Пятая попытка
Леонид расковыривал желтоватый поролон сидения в дерматиновой, шатающейся секции кресел, пока не доскрёб до металлического каркаса и царапнулся обо что-то острое. На подушечке указательного пальца тут же выступила огромная капля и задрожала, наливаясь. Он слизал её и, задумавшись, прикусил кожу зубами, словно кот выгрызал блох из лапы. Сбоку раздался фыркающий выдох.
— Обязательно это делать при людях?!
Тело справа шевельнулось, качнув грузную грудь, скрепленные кресла резко дёрнулись назад, и он едва успел вцепиться в подлокотники, скосив взгляд, бабка злобно всматривалась ему в висок и, не услышав извинений, отвернулась, тяжело дыша приоткрытым ртом. Замутило от смрада из колбасы и нечищеных зубов.
Он не ел со вчерашнего вечера. Хотел сдать кровь сразу, если сегодня предложат его госпитализировать. Наученный — он из каждой новой стадии выносил дурацкий свод правил. Хоть книгу пиши! Только кто захочет читать такое? Смертник на последней или родственник смертника? Хотелось думать, что всё-таки эти знания ему больше не пригодятся, но шло время — рак метастазировал.
Дунуло порывом, или дверь в пятый кабинет открыл кто-то, но в узком коридоре прямо перед носом Леонида оказался белый халат, а над головой раздался басящий голос:
— Реген, а вы тут что забыли? Мы же в прошлом году договорились больше не встречаться.
Леонид вскочил (привычно качнулась троица из кресел, отчего колбаснодышащая не успела схватиться за стену, приложившись о ту затылком) и попытался сосредоточить взгляд, но от голода снова повело.
— Хочу направление на ПЭТ.
Док скривился и кисло заметил:
— По срокам еще рано. Я, может, ошибаюсь?
Леонид покосил глаза вниз, рукой пришлось опереться о стену. Ему нужно вести себя увереннее, настойчивее, но как, если качает из стороны в сторону?
— Снова болит, понимаете?
Док кивнул.
— Записывайтесь на приём.
В голове Леонида что-то стукнуло.
— Но я уже…
— Вы напутали.
Док похлопал его по плечу и махнул сидевшему, остававшемуся безмолвным мужчине с сухим, выцветшим лицом. Тот посеменил ко входу в кабинет, таща дзинькающий пакет по полу. Леонид снова всмотрелся в лицо дока, тот в ответ пожал плечами и спокойно добавил:
— У меня сегодня только платные пациенты.
Док улыбнулся заучено правильно — и жалобу на него не напишешь, нарочно натянуто — так что между жевательными зубами мелькнула веточка зелени. Наконец, он заметил взгляд Леонида, поскреб во рту мизинцем и захлопнул за собой дверь в кабинет. Ветер подхватил спёртый воздух и вынес в коридор, смешивая человеческие запахи с хорошо уловимым спиртовым запахом. Леонид почесал глаза и усмехнулся: спиртовые салфетки, как это называли про себя медсестры, или любовь дока к таре из коричневого стекла.
В регистратуре приняли без очереди. Знали хорошо его скорость набора заветных цифр страховой. С первого раза ж не поняли. Со второго — уже заведующий объяснил сотрудникам части речи некоторых слов, особенно акцентировал на буквах «ана» и «ора». Бабки выслушали, губы закусили, но, завидев Леонида, кровь больше не пили. Направления и талончики для него были уже всегда.
Он отчеканил каждому в очереди заученную, муторную фразу «Я — инвалид, инвалиды без очереди» и сунул паспорт в окошко. За спиной зароптали, кто-то даже попытался перехватить его за руку, но стоило обернуться и моргнуть пожелтевшими глазами, всё всем становилось понятно. У них еще есть время постоять в этих очередях. У него нет.
— На когда? — постно поинтересовалась смазанная фигура из белого пятна.
— Ближайшее. Самое.
За мутноватой стенкой аквариума блеснул победный взгляд.
— Он в отпуске. С завтрашнего числа. Могу переписать к другому.
В животе потянуло судорогой. Болело еще и в другом месте, но сегодня желудок выкручивало круче, чем обезумевшая стиралка на отжиме.
— Он сказал записаться, — сухо процедил Леонид, цепляясь пальцами за стойку. Теплая, липкая. Отшатнулся и потянулся за санитайзером в рюкзак.
— Записывайтесь, — раздалось ехидное из окошка. — Но запись к нему будет через две недели.
Леонид посмотрел на очередь через плечо и буркнул первое, что пришло в голову:
— Запишите к любому.
В аквариуме застучали по клавиатуре, послышался гул старого принтера и, наконец, перед ним упала стопочка бумажек. Расписался и ушёл. Без спасибо и без до свидания. Болело сильнее. И уже не в желудке. А значит, свиданий с этим местом у него и так будет куда больше.
***
Утром будильник бесил больше, чем когда звонил для приёма витаминов вечером. Но сегодня бесил куда сильнее. Леонид не любил новых врачей. Каждый поход — хуже свидания. Ты не просто рассказываешь о себе. Тебя снова щупают, опрашивают и самое плохое — план лечения расписывают молча и равнодушно суют тот под нос. А ты же настойчивый, вычитываешь назначение и понимаешь — всё это уже пробовали.
Врачи терпеть не могут, когда им предлагаешь попробовать что-то новое. Один даже рявкнул в порыве гнева: «У нас тут не научный институт, у нас тут всё по протоколам!». Какие это протоколы Леонид знал. Уже три раза подряд. Откапают химию, будет чистое ПЭТ — хорошо, а если нет — а что вы хотели с вашей стадией?
С тех пор, как на выписках из истории болезни возле загадочной аббревиатуры TNM стали расти цифры, он понял, что любовь к себе, мысли о своих чувствах, даже йога с прогулками по парку — это только поначалу всё такая... А потом ты переступаешь порог онкодиспансера и признаешься себе: «Я буду заниматься всей этой... Я буду читать про этот рак всё, что мне попадется. Я буду доставать своего врача — или врачей — таким количеством вопросов, какие только за хочу. И пусть только…». Дальше в мыслях Леонида шли самые отборные маты. В слух матами он за всё это время ни разу не воспользовался. Оказывается, многие проблемы решаются простым звонком в организации повыше.
Но не если ваш постоянный химиотерапевт уходит в отпуск. Ну куда ты пожалуешься? В небесную канцелярию? В Минздрав? Ответ будет един: другие врачи есть, идите к ним. Наверняка, так сказали бы везде: и наверху, и внизу, и даже тут, на земле. Да, и в этот раз ПЭТ-КТ ему пришлось сделать платно. Ждать Леонид не хотел. Получил результаты и вздохнул. Всё повторяется.
В день новой записи он поправил футболку перед зеркалом, закинул тяжелый рюкзак на спину и вышел из дома. В диспансер он привык приезжать строго за пятнадцать минут до приёма.
Новый химик Иванов (так Леонид обозвал нового врача и усмехнулся от совпадения клички, которую дают тренажёрным качкам) выбил ему лист назначений и протянул. Тоже молча. Леонид сначала раздраженно пробежался глазами и умолк. Впервые не нашёлся, что сказать.
Красная химия? Так сразу?
В животе стянуло кишки, выпитый утром кофе то ли от давления, то ли от стресса, попросился наружу. Леонид буркнул «Щас вернусь» и выбежал из кабинета. Закинул крючок в кабинке и стянул штаны. Дальше просто непрекращающийся понос. Бумага закончилась и пришлось выпросить упаковку сухих салфеток у какого-то мужика. Тот сжалился и сбегал к жене. Даже дождался, когда Леонид выйдет из кабинки и только тогда ушёл. Руки жать друг другу они не стали. В этом месте не хочется заводить знакомства.
Леонид вернулся в кабинет и молчаливо присел на краешке стула. Новый док достукивал по клавиатуре протокол другому пациенту. Колкая зависть заставила сжать кулаки. На истории болезни у того краснела криво выведенная цифра II. А еще в этом узнавался почерк прошлого дока. То есть, слил он не только его одного на Иванова.
Господи, уж лучше понос, чем слезы!
Запершило в горле, и он полез в рюкзак за бутылкой воды. Вытер руки одной влажной салфеткой, протер крышку у бутылки другой и только тогда отпил.
Иванов взглянул на него и вернулся к монитору. Через пару минут другой пациент пересел к медсестре, а въедливый взгляд дока начал перечитывать каждую страницу истории болезни Леонида, словно что-то искал.
Столько людей в комнате, и всё равно так тихо.
— У вас толстая история болезни, — наконец, выдал новый док.
— Толще у меня только стоматологическая, — еле слышно пробормотал Леонид и поправил невидимую складку на футболке.
— Я хочу спросить у вас, но… если хотите не отвечайте. У вас ОКР?
Леонид моргнул. И соврал:
— Уже нет.
Иванов дёрнул головой и сухо произнёс:
— Я должен понимать, что мы с вами полностью сосредоточимся на лечении одной болезни, Леонид. У нас нет времени разбираться еще с другой. У вас нет.
Леонида придавило к стулу, холодный пот снова покрыл лоб, он дёргано вытащил из смятой пачки салфеток последнюю, вытер капли и вкрадчиво, непонятно кого больше убеждает своей ложью, произнёс:
— Я знаю, ОКР — это моё самовнушение. Как и самовнушение — избавление от ОКР. Нет у меня его, доктор.
Иванов промолчал и сухим взглядом высматривал что-то на его лице. Леонид смял промокшую салфетку и зло сунул в карман. Голос стал чуть злее:
— Он не спас меня от рака, понимаете? Ни три раза пописать перед выходом, ни выходить — точнее переступать — через порог правой ногой… Всё это не спасло меня от рака. Я иногда думаю: а может, это из-за постоянного моего мочеиспускания? Может, я, дурак, из-за этой фигни и получил такой рак? Мне ж не 80 лет! И рак простаты!
— Леонид…
— Мой отец абсолютно здоровый алкоголик! Я знаю, вы не морализатор и не ваша работа делать тут выводы про хороших и плохих, но хоть какая-то справедливость быть должна?!
— В этом и смысл, Леонид. В мире нет баланса справедливости. Простите, я не должен вам этого говорить. Но… — Иванов покрутил его историю болезни и отшвырнул ту на стол: — Если вы устали бороться…
— Нет! — рявкнул Леонид, чувствуя, как футболка и сзади пропитывается потом. И медсестра с пациентом, и сам Иванов растерянно смотрели на него.
Сквозящее в этом молчании сочувствие вызвало новый спазм. Он вцепился в коленку, чувствуя, как кишки знакомо сводит, но подкативший к горлу страх был совсем другим. Он прочистил горло и отчеканил:
— Даже сейчас, с этой мерзкой цифрой IVна истории болезни я готов, доктор. Готов ко всему.
Иванов поджал губы, искривившись, те на долю секунды отразили насмешку.
С этого дня Леонид дал себе мерзопакостный зарок пережить всех, кто был с ним в тот момент в проклятом пятом кабинете.
***
Утром телефон дзинькнул. Госуслуги обрадовали — больничный открыт. Больничный, который никому не предоставишь. Первые годы фирма шла на встречу, но спустя время стали давать всё меньше и меньше заказов. Потому что он их просто не выполнял. Не мог. Заказчику не объяснишь, что тебе больно сидеть, или от новых лекарств у тебя шелушащаяся экзема по всему телу. Он уволился, и иногда главбух по старой памяти подкидывала заказы, давая свободу по срокам. Она занималась благотворительностью, или так искупала свои грехи? Было всё равно, главное что деньги на счете прибавлялись.
И вот первый день. Самый легкий из всех дней, как окажется потом. Завертелся блендер, перемалывая сельдерей и шпинат в густую, блевотного цвета массу, запрыгали яйца в кастрюльке, одно лопнуло и тут же отправилось в мусорку. Загудела вода в ванной.
Легкая разминка. Мало. Двадцатиминутное кардио малость сбило тревожность. Завтрак. Душ. Дезодорант в подмышки. Знакомая футболка и уже привычная сумка, доверху набитая вещами.
Что ж, игра «победить рак четвертой стадии» активирована.
В стационаре пахло хлоркой. Знакомый еще с ковида запах изрядно раздражал пациентов: сожжённые химиями и таргетами слизистые реагировали моментально, кто-то кашлял, кто-то уже почти задыхался и просился в приёмном покое побыстрее оформить их и поднять наверх в палату. Леонид скинул сумку на лавку у входа в отделение и вытащил пакет с голубым содержимым — творение человеческое смялось, но уже привыкшие пальцы знали, как сделать круче: медицинские маски нужно надевать сразу по две штуки, проволочку у носа загнуть вверх, сделать мелкий вдох, чтобы создать микро-пространство.
Его положили в незнакомую палату, выдали кучу бумажек и рекомендовали ждать. Ждать ему не хотелось. Маски он снял и втянул спёртый воздух, старые деревянные окна заколочены и никогда не открывались. Палата наполнялась бурно и хаотично. Леонид разложил вещи и понял — вонь шла не из коридора, пахли соседи. Вымытый, подготовленный и физически, и морально к тому, как будет бороться с болезнью, он не ожидал, что первое, что выведет его из себя — не его же боль или рвота, а запах чеснока от других людей. Он задержал дыхание и вышел в коридор.
Зазвенели стойки с капельницами, медсестры, как змеи, выползали из процедурного кабинета, шаркая модными кроксами, растекаясь белыми прямоугольниками по коридору. Леонид приветственно кивнул знакомым лицам и вернулся в палату. Белесый сгиб локтя растёрли спиртом, и всё ушло в вакуум, пока длинная игла в замедленном режиме приближалась к коже.
Как там говорил Гагарин?..
***
Медсестра кашляла, а Леонид лежал, смотрел в потолок, облепленный качающейся вуалью из пауковых ниточек, и решался. Устроить скандал или смолчать? Шутка ли: в месте, где каждый первый с ослабленным иммунитетом, медсестры ходят и чихают?
Перетерпеть или пойти пожаловаться? Он же дал себе зарок бороться до конца и победить. И какая разница — с болезнью или халатностью? Он был уверен сам, или что-то его подталкивало? Но была и упорная мысль, что стоит проиграть в чём-то малом, и механизм самоуничтожения запустится тотчас.
Он спустил ноги с кровати и едва успел схватиться за расшатанный подголовник. Вот и они. Первые звоночки. Присел на краешек матраса и застыл, переводя дыхание. Под солнечным светом с головы на правую коленку опал седой волосок.
Полетели первые птицы…
За пару сотен, сунутых в карман охраннику, Леонид потом выйдет за территорию и, шатаясь, добредёт до ближайшей парикмахерской. Ему нравилось сохранять в себе что-то обыденное. Он заставлял себя жить простой жизнью и в то же время изображал прилежного зожника. И пусть красный яд в его крови убил всё либидо, пусть по утрам он уже не легко вставал, а стаскивал себя с кровати и выходил в коридор, но целенаправленно делал зарядку, отжимался — или делал хоть одну попытку отжаться — от влажного, только протертого санитарками пола. Он выходил в магазин и закупал себе невкусной, но полезной для истощенного организма пищи. Ему нужны витамины, минералы и энергия. И чёрт с ним, с накопленным капиталом. Он заплатит эту цену и заработает себе на новую жизнь. Всё так напоминало ему видео-игру. Такие он раньше разрабатывал, теперь он сам NPC.
Леонид — капитан, которого втолкнули на тонущую шлюпку, но ему нельзя утонуть.
Всё это будет потом, но пока он бредет по коридорам и ищет старшую медсестру, желая выписать целительных, как он уговаривал сам себя, для всей сферы здравоохранения комментариев.
У ординаторской было шумно. Налетевшая смелость быстро улетучилась: одно дело врываться и устраивать гам и суматоху перед одним человеком, но там, за дверями с закрашенными белой краской стеклами стоял сумасшедший гвалт и без него.
Вот бы уже кто-то пришел раньше нажаловаться на этот произвол! Одним махом такую проблему за него решил бы.
Но крики становились яростнее, кто-то кого-то послал в известные дали, раздалось нечто похожее на удар, и скрипнула дверь. Леонид, даже если смог бы бегать после утренней капельницы, не успел бы и за угол заскочить.
— А, Реген! Вы тут?
Неужели старый док думал, что он будет дожидаться его из отпуска? Алкоголик заграничный. В голове еще проскочил мат, но Леонид струсил и пробормотал:
— Доктора своего искал. Назначения моего доктора хотите посмотреть?
— Вы что, бросьте, я и по вам вижу — отлично выглядите. А значит чувствуете себя…
Скрипнула дверь, в проёме показалось лицо. Его новый лечащий Иванов. Он смерил взглядом старого дока и повернулся к Леониду:
— Вы что хотели?
— К вам, — соврал Леонид и стушевался. Внутрь ему войти не предлагали, тот выходить наружу тоже не спешил. Прятался за дверью, что ли? Неужели боялся старого дока?
Его новый химиотерапевт с банальнейшей фамилией не был выходцем из врачебной династии. Леонид же давно всё прогуглил! Не был даже кандидатом наук, как большая часть всего онкодипаснсера. Как потом рассказали в длиннющих очередях: местная альма-матер учит студентов, будущих онкологов, а потом их же держит в кабале целевого договора, и лишь в качестве подачки выдает ученые степени. Это и объясняло, как тридцатилетние доктора все поголовно кандидаты наук. Леонид усмехнулся, а потом удивился — Иванов даже такую ачивку себе не получил. Как и не пользовался популярностью на сайтах с отзывами о врачах. Средний балл там едва переходил за двойку.
Всё вызывало сомнения в этом докторе. И всё померкло на фоне его назначений. Он первый, кто назначил ему красную химию. И он первый, кто не разозлился, когда в первый вечерний обход Леонид сунул ему целую папку всяких идей и вариантов дополнительного лечения, док подцепил ту двумя пальцами, вынул ручку и широко написал на обложке «Реген». А дальше безмолвно сунул подмышку.
Леонид расстроился. Но Иванов перечитал всё. И всё назначил. И пока от такого количества новых назначений медсестры приходили ежедневно в бешенство, Леонид срал, блевал и плакал. Иногда в хаотичном порядке, иногда в одинаковой последовательности. Но своего зарока придерживался. Пусть хоть соляную кислоту пустят ему по венам! Он должен всех пережить.
— Новое что-то принесли? — сухо произнёс Иванов в повисшей тишине и высунул тонкую руку с непропорционально большими фалангами.
Леонид отмер и понял, что слишком задумался.
— Не… нет. Хотел поблагодарить Вас.
Старый док засмеялся.
— Чудеса Господни, Иванов, у тебя первый положительный отзыв!
«Эта война не моя», — думал Леонид. — «Смолчи. Береги силы». И уже вслух буркнул:
— Я пойду.
Иванов посмотрел сквозь него и пробормотал:
— Идите. Есть не забывайте.
Леонид побрёл в палату, придерживаясь рукой стены. За спиной снова заспорили голоса. Первым заговорил Иванов:
— Слушай, ну ты хоть скрывай, что ты мудак.
— Ты сопляк, вот сам тут поработаешь и всё поймешь.
— Ой! И что я пойму? Что на десяток будет всего один такой, как он? Один — пустое место?
— Я посмотрю, как ты свое здоровье положишь тут ради всех.
— Это ты говоришь, чтобы мы тут не обрыдались, пока ты в очередную командировку едешь? Научную хоть? Или к дочке опять за границу?
Послышалась возня, а Леонид свернул к лестнице. Он бродил змейкой по остывшим, опустевшим коридорам, убеждая, что так гоняет лимфу, заставляет поработать сердце и кровь, чтобы тромбов не было или мало ли что еще.
Врал себе, чтобы не возвращаться в палату, чтобы не лечь на кровать, потому что на спине больно горела цифра «1».
***
А потом он начал худеть. Упал гемоглобин, и его выписали. Объявил ему это даже не Иванов. И приписанный молодому доктору нимб поблёк. Медсестра на обходе сунула выписку под подушку Леонида и попрощалась.
Он слышал это уже трижды. И каждый раз это случалось с ним, повторяющийся цикл невозможно нарушить.
Он ехал домой на автобусе и думал, разглядывая понуро бредущих по улицам людей: «С чего я взял, что получится в этот раз иначе?».
Автобус выехал из тени больничного парка, и дрожащее марево майского солнца обняло Леонида. Пришлось пересесть на другую сторону. И хоть будний день, к счастью, в автобусе было полно свободных мест.
Дома пахло пылью и затхлостью. Давно отложенный ремонт уже не вспоминался. Открытый кран с горячей водой фыркнул и умолк. Вот значит, какое объявление висело на подъезде. Видимо, именно по нему он мазнул взглядом и прошёл мимо.
В голове всё крутанулось. Теперь-то он один и никто не увидит? Теперь-то можно? Он присел на крышку унитаза и заплакал, гудящей головой опираясь о стиральную машинку. Руки сами потянулись и приоткрыли у той дверцу. В нос ударил спёртый запах.
Что ж. Эту жизнь он собирается жить, а значит, пора идти в магазин.
Доедая второй кусок слабо прожаренной говядины, уже вечером он вспомнил про ферменты для убитого пищеварения и подскочил к аптечке. Голова закружилась. Удар. И он провалился в черную тьму.
***
Он полностью отдалился ото всех. Телефон закинут на полку. Соседей обходит за два метра. Стрессовые соцсети? Он что, враг сам себе? Ему не нужны ни новые инфекции, ни чужие сплетни, ни новости. Завтра эти новости есть, послезавтра нет. Пока он не проснётся от вспышки в виде гриба, всё остальное не имеет к нему отношения.
Его цель — достичь нижнего уровня гемоглобина.
В поликлинике очередь на капельницы была на месяц вперед. Жалобы в минздрав и даже в прокуратуру ничего не дали. Нехватка персонала, вспышка заболеваемости, ему наплели что-то еще, но он не слушал. Всё это он проходил в ковид. Был другой выход. Он есть всегда — если есть деньги.
В соседней клинике ему в тот же день поставили первую капельницу с железом. Платно, без назначений. Только в кассу отстегивай, да синяки от уколов мажь.
На третий день он вышел из дома раньше, выстоял какую-то гигантскую очередь в аптеку и изможденный подошел к клинике. Дернул дверь — заперта. Еще раз. И еще раз. Постучал кулаком. Где-то внутри в темноте моргнула красным глазом камера и потухла.
Дома, прерываясь между эпизодами рванного сна, он лежал на боку и листал объявления.
«Ставлю капельницы на дому».
«Безболезненно и быстро. Медсестра у вас за пять минут».
«Скорая помощь при тяжелых состояниях».
История звонков медленно заполнялась новыми и новыми номерами. Шли гудки, в трубке молчали. Иногда сбрасывали.
Наконец, ему перезвонили. Еле слышный голос уточнил адрес, есть ли в наличии препарат и назначил время. Всё звучало идеально пугающе. Леонид перевернулся на другой бок и замер. Истерично застучало в висках. Пустить чужого человека в свою квартиру? С неизвестно когда помытыми руками или сданными анализами на инфекции?
Он сглотнул и сел на кровати. Руки выключили свет. Он подумал и потянулся выключить домофон. Не успел. Тот разнёсся трелью. Умолк. Снова вызов. Следом зазвонил телефон. Леонид шмыгнул на кухню и выглянул из-за шторки. Через минуты три в густых сумерках мелькнул шатающийся силуэт. Леонид выдохнул. Он всё сделал правильно, ведь даже отсюда, с пятого этажа он точно разглядел темнеющую каёмку под ногтями у медсестры.
Прошёл месяц. Он корчился от боли, но пил всё железо, какое нашел в аптеках. От рака желудка вылечится потом, если что. Гемоглобин поднялся даже выше нижнего порога. И что повлияло больше, было всё равно. Он стал рыбой в собственной аквариуме. А все жертвы должны поощряться. Должно же в его жизни начать происходить хорошее?
Каждый шаг по холлу поликлиники отдавался непривычно гулко. Тихий шелест от бабули возле кабинета офтальмолога напугал, а когда она обернулась расширенными от капель глазами и стала сплёвывать мокроту в сизый тканевый платок, Леонид прибавил шагу. Часы на стене показывали девять. Он же точно не перепутал. Толпа стояла лишь у кабинетов терапевтов. В целом, ничего не обычного. Конечно, не сезон соплей, но и ОРВИ теперь круглогодично.
Вот возле кабинета химиотерапевта не было вообще никого. Может, он всё-таки перепутал? Может, сегодня суббота?
Постучал. Тишина. Но за дверью что-то завозилось. Постучал еще раз и нажал на ручку двери, заглядывая. Иванов сидел за своим столом, сбоку на приставном стульчике — старый док. Медсестры не было.
— Я пришел за… — едва начал он, как на него посмотрели в четыре рыбьих глаза. И вот тут стало щекотно в груди. Лица одинаково постные: понурый взгляд, высохшие, потрескавшиеся губы у обоих, даже щеки впали и серели щетиной.
— Ваше направление на тумбочке. — Иванов махнул пальцем и снова склонился к бумагам на столе.
— Я… Я могу забрать и идти?
Те же прозрачные четыре глаза снова на него посмотрели, и Иванов кивнул, добавив сухое:
— Удачи. До встречи в стационаре.
Старый док вздрогнул и мельком мазнул по лицу Леонида, словно вспоминая. Тот изобразил подобие улыбки, но док уже отвел глаза и снова всматривался в бумаги.
В комнате пахло знакомыми салфетками.
***
Его палата стала ВИП. К нему никого не подкладывали, только вот медсестры постоянно менялись. Еды стали давать больше. Ну как сказать больше? Её больше не развозили санитарочки по палатам, пациенты сами спускались в столовую на нужный этаж. Леонид приходил первым и брал сколько хотел. Очередей не было.
Ему всё нравилось. Только тонкой проволокой скручивающая желудок мысль сковала, когда он в очередной раз посмотрел на календарь. Химия заканчивалась. А это значит…
Это случилось утром, раньше, чем ему взяли кровь, раньше, чем он успел сходить отлить. Иванов пришел в палату и встал прямо перед кроватью. Леонид рассмотрел в его пальцах знакомый бланк. КТ.
Он вскочил с кровати.
— Так легко? Даже не надо записываться к вам в поликлинику снова?
Радость мимолетна. Жизнь иронична.
Он почесал лысую голову и поёжился. А если всё плохо? Хотелось и кричать, и плакать. Но док напротив стоял с привычно знакомым, постным лицом.
— Не говорите, что вам проще провести мне новый контраст, чем закупать новых цитостатиков?
— Было бы что закупать, — буркнул Иванов в ответ.
Леонид осел на кровать. Та даже не прогнулась под его ставшим совсем мальчишеским весом.
— Хотите сказать, что это всё?
— Леонид, вы дурак?
Потянуло мочевой.
— Вы клоните к тому, что я дурак и не понимаю, что вылечился? Или что я дурак, и для этого нужно КТ?
— Вы дурак, потому что считаете, что я могу предсказать текущий статус метастаз без КТ. Сходите, получим результаты… — Иванов посмотрел на него сочувствующим взглядом и еле слышно добавил: — Потом обсудим.
Леонид сглотнул и взял протянутую бумажку. Вот к этому он никогда не подготовится. Снова тягучая неизвестность.
***
ПЭТ не показала ничего нового. Да, очаги уменьшились, новых не появилось. Но старые остались. Леониду казалось, что положи он руку на живот и легко нащупает пальцами — вот он, злостный шарик, раскидывающий по телу проклятые клетки. Положи руку на легкие, и он услышит, как воздух, огибая другой, с хрипом выходит наружу.
Начался кашель. Ему нужен был Иванов. Бабка в регистратуре даже подумала, что к участковому терапевту, а когда он раздраженно всунул в окошко лицо с запавшими глазницами, протянула карту и пробормотала:
— Он у себя. Можете и сейчас зайти. Очереди нет.
Леонид обернулся. Сзади него тоже не было очереди. Это перед кем они тут изображали образцовую больницу?
Он припал лицом к стеклу аквариума, внутри регистратуры развалилась на стуле женщина. И он её знал! Не регистратор, а никто иной как главная медицинская сестра этой богадельни!
Это кто к ним с проверкой приехал? Межгалактический минздрав, что ли?
На этаже непривычно пахло валерьянкой. Хлорка, нашатырь, даже запах немытых бабок с амбре мочи, но такое он унюхал тут впервые. Неужели он подхватил ковид? Это будет конец.
В кабинет дверь была приоткрыта. Заглянул. Пусто. Вошёл внутрь, боязливо приоткрыв ту нараспашку (мало ли в чём уличат!) и присел на стул. Время шло, и бесить стали даже молчаливые, электронные часы на стене. Хоть бы потикали! Тихо, что слышно, как в его кишках шевелится запрещенка — бургер из закусочной напротив.
От скуки он встал и начал разглядывать плакаты на стенах. Взгляд скользил по кругу, пока не зацепился за покосившийся деревянный шкаф: серая краска на полках смешивалась с коричневой, словно той обмазали его неаккуратно, да еще и какими-то волнистыми мазками. Внутри шкафа — стопки медицинских журналов, большая часть с приставкой -онко. В самом уголке, боком, поставлена полоска из фотографий. Как из фотобудки. На всех одна и та же картинка, одни и те же люди. На первой старый док держит на руках девчушку, смеющуюся ртом с дыркой из выпавших молочных зубов; на второй обнимает её за талию, неловко и как-то криво, как делают отцы, а на последней — они совсем другие. Совсем взрослые. Между ними на фотке расстояние пару миллиметров, а видно, что и в жизни они уже чужие люди. Черная академическая шапочка на голове девушки выбивалась пятном, и Леонид припал носом к стеклу: последнее фото из двух кусочков — фото выпускницы и дока склеено, а из неровного стыка выбиваются микро-точки застывшего клея.
Скрипнул порожек, и Леонид обернулся.
Док раздраженно откинул халат на раковину, ткань тут же пропиталась под каплями. Словно тот больше не планировали надевать. Выглядело это даже более зловеще, чем то, что док намеренно зацепил плечом Леонида и плюхнулся в новое, больше, чем покосившийся старый стол, кресло. Кресло, которое Леонид, сразу и не заметил. У них ремонт, что ли? Поэтому так пусто?
— Не боитесь так оставлять кабинет? — резко спросил Леонид и сел напротив. — Зайдет ещё кто.
— Кто? Тут уже неделю никого нет. Вы первый. — Док вздохнул и окинул Леонида раздраженным взглядом: — Первый не с того конца.
— Вы о чем?
— Я думал, вы будете первый, кого похоронят.
Леонид открыл рот и почувствовал, как под языком копится слюна. Сглотнул и еле слышно произнес:
— Вы так говорите потому, что я…
— Я так говорю, потому что хочу! — док стукнул по столу ладонью.
— Слушайте, если вы злитесь, что я перешёл от вас к …
Док скривился:
— К кому? К Иванову?! — он усмехнулся и спрятал лицо в ладонях: — Не на вас я злюсь, а потому что мой рейс отменен. Все рейсы отменены. И я снова не увижу свою дочь!
— А я-то причем?
Док убрал руки от лица и сунул в карманы. Колкие глаза с нескрываемым пренебрежением мазнули по Леониду вверх-вниз.
— Слушайте, вы что, с Луны? С Марса? Вы мое испытание? Что вы ходите сюда?
— У меня рак. Еще кашель…
— Рак у него. А знаете ли вы, милок, что рак теперь не самое страшное?
Леонид посмотрел на него как на дурочка. Ну точно допился, старый.
— Что ж страшнее рака?
— У вас какое образование, Леонид?
— Я — айтишник.
— То есть денег у вас валом.
— Уже нет. Спасибо нашей медицине!
— Хамите.
— Подражаю вам.
— Так вот скажите мне, айтишник, что будет, если нас всех поглотит искусственный интеллект?
— Не поглотит. Ладно, всегда можно вырубить всё электричество. В крайнем случае.
— А если, искусственный интеллект захватит человеческие тела?
— Кино новое вышло, что ли? Типа Матрицы?
— Смеётесь. Лучше скажите, как спасете человечество? Сначала по чуть-чуть, один, два человека, а потом он будет поглощать больше и больше людей. Как вы вырубите такое?
— Это невозможно! — искренне возмутился Леонид. — Это фантастика.
Док открыл рот, но отвел глаза в сторону.
— Вы правы, это фантастика. Но есть что-то другое. — Он повернулся и расстегнул несколько пуговиц на рубашке с засаленным, желтым воротником: — Вот представьте, искусственный интеллект из раковых клеток — да, да, не спорьте — назовем это так, захватил ваш организм. Спасибо вашему тезке, Леонид, не помню его фамилию, он изобрел цитостатики. Спустя пятьдесят лет приходите вы, вам их назначают, и есть шанс, что вы выживете. Если не подойдут, можно подобрать другие. Вы этим шансом тут уже который год пользуетесь, кстати. Но, если, не приведи Бог, у вас появится к ним толерантность…
— Вы хотите сказать, что я…
— Да, Бог мой, разговор не о Вас! — Док вскочил и стянул галстук с шеи. — Вы понимаете? Миру — конец! — Он поднёс пальцы к лицу Леонида и ногтем показал полмиллиметра на кончике ногтя. — Вот такая штука, в сотни раз меньше, сейчас убивает всё вокруг.
— Но Вы сказали толерантность…
— Да! Именно! Впервые это слово не связано с терпимостью. А с днём, когда люди начали умирать от простых болезней. Слава антибиотикам и всем, кто их бездумно жрал!
***
Пришлось достать телефон дома с полки. И теперь Леонид стоял посередине большого супермаркета и вглядывался в дисплей. Социальный детокс до этого был его продуманной частью плана «Любви к себе», нет телефона — и он не скролит форумы, статистику смертности, не вычитывает истории болезни и очень-очень редкие, но такие счастливые заметки об исцелении конкретно его стадии и его вида рака. Статистика ведь оглушающе орала об обратном. Прежняя её часть. Теперь статистика была сосредоточена на другом.
Выпуски, шоу, мемы и вайны, — всё смешалось в гротескный салат под тегом «супербактерия». По началу смешной тренд в соцсетях запугивал с каждый новым рилсом. Леонид вздрогнул от голоса-объявления над ухом и выключил телефон. Ему не до этого, у него свой путь.
Даже через две маски воняло хлоркой. И запах этот был какой-то уже привычный, почти не перебивал вонищу из протухших овощей. Восстановившаяся слизистая носа уловила примесь уксуса в одном из ведер на полу. Работница мочила тряпку за тряпкой и пыталась оттереть холодильники изнутри.
Он простоял так минут пять, завороженно глядя за ее действиями. Оживала потенция? Кто-то толкнул вбок, пришлось отойти. Впереди мелькнула зеленая куртка другого работника, и он поспешил за ним.
— Скажите, а куда вы переставили молочку?
— Шутите, что ли. Не время щас для таких вбросов, старик.
Пацан лет пятнадцати покосился на него, подхватил коробку с макаронами и скрылся за соседним стеллажом.
Рука потянулась в рюкзак, он снова достал телефон и снова включил. Сеть долго не подлавливалась, и он, бесцельно бродя по магазину, перезагружал тот, пока тонкие две полоски, наконец, не появились на дисплее справа.
«Почему в магазине нет молочк…».
Он еще не допечатал, а обзор ИИ уже выдавал текст: «В связи с небезопасностью препаратов лечения животных на территории страны главным санэпид врачом запрещены поставки молочной продукции до проведения клинических испытаний новых препаратов антибактериальной терапии…».
Леонид замер. Сбоку на него дернулась камера слежения.
Как назло, захотелось кофе с мороженым. Быть может на фудкорте ближайшего тц? Он готов сейчас и тысячу отдать за стаканчик.
Знакомый фастфуд был закрыт. Он свернул за угол к другому и наткнулся на перепалку.
— Я не понял, что она мне сейчас…
— Андрей, перестань, давай уйдем.
— Вот-вот, валите!
— Нет, ты слышала! Я ей сейчас…
— Это я сейчас полицию вызову!
— Не понял, бабка, ты совсем…
— Что ты не понял! Откуда я знаю, может у тебя туберкулез! Сидишь тут и кашля…
— И что? Я поперхнулся!
— Откуда я знаю!
— Может у тебя эта дрянь!
— Сумасшедшие они тут в городе, Лен, телевизора насмотрятся и…
***
Руки чесались снова включить телефон. Зарядка, еда, даже прогулка по пустынной улице результата не дала, и он сел на первый, появившийся на улице за час, автобус. Мысли кружились роем, новый и новый виток убивал, и кнопка включения вроде и сама нажалась, дисплей моргнул и высветил пропущенный вызов.
— Алло, вы звонили.
— Ну что… мистер Первый… не знаю, как вам и сказать …
Сочащийся пренебрежением голос, так похожий на старого Дока, квакал в трубке и пропадал с помехами. Сердце ухнуло вниз. И впервые стало так спокойно.
Конечно, всё кончено.
Автобус встал, водитель вышел перекурить. Леонид выключил телефон и вышел наружу. Огляделся. Вокруг сплошная тишина. Впереди чернела металлическая вывеска, собранная из букв с непритязательным шрифтом. Кладбище.
Сухая земля сразу облепила светлые кроссовки и въелась в длинные штанины брюк. И всё бы ничего, если бы воздух не пах так сладко. Это напоминало цветочные ряды, кучки то тут, то там, какое-то цветочное клабд…
Леонид оступился и свернул. Длинные полоски захоронений уходили за горизонт. Он бродил между могил и искал, искал и искал, когда же закончится череда свежих захоронений и когда начнется старое кладбище. А оно не начиналось. Пятый, пятнадцатый или пятидесятый поворот — он не знал, сколько прошел, но пришел в себя, лишь когда суставы в коленях потянуло навязчивой, выкручивающей болью, а поясница сжалась в огромных механических тисках.
Вызванное такси не приехало. Время ожидания — час. Пришлось ехать на попутке. Конечно, предварительно надев три или четыре маски сразу. Ехидная мысль, что не он выглядит сейчас пугающе, а сам может умереть от рук маньяка, мелькнула и исчезла. Всё становилось неправильным, с ног на голову. Если сейчас, в середине лета, пойдет снег, он просто скажет: «Вау», а потом откроет телефон, загуглит и ИИ придумает ему минимум пять пунктов, почему в августе может идти снег.
Он попал домой за полночь, отдав новенький телефон в качестве платы. Поднялся в комнату, с удовольствием вдохнул спертый, но домашний запах и залез под одеяло, прямо в обуви, облепленной могильной землей.
***
Охраны в больнице не было. В больнице вообще никого не было. Он прошёл первый этаж, второй, третий, заглянул на лестницу, где-то скрипнула дверь — всё там же в рекреации, где принимают участковые. Звук раскатился дальше и растворился в крашенных дешевой зеленой краской стенах.
Док сидел в кабинете, закинув ноги на стол, сбоку стояла початая коричневая бутылка. Вот она, наконец, и познакомилась с Леонидом.
Он сел напротив и поставил другую такую же. Док мазнул взглядом и подвинул ее к наполовину полной коллеге.
— Ваша дочь здорова? — зачем-то спросил Леонид первым.
Вопрос абсолютно пустой, но он словно вытащил кусок кости из горла дока. В миг его глаза заслезились, и он расплакался. Леониду казалось, что эти хлипы — его первая искренняя эмоция. Как просто, оказывается, сделать больно.
— Всё плохо? — издевательски наседая продолжал Леонид, равнодушно ковыряя кресло. Он знал эту вмятину. Кто-то отрезал от сидений в коридоре именно эту, среднюю часть, и занёс сюда. Палец обошел гвоздь, обвел по шляпке и прижал тот, словно наказывал.
— Она хорошо. Пока что.
Док вытер глаза рукавом пожелтевшего халата.
— У Вас тоже, Леонид, дела хорошо. Даже отлично.
— Придумали для меня новую схему? — ухмыльнулся он.
— Схему? Вы что, не поняли, что я вчера сказал?
Леонид покачал головой. Вчера? Вчера он уже был там, где должен оказаться через месяц или два. Быть может, он и по тому месту, где его закапают, ходил, может, смотрел на могилу так, как будут на неё смотреть… А кто будет, собственно, смотреть на его могилу? Мать в другой стране, отец-алкоголик звонит раз в год.
— Ваши анализы перепутали. Сами понимаете, нехватка персонала. Рентгенолог взял анализы другого пациента. Фамилии похожие, что сказать. Он — Рентген, Вы — Реген. Сами понимаете, перепутать легко. У вас ремиссия, Леонид.
— Рентген? Ремиссия? Шутите вы хуже, чем про искусственный интеллект.
— Грешен. Но я не шучу. Я сам пересмотрел результаты ПЭТ, всё чисто.
— И всё?
В глазах дока мелькнула ярость.
— Вы совсем не понимаете, да? Вокруг происходит такое, а у вас ремиссия!
— Я проходил это уже три раза. Не Вы ли обожаете выводить на историях болезни красной пастой римские цифры? Я вижу каждую из них перед глазами, когда спать ложусь.
Док понурился, стал словно ниже в кресле. Леониду захотелось оторвать массивный подголовник от него и прижать им дока сверху. С силой. До хруста. Перетерпел гнев и спросил:
— Где Иванов? Выжили всё-таки?
— Он уехал. Бросил всё. И вас тоже.
— Я вам не верю.
Док пожал плечами.
— Единственный шанс сейчас не подхватить инфекцию, это самоизоляция. Иванов хоть и скрупулёзный, внимательный к пациентам дурак, но себя любит больше.
— А вы, сердобольный, остались лечить всех?
Док криво улыбнулся и кивнул на валявшуюся на полу стопку историй с загнувшимися от пыли и сырости листами.
— Моя мечта сбылась. Я теперь тут и главный врач, и главный химиотерапевт. Только пациенты все… умерли. Больше лечить некого.
***
Перебои с водой случались чаще, овощи стали по цене комплектующих для компов, и Леонид сам задумался о переезде в деревню. Только в руках он привык держать не лопатку и тяпку, а платы, и поливать не водой что-то, а комментариях чем-то.
Он раздумывал. И прятался внутри квартиры. Не покидало странное ощущение, что он разрушит свой идеальный мир, стоит хоть кому-то сказать, что победил рак. Тайна — его оберег. Как он признал перед самим собой — его новый ОКР.
В приложении доставки горела красная надпись «только самовывоз». Леонид ругнулся и пожарил яичницу. На следующий день сварил макарон. Еще три — провел на пюре. Огромная кастрюля елась тяжело, и захотелось хоть простого огурца. Даже солёного, пусть не свежего. Страх выйти на улицу он переборол спустя месяц, когда на полках в холодильнике остался лишь пожелтевший сельдерей с подгнившими листьями.
Он дождался вечера, собрался с силами и вышел. Но ноги повели другим, знакомым маршрутом.
На первом этаже побили окна, под углом торчала выгнутая металлическая дверь. Еще не набравший обратно вес, Леонид легко влез в прощелину и побрел по этажам больницы. От каждого шага над старым, деревянным паркетом поднималось облачко пыли и тут же утягивалось куда-то сквозняком. Окно аптеки на втором этаже было раскурочено, на полу виднелись черные следы с не высохшей лужицей какой-то жидкости. Кто-то забрался внутрь, чтобы отлить?
Леонид свернул за угол и разглядел впереди слабое мерцание. Тонкий луч рассеивался по стене напротив, подсвечивая разбитый пол. Осторожно обходя раскиданные повсюду вещи и остатки непонятных медицинских железяк, он подошёл к двери и постучался о косяк.
На звук повернулся старый док, в руках мерцнула коричневая стеклянная розочка. На полу валялись осколки от другой половины бутылки.
— Я по талону на 9, — съязвил Леонид и осторожно сделал шаг вперед.
Док усмехнулся и отшвырнул стекляшку в сторону. Та со звоном опустилась в горку из таких же осколков. Синие, коричневые, прозрачные, — он явно перепробовал весь алкоголь на свете.
— Жив еще, — устало заметил док.
— Звучит почти обидно. Вы ж меня столько лечили.
— Я знал, что придешь. Почему ты не пришел вчера?
Леонид присмотрелся. Над верхней губой дока мерцала влага от капелек, на висках заблестели дорожки, он был в майке-алкоголичке, и пот стекал в заострившиеся ключицы.
— Ты заболел? — спросил Леонид.
Как легко переходить на ты, если тебе от человека уже ничего не нужно.
Док плюхнулся в кресло и закинул ногу на стол. Черная, некротическая рана дернулась словно желе. Леонид еле сдержал рвоту, почувствовал подкатившее к горлу выпитое перед выходом прогорклое кофе и закашлялся. Док протянул ему бутылку.
— Бахни чуток.
Леонид покачал головой и спросил:
— Твоя нога… Это та самая?..
— Супербактерия? — Док расхохотался. — Это сепсис, милок, банальный сепсис. Он схватил себя за лямку майки и принялся стучать по впалой груди. — Она внутри меня, мерзость такая. Я всё перепробовал! Как дочери не стало… Ты ж не знаешь! При родах не спасли, занесли ей тоже инфекцию. Вот как не стало её, я решил — закинусь всем, что есть. Блевал я от такого микса антибиотиков знатно. А потом забухал. И вот мой рецепт. Алкашка хорошо лечит. Ни болей, ни температуры. А ты хорошо выглядишь. Может, зря мы тебя вылечили.
Док почесал вокруг раны.
Даже хамить ему не хотелось. Леонид кивнул и просто спросил:
— Как Иванов поживает?
В ответ — усмешка.
— Он и тут преуспел. Приезжал… Не дай соврать, может, через пять минут после твоего визита явился, спёр весь запас опиатов и слинял.
— Может, он план лечения придумал?
— Слушайте, вы, айтишники, конечно, вообще люди не с этой планеты. Ты что, про Швейцарию не слышал? Самый приятный сейчас способ, чтобы не гнить!
— О боже! — прошептал Леонид.
— О боже, — передразнил его в ответ док и закашлялся. Взгляд его помутнел, а в звуках изо рта слышалось бульканье: — Лучше, как Иванов… А то вот так полезешь котика покормить… — он махнул на свою ногу. — И трындец.
— Я не верю, что Иванов бы сам себя... Он же, по сути, и меня вытащил. План лечения придумал. Четвертая стадия, как никак! — Хотелось защищать молодого химика до конца. Пусть даже тот не услышит. Он ведь так его и не поблагодарил по сути.
— Жалко мне тебя, Леонид. Вот приди ты вчера… Я ж еще одну ампулу нашел, веселенькую, для тебя приберег. Я думал, это мое наказание, что я на тебе крест сразу поставил? Слышишь?
— Да. Догадался я.
— Вот и хотел сходить к тебе, извиниться перед смертью. Думал себя подлатаю и приду. Адресок же знаю… А когда остался один, понял, что и ты давно не жилец. Знал бы я, какой ты, бес живучий!
— Так и возьмите ту ампулу себе…
— Нет её! Залезла вчера шпана, а я с перепугу побежал, да в шкаф врезался, разбил ту.
Он махнул на темный покрытый пылью с остатками бумаги пол. Куда он показывал и не было видно ничего. Что ж можно разглядеть в полутьмах?
— Я бы всё равно не смог. Себя — и так, — осторожно пробормотал Леонид в ответ. — А вы бы смогли?
Док вскочил на ноги и, прихрамывая, подошёл ближе:
— Не смог бы он. Да ты знаешь, какая эта боль, когда заживо гниёшь? Как тлеет кости и кровь? Когда ты думаешь по утрам, что же это воняет? А это ты гниёшь! — Он постучал Леонида по плечу и приблизился к уху: — Вот этого бы ты терпеть и не смог. А ампула — это легко, мой бесценный дар тебе... Хотя ты ж и правда слабак, Лёнька, слаба-а-ак. Эх, приди бы ты вчера...
Леонид задержал дыхание от смрада, бьющего в нос, и попытался отшагнуть, но левый бок кольнуло, и он замер. Кровь отлила от головы.
Док стоял близко и свете мерцающей лампочки сверкнула сжатая в руке стеклянная розочка. Он нажал сильнее и с хрипотцой прошептал:
— Безболезненно умереть ты мог лишь вчера. Сегодня я тебя сам спасу.
***
В городе закрылись даже гипермаркеты. В телефоне больше не ловилось ни одной полосочки связи.
Зачем он хочет отыскать Иванова? Что ему скажет?
Донимающая, жужжащая мухой, прилипчивая и юркая мысль исчезла лишь, когда Леонид, он же Ленька, как ему нравилось теперь себя называть, снова пришел в больницу и остановился уже у знакомого кабинета. Разложившееся тело дока в искривленной позе с вытянутой вперед рукой указало ему путь.
Он обернулся и прочитал надпись на кабинете напротив. Отдел кадров. Отыскал личную карточку Иванова и улыбнулся. Адрес на той был вписан областной, а значит, появился шанс, что химик уехал именно туда.
Маленький, но этот шанс — Лёнькин. От и до.
Он подкинул тяжеленный рюкзак на плече и побрел дальше вдоль пустынной трасы.
Как он не отгонял банальную присказку, но та снова и снова крутилась на языке.
Потому что даже пятая попытка — не пытка.
***
TNM — система стадирования злокачественных новообразований в онкологии.
ПЭТ/КТ — метод диагностики онкологических заболеваний, выявления рецидивов и оценки эффективности лечения.
