещё.

Поглядев на надпись ровно столько, чтобы мозг успел перевести свет в мысль, а затем её понять, мужчина на видео разворачивается, и не теряя жизнерадостности ни на дюйм, уходит к рабочему месту. Точно такой же эпизод, но уже с другими людьми, повторяется до тех пор, пока все рабочие места не оказываются заняты. Тогда, высокого роста старик выходит из стеклянного кабинета начальника возле входной двери и, улыбнувшись в седые усы, снимает сообщение со стены. За всё время записи, не происходит ни писка, ни кашля, ни измученного стона или хотя бы смешка. Стальные глаза глядят в мониторы.

Работники после прихода в офис, не здороваясь, все как один счастливые и румяные рассаживаются по местам и принимаются печатать по клавиатуре, руками заполнять документацию или совершать звонки. Будто бы обрадованные приговором о каторге. Лица их, сосредоточены и бодры, как у роботов. Пример идеала, к которому нужно стремиться.

Звуки в кабинете сливаются в одну ритмичную последовательность нажатий на клавиши и голосов. «Вы покупаете? Отлично!» «Берёте? Я так и думал!» Серые глаза первого мужчины смотрят эйфорически. Кажется, что именно для этого он родился. Для этого появился на свет человеческий вид.

Один из рабочих делает неловкий жест рукой, и ручка с его стола летит на пол. В серости появился первый отличный от мерного ритма звук. Секунда, и ручка возвращается на стол, как ни в чём ни бывало. Улыбка не уходит с лица мужчины ни на секунду.

Отойдя от рабочего места в обед, девушка заваривает кофе. Капля падает ей на белую блузу. Улыбка. Ничего кроме улыбки.

Вышедший из кабинета старик…

От просмотра Максима отрывает гром. Стихия хлёстко бьёт сквозь зашторенные окна, заставляя те заходить мелкой дрожью. Люди внутри башни передёргиваются. Им кажется, что сейчас рухнет всё целиком. Однако, башня стоит. Шелкопряд далеко внизу спешит залететь в дыру чердака девятиэтажки, где сделал гнездо. Из кладки выползает личинка. Она готова вить кокон.

Начинается буря.

Откашлявшись, Островский поднимает жалюзи и говорит:

— Они ещё на протяжении восьми часов работали вот в таком режиме. Затем, когда их норма закончилась, синхронно поднялись и отправились по домам. Что это, док? — впервые с момента встречи, Максим слышит в голосе Островского надрыв. До того размеренный, он начинает сдавать.

Спина мужчины потеет.

— А у вас тут есть кондиционер?

— Я бы предложил открыть окно, но… вы сами видите, — вместо жестов, Островский позволяет ветру договорить за него.

— Ладно, чёрт с ним. Это… это пугает. А курить у вас можно? — кивает Максим на пепельницу посреди стола.

— Валяйте, док.

Руки Максима разбивает лёгкая дрожь, кремень поддаётся с четвёртого раза, высекая искру. Под потолок взлетает первая струйка серости.

— Массовое помешательство на счастье. Случай не новый, однако, крайне редкий, — сигарета берёт голову Максима в серые руки, протянутые от потолка, сдавливает его горло (он набирает не по силам много дыма), но помогает говорить. «Чёрт, лишь бы говорить, а не смотреть в эти его серые глаза» — думает Максим и отводит глаза от проектора, скрываясь в чёрной радужке Островского. — В истории медицины было выявлено несколько случаев массовой истерии, которая выражалась в иррациональном смехе, улыбках, даже танцах. От всего перечисленного люди страдали и умирали, однако, остановиться не могли. Если представленное на плёнке не розыгрыш и не договорённость, с целью посеять смуту (а в этом я сомневаюсь, ведь в таком случае меня бы сюда не позвали), возьмусь предположить, что это как-то связано с эмоциональным заражением. Именно этот процесс характерен для массовых истерий. Какая-то группа (а чаще индивид) развивают аномальное поведение в качестве реакции на стресс. Люди, которые разделяют стрессовое состояние пациента 0, склонны повторять за ним, из-за эволюционного механизма, что мы называем эмерджентной нормой. Когда человек смотрит на большую группу себе подобных, что, например, убиты горем, он сам невольно чувствует печаль, происходит активация зеркальных нейронов. Однако, в нашем случае, всё немного иначе. Эмерджентная норма включает в себя характерные для человека паттерны, в каком-то смысле, логичные. Чтобы радоваться отменённому отпуску и капле кофе на рубашке, между группой людей и «здоровым» субъектом требуется изначальная схожесть ситуаций, как, например, на похоронах. В похожих случаях, например, при смеховой эпидемии в Танганьике, отмечали, в буквальном смысле, заразительный смех, который невозможно было контролировать. Девочки из небольшой африканской деревни смеялись так сильно и часто, что некоторых рвало, у кого-то даже отказало сердце. Самое удивительное, что болезнь «смеха» передавалась от человека к человеку, из посёлка в посёлок, без физического носителя. Исключительно путём эмоционального заражения. Тех девочек связывала геополитическая обстановка в стране, отношение учителей и тягости жизни в нищете, отсюда истерия. Только вот эпидемия Танганьика отличается от нашей, не так ли? Кажется, что эти люди сохранили полную работоспособность и не испытывают никакого дискомфорта. Какой общий стресс их может объединять? Неужели отменённый отпуск? Заражение началось в этот день?

— Нет. Пациент ноль – Арсений Александрович Горский, явился в офис 15.03.XX, уже с безмятежной улыбкой. Коллеги пытались его подначивать, подшучивали, желали узнать откуда такая радость, на что Арсений реагировал, как и положено больному ЧПС: смеялся, твердил, что жизнь прекрасна и не спускал улыбку ниже ушей. Однако, уже к концу первого дня, заражению подверглась половина коллектива. На записи, что видели вы, воздействие ЧПС затронуло всех оставшихся работников. И заболели они, именно, что на записи или прямо перед ней (опрос родных не выявил симптомов до утра 16.03.XX). Избежать участи удалось лишь секретарю – она всю неделю провела на больничном со своим сыном. Что касается обнаружения, всё банально: родственники пожаловались. Странным, впрочем, остаётся тот факт, что никто из них не оказался заражён. Более того – все испугались странного поведения своих мужей и отцов.

— Могу я посмотреть запись от 15.03?

На лице Островского отражается горечь, желваки ходят в такт мерному ритму дождя. За стенами башни волна, рассечённая камнем, хлещет по проводам электропередач:

— Боюсь, что нет. Запись по какой-то причине не велась. Возможна диверсия.

«А вот это уже странно» — отмечает Максим, смотря генералу в глаза. «Кому могло понадобиться скрывать начало массовой истерии? Зачинщик всё-таки есть? Это не случайность?»

— Пациенты ведь перевезены сюда? Под карантин?

— Само собой.

— Хорошо. А что по связям между заражёнными?

— Мы проверили биографии всех, кто, по нашему мнению, подвергся заражению ЧПС. Связи почти отсутствуют, за исключением профессиональных. Что касаемо пациента 0… — в паузе Островский не выдерживает и достаёт собственную сигарету. Искры из зажигалки не высекаются - затупился кремень.

— Позвольте, — щёлк, и огонёк из зажигалки Максима образует себе подобного.

— Касаемо пациента 0, вы сказали верно. Накануне событий, у Арсения Александровича умерла жена. До того апатичный и не очень разговорчивый, он пришёл в офис совершенно другим человеком.

— Интересно… А среди заражённых есть ещё кто-то со схожей историей?

— Только один. Борис Артемьевич Раменский. В его досье значится клинический диагноз БАР, который дал о себе знать около десяти лет назад. По заверениям супруги, ЧПС застала Бориса в депрессивной фазе, когда он еле-еле мог добираться на работу самостоятельно, — на этих словах генерал замолчал. Пронаблюдав за реакцией Максима (тот странно оживился при упоминании Бориса), он стряхнул пепел в стеклянную чашу перед собой и перешёл на шёпот: — Но, заболев ЧПС, его депрессия тут же окончилась. Супруга, которую мы опрашивали на предмет различий в поведении мужа ответила: «Он стал такой, как раньше, в нашу первую встречу. Улыбчивый, ни о чём не думает…» Вы представляете, что это значит, доктор? Если ЧПС можно контролировать, то страданию на земле придёт конец! Ни больше войн, ни распрей, ни душевных терзаний, болезней! Представьте, доктор, представьте. Мир, в котором все счастливы! Поэтому вы нам… вы мне нужны, доктор!

В море, далеко за горизонтом бьёт ветвистая лапа фиолетовой молнии. Звук несётся сквозь толщи воды, и с той же силой ударяет о бетон башни. С кровли падает небольшой камешек, размером с горошину.

«Не в этом дело, генерал Островский, не в этом дело… К чёрту политику, к чёрту войны. Если ЧПС умеет лечить душу, если ЧПС делает носителей счастливы, то Маша… Маша…»

— Безусловно! Безусловно отлично! Я сделаю всё, что смогу! А, чёрт! — догоревшая до пальцев сигарета обжигает подушечки. Максим бросает окурок в пепельницу. Серый дым продолжает подниматься под полоток. — Думаю, пора перейти к осмотру больных?

Мужчина в форме без отличительных знаков грузно поднимается, стул откатывается к стене.

— Пойдёмте, доктор. Познакомим вас с пациентом альфа.

***

В коридоре еле слышно потрескивает. Конструкция башни трясётся от ветра. Но в коридоре нет людей, некому бояться. Буря усиливается.

Сквозь чёрное зеркало в прихожке переговорной видно, как совершенно счастливый мужчина с серыми глазами, осматривается, всё находя в пустой (за исключением стола и двух стульев) одному ему известную деталь, и приходит от неё в ещё больший восторг.

— Что по биохимии? Бактерии, вирусы, паразиты, прионы? — спрашивает Максим, уже полностью взяв себя в руки, но стараясь всё же не смотреть в сторону стекла.

— Ничего, коллега. Мы проверили всех заражённых (25 персон) самым тщательным образом каким только наука способна сегодня и не нашли ни-че-го! — профессор Филатский по-настоящему впечатлён. В реальный мир он транслирует уныние и злость, а внутри – цветёт, как майская сирень. Ему страшно! Первый раз за свои восемьдесят девять лет этот мужчина испытывает липкий ужас! И страх его завораживает. Ведь именно Филатскому выпала честь с этим страхом бороться.

— А физически отклонения от нормы? Сердцебиение, мозговая активность, кровяное давление? Хоть что-то?

Максим смотрит на старика без какой-либо надежды. Почти во всех прецедентах массовых истерий, заражение идёт без вируса, а болезнь протекает без ярко-выраженных периферических проявлений или неврологических маркеров.

— Вы правы, почти без изменений. Но в активности мозга каждого больного ЧПС замечена аномалия: слегка ниже нормы колебания альфа и бета-ритмов. И, само собой, повышены гормоны радости: дофамин, окситоцин; почти отсутствуют гормоны стресса: кортизол, мелатонин. Влияние среды пока не установлено.

— Но и это ни о чём не говорит.

— Верно, — с холодной прагматичностью заключает старик и отпивает глоток воды из пластмассового стаканчика.

Поправляя лацканы рубашки, Максим водит взглядом, то на Филатского, то на сероглазого, и спустя полминуты, наконец, заключает:

— Пора нам с ним поговорить.

— Держите, это то немногое, что нам уже удалось выяснить в предыдущих интервью, — Филатский берёт со стола файл и протягивает психологу. Бумага совсем крохотная, печать скупая – в принтере скоро закончатся чернила.

***

В коридоре снова треск. Чуть сильнее прежнего. Ветер стремится ворваться в башню.

Четырьмя этажами ниже, в просторном зале, обтянутом стерильным и непроницаемым полимерным покрытием, сидит двадцать четыре человека. Все они улыбаются. Кто-то обсуждает кино, кто-то придаётся дрёме, кто-то занимается гимнастикой. Один из них, мужчина в летах, с вороньим носом, нажимает кнопку коммутатора:

— Будьте добры, можно мне лимонад со льдом?

Спустя минуту дверь в помещение открывается. За перегородкой комнаты очистки появляется мужчина в герметичном костюме. В его руках стакан с лимонадом, в нём плавают три кубика льда. На румяных гладко выбритых щеках улыбка. Мужчина радостно передаёт стакан в комнату.

— Спасибо! Как ваше имя?

— Михаил.

На первом этаже вестибюля ветер распахивает окно. Он, наконец, внутри.

***

«Для больного ЧПС характерны:

— Абсолютное отсутствие амбиций/конкурентного мышления.

— Эйфория, без видимых на то причин.

— Неспособность (крайнее нежелание) применять насильственные действия к какому-либо субъекту или объекту.

— До крайности повышен неосознанный инстинкт самосохранения».

Дочитав документ до конца, Максим цепляется глазами за последнюю строчку. «А это надо будет проверить в первую очередь».

Сквозь толстую дверь переговорной звуки не проникают, однако, Максим явственно чувствует, что больной… поёт. Дверь открывается. В комнате двое: психолог и заражённый.

— Приятная мелодия. Сами сочинили? — усаживаясь напротив, говорит Максим. За его внешним спокойствием буря: надежда, предвкушение и леденящий душу страх. Он не смотрит больному в глаза. Он боится.

— Ох. Ну что вы? Эту мелодию сочинил Чайковский. А мне всего лишь нравится её напевать.

«Мускулы лица больного сосредоточены, не дрожат. Руки спокойно лежат на столе. Дыхание ровное, внешние признаки усталости или болезни отсутствуют» — делает пометку в тетради Максим и задаёт заготовленный вопрос:

— Как вы считаете, вы здоровый человек?

— Совершенно здоровый! — не задумываясь, отвечает больной. Тон голоса повышенный, улыбка становится чуть шире, обнажаются белые зубы.

— Если я скажу, что вы смертельно больны, а жить вам осталось всего пару часов, как вы на это отреагируете?

В этот раза пауза чуть дольше. Однако, время ответа занимает не больше десяти секунд:

— Скажу: прекрасно!

— Поясните?

— Нет ничего лучше, чем жить! Хотя бы пару часов. Жизнь – это дар.

— Хорошо… Как бы вы отнеслись к тому, что я прямо сейчас ударю вас по руке. Совсем несильно.

— Прошу вас!

Максим аккуратно заносит кулак, сложенный для щелчка возле пальцев испытуемого. Секунда и… мужчина одёргивает руку, как от огня. Улыбка на его лице остаётся прежней.

— Зачем же вы убрали руку?

Три секунды. Ответ:

— Разве я её убирал? — испытуемый подкладывает руку на место, где она находилась до удара.

Максим подчёркивает последний пункт и делает приписку в тетради: «Работа рефлексов на высоком уровне. Инстинкт самосохранения…»

— Что, если я попрошу вас взять ручку и вонзить себе в ладонь?

Четыре с половиной секунды. Ответ:

— Конечно. Давайте ручку!

Прежде чем передать орудие, психолог выкручивает из того стержень. Больной смотрит с интересом, почти не моргая.

— Держите.

Приняв пустой каркас, мужчина, ни на секунду не задержав её в своей ладони, отдаёт ручку обратно:

— Сделано!

— Но вы ничего не сделали.

— Конечно сделал! — улыбка становится ещё чуть шире.

«Работа рефлексов на высоком уровне. Инстинкт самосохранения на высоком уровне. Тотальное нежелание признавать заболевание».

— Если я попрошу вас выпрыгнуть в окно, вы выпрыгнете?

— Конечно!

— Чему вы так рады, Арсений?

Одна секунда. Ответ:

— Тому, что я жив!

— Хорошо… Вы работаете в офисе. У вас возникало желание заполучить повышение?

Мгновенно. Ответ:

— Нет! Меня устраивает всё там, где я есть сейчас.

«Предыдущие тезисы подтверждены».

— Сейчас я задам вам несколько вопросов касательно последних дней. Отвечайте так честно, как только сможете, хорошо?

— Конечно!

— Когда вы стали таким радостным?

— Я всегда был таким!

Нижнее веко Максима предательски дрожит, зубы стучат выше двухсот ударов в минуту. Так умирает надежда, сыпется вместе с отбитой ветром краской последняя иллюзия.

— Помните человека, что первым стал таким же радостным, как вы?

— Разве не все такие же, как я, доктор? Я просто человек, мы все – просто люди.

Минута молчания. В коридоре проходит вооружённый патруль. Один из мужчин улыбается и говорит: «Я крикет страшно полюбил в прошлые увольнительные. Ай-да после всего со мной поиграем?» Оба вторят ему одобрительно. В окно стучится сорванный ветром веник полыни. Дождь усиливается.

Надтреснутый внутри, Максим вспоминает лицо жены, полное горечи и скорби во время припадка лицо. Безумие, поглощающее женщину день за днём, час за часом. Борозды от порезов на руках и ногах. Дрожащая улыбка. «Нет, Маш. И здесь мы не преуспеем».

— Ваша жена умерла. Мои соболезнования, —говорит Максим, глядя в тетрадь.

Четыре секунды. Улыбка. Ответ:

— Не стоит, доктор. Она прожила отличную жизнь!

Десять секунд молчания. Ярость. Ответ:

— Ты – тварь. Ясно тебе? Ты выродок! Нет в тебе никакого счастья, только болезнь. Болезнь, которая убила в тебе человека! И эта болезнь не помогает, она сжигает тебя изнутри, тварь! — кричит Максим, глядя в серые озёра глаз больного. В них нет ничего. Только две точки зрачков.

Одна секунда. Улыбка. Ответ:

— Конечно, доктор!

По спине Максима пробегает холодок, он тут же вскакивает со стула и отворачивается к чёрному зеркалу:

— Выпускайте меня!

В прихожей переговорной Филатский. Он белый, словно мел. Пот стекает по ссохшейся с морщинами шее. Вода закончилась.

— Я иду курить. Пошло всё к чертям.

— С-стойте! — крик Филатского проносится сквозь весь этаж и совпадает с ударом грома. — Он чуть не заразил вас. Разве вы не поняли? Вы улыбались, Максим. Улыбались! Вас спасла только ярость!

— Как… улыбался? Я точно помню, что проводил допрос бес эмоций, только сорвался ближе к концу… — в глазах мутнеет, пощупав скулы дрожащими пальцами, мужчина замечает, что те болят.

Молния бьёт в громоотвод на крыше башни. Гром глушит мысли двух человек.

— Зеркальные нейроны, Максим! Я, наконец, понял, что делает ЧПС! Он связывает негативные реакции в узел; он запрещает носителю саму концепцию мысли, оставляет лишь рефлекторные реакции. Инстинкт самосохранения остался, но нет «Я», которое понимает зачем эту жизнь сохранять. Он… Он убивает беса в сознании. Он убивает человека… Он стирает «Я»…

— Погодите… если всё так, то получается тот стресс, который позволил эмоциональному заражению распространить вирус – и есть сознание? Группа риска – всё человечество?

— Да! — с надрывом кричит Филатский. — Нам срочно нужно сообщить об этом Островскому! Ни в коем случае нельзя контактировать с заражёнными. Смотреть им в глаза, слушать их голос, наблюдать за мимикой. Нужно закрыть объект на строгий карантин.

Трясущийся от ветра коридор. Побитые дождём окна. Отводя взгляд от улыбающегося патруля, учёные поднимаются на последний этаж. Пустота. Серая дверь кабинета приоткрыта. Там кричит ветер. Всё пространство заполнено запахом дождя.

— Иван Николаевич! — надрываясь, кричит Максим, сквозь непробиваемый ветер.

К нему оборачивается лучезарное, каким не было, пожалуй, никогда, лицо генерала Островского. Скулы напряжены. В чёрных глазах не осталось ничего, кроме радости.

Жёлтый фургончик офицеров, которые уехали в аэропорт на пересменку пробирается сквозь лужи по дороге заброшенного города. Проезжая мимо девятиэтажки, один из них видит белого мотылька на обочине. Он улыбается ему.

Личинка шелкопряда завершает кокон.

Буря, в раз, одиноким хрустом последней ветки о скалы, заканчивается. Штиль.

***

В уютном зале, где пахнет шоколадным печеньем и персиковым шампунем сидит человек. Шторы задёрнуты. В квартире кромешная тьма, несмотря на полдень, который отбивают часы. Из глубины кухни доносится женский голос:

— Дорогой, тебе принести ещё чаю?

— Не нужно, спасибо.

Звонок в дверь.

— Я открою, Маш, оставайся на кухне.

— Конечно, любимый! Но, печенье уже готово!

Провернув замок, Максим выходит на лестничную площадку. Выработанная привычка заставляет тут же опустить глаза чуть ниже подбородка собеседника.

— Здравствуй, Максим.

— Здравствуйте, Иннокентий Парфёныч. Зачем вы пришли?

— За тем же, зачем всегда.

Набравшись смелости, Максим поднимает глаза. Всё тот же старик, только ещё суше. В его голубых глазах печаль.

— Я не… я не могу так больше, Иннокентий Парфёныч…

— Знаю, Макс. Знаю. Потому, сегодня я пришёл поговорить в последний раз.

Максим отходит от двери. Облокотившись о перила, заглядывает в форточку. Там, на улицах большого города, залитого светом, ходят, живут, смотрят друг другу в лица, смеются и разговаривают восемь миллиардов мёртвых тел. Мужчина извлекает из пачки сигарету. Щёлк. Ещё один. Искра никак не удаётся – кремень окончательно затупился.

— Человек - кончился. Но началось… счастье. Мальчик, я хочу, чтобы ты услышал от меня вот какую вещь, напоследок. Мы… боролись до конца. Исследования, эти три года в разъездах, попытки понять, попытки вылечить! Всё тщета. И мы, последние представители homosapienssapiens! Мы, последние архивариусы, наследники человека! Ты, и я! Но я, умирающий старик, мальчик! Ты же… нет! Прошу, продолжи искать, ищи, пока не одряхлеешь, как я! Прошу… Хочешь, мою зажигалку, если твоя сломалась? Хочешь? Максим? — три, четыре, пять ударов о кремень. Ни искорки. Холодный пот стекает по серому от смешанной с сединой усталостью виску.

— Прощайте, Иннокентий Парфёныч. Прощай, Бес.

За дверью нежный женский голос. Маша улыбается. Красные локоны ярко блестят; блестит и пустая улыбка. Под светом, который выжигает так старательно накопленную внутри тьму.