Свет оплачивается в полночь
Очередным будним днём слесарь КИПиА Марк, в косухе и на велосипеде, миновал выцветший лозунг «Свет – народу!», который когда-то украшал бетонный забор с ромбиками.
Впереди виднелось КПП атомной электростанции. Ясное монотонное апрельское синее небо точно лежало на заборе, окантованном колючей проволокой.
Возле КПП стоял забрызганный грязью «каблук» «Почты России». Почтальон о чём-то упрашивал охранника в окошко и с отчаянием жестикулировал.
— Вот что за правила такие? — хрипел почтальон. — Делать мне нечего: в начале дня издыхаться ради двух конвертов! Нужны им письма, вот пусть сами и встречают! Сколько там до Администрации топать? Километр туда, километр обратно. Полчаса выброшенного времени! В самом деле, нет никакой возможности проехать?
— Проезд только для работников станции... — продолжал гнусавить охранник.
Марк остановился у шлагбаума. И приложил бейдж-карту к терминалу. Шлагбаум поднялся и через какое-то время опустился. Марк обернулся к почтальону. Это был лысый мужик, который за неопрятностью скрывал выгорание, усталость и букет не признаваемых болячек.
Марк готовился сменить в этот день колеса на более надёжные, поэтому вернулся к будке. Он приподнял велосипед и поставил перед почтальоном.
— Дарю! — воскликнул Марк.
Прозвучало нелепо. Но в этом жесте он ощутил свободу или даже более сладкое чувство: предвкушение свободы.
— Ты, чё, охренел?!
— С сегодняшнего дня он мне без надобности будет. Так что путь стоит здесь на КПП, когда понадобится. Так сказать, транспорт внутреннего пользования для почтовых дел. Это раньше, почему вы..? Велосипеда у вас не было...
Марк, не дожидаясь ответа почтальона, отпустил велосипед (тот начал заваливаться на мужчину), затем развернулся и направился к рабочему корпусу.
В предвкушении скорого воплощения мечты, Марк шагал легко и даже с воодушевлением.
* * *
Легко и даже с воодушевлением Катя, стройная в белой, просвечивающей блузе на выпуск, в чёрной юбке с разрезом с боку, шла сквозь неровный строй рабочих станции, которые столпились у бухгалтерии.
— А вот и она! Отрада наша и надежда!
— Краса для глаз, и запах денег!
Девушка улыбалась всем, но никому конкретно, пока среди рабочих не заметила Марка. Её улыбка стала приветливее и шире, глаза оживились. Стремительно, не теряя офисной грации, она подошла к возлюбленному.
Она нежно, мимолётно коснулась его сухой руки, затем остановилась, резко обернулась. Катя сощурила глаза, как лисица, точно ей пришла занимательная идея, затем сжала руку Марка и потащила его за собой к двери.
— Какая боль! Катюха любит клоунаду!
— А велосипедным байкерам везёт!
Марк навалился локтями на стол-стойку и со страстью смотрел, как Катя, что заняла рабочее место на низеньком вращающемся стуле, смачивала пальчик на влажной поролоновой подушечке и перебирала зарплатные квиточки в поисках нужного.
— Вот!
Она вытянула квиточек из пачки и положила перед Марком. Марк распрямил ладонь и потянул было листок на себя, но Катя накрыла его руки своими, теплыми, ласковыми.
— А волшебное слово?
— Пообедаем?
Она не спешила убирать руки и чуть склонила голову на бок.
— А вы, Марк Антонович, кажется, все волшебные слова знаете?
— Только те, что освещают твой путь.
Катя холодно пуфнула и махнула рукой. Она ожидала чего-то более бунтарского от своего парня. Пафосную, розово-сопливую ерунду любой может сказать! Но не обиделась, все-таки это было сказано ей.
— Всё, ушёл отсюда, — собравшись и поправив блузку, сухо сказала она. — Другие тоже хотят квиточки... До обеда.
Марк подмигнул ей и, довольный, вышел.
* * *
Как счастливая девочка, Катя воровала еду из тарелки Марка.
— У тебя хорошее настроение, — заметил он с улыбкой.
Катя чуть нахмурила лоб, от чего лицо стало детским.
— Ты собираешься его испортить? Не позволю.
— И в мыслях не было. Просто я сам хотел тебе его поднять.
Катя застыла на пару секунд. Глаза девушки задвигались оживленно, она точно сканировала Марка, пытаясь понять по лицу, мимике, что бы эта фраза значила.
И она решила.
— Это будет сюрприз?
— Ага.
— Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы.
— Ой, привираешь, ой, привираешь.
— Подловил... — широко, искренне улыбнулась Катя.
Она буквально засветилась от прилива скрытой или запрятанной для таких моментов энергии, а может, это солнце отразилось от фрамуги окна, только что приподнятой официантом.
— Когда?
— Кать, ты издеваешься? Какой же это тогда будет сюрприз?
Она пригрозила вилкой:
— Не позднее завтра, понял?
— Если успею обернуться до конца обеда.
Катя взяла тарелку Марка, свалила пюре, котлету и остатки салата из кальмара на свою, а затем подложила её под низ. Убрав приборы по обе стороны от тарелки, Катя молча, лишь тремя резкими взмахами сомкнутых пальцев попросила Марка поскорее убраться.
— Прогоняешь?
— Я. Жду. Сюрприз.
Катя заметила синий блеск пришедшего уведомления на телефон. Она взяла его в руку и перевернула экраном к себе.
— Мама звонит. Всё, ушёл отсюда.
Марк встал, взял тяжелую кожаную куртку со спинки стула и махом набросил. В косухе он чувствовал себя выше, сильнее, свободнее.
— Я взрослая девочка и всё помню, не нужно мне напоминать это каждый раз, мама... — успел он подслушать.
Когда Марк вышел из кафе-столовой, то направился вниз по улице. Заглянул в большие окна: Катя оживленно разговаривала по телефону. Она по-прежнему была счастлива. Счастлив будет и он, когда юношеская мечта исполнится.
Он ещё раз посмотрел на Катю, теперь как на жену, но тут же отбросил эту мысль. Не для того, он вырвался из родительских оков, из родного города, чтобы окончить жизнь как отец!
И прибавил в шаге.
* * *
К концу обеденного перерыва Марк подъехал на КПП на грозном, классического вида мотоцикле с вынесенной вперёд вилкой. Он проехал сначала мимо, вернулся и встал на холостых у шлагбаума, стараясь впечатлить охранника. Но тот нервно тыкал пальцами в телефон, и не обращал на мотоциклиста внимания.
Марк хмыкнул в шлем, приложил бейдж-карту к терминалу и поехал на парковку, тревожа необычную тишину станции басовым рокотом мотоциклетного двигателя.
Оставив мотоцикл на парковочном месте, где раньше он ставил велосипед, Марк с новым рюкзаком и оранжевым шлемом на локте вошёл в здание.
Люди не обращали на него внимания, уткнувшись в телефоны. Они переговаривались между собой, показывали что-то друг другу, перебирали настройки. У кого-то играла салонная музыка ожидания на линии поддержки.
Едва мелькнул в одном из коридоров короткий хвостик сисадмина, люди превратились в толпу и последовали за ним.
— Как вам мой шлем? — спросил Марк.
В раздевалке он увидел ту же картину. Марка раздражало то, что люди совершенно не хотели комментировать его вид, его шлем, его новый мотоцикл, его новую свободную жизнь.
Он одёрнул коллегу за плечо.
— Да что случилось-то?
Тот поднял взгляд от экрана.
— Хрень какая-то. Пришло уведомление. Всем, но разные. Приложение какое-то установилось. Кнопки удаления нет. Кажется, нас взломали. Все решают эту проблему. Сверху назначили премию за это. А тебе, что, не приходило?
Марк вынул из кармана телефон. Одно непрочитанное сообщение.
«Если хотите жить, то перестаньте бунтовать. Ваш долг на следующий день: поступить как среднестатистический человек. Не оплачен. Завтра в полночь вы умрёте».
Марк удалил уведомление. Нашёл иконку приложения и надавил, чтобы вылезло дополнительное меню.«О приложении. Поделиться. Изменить». Пункта «Удалить» действительно не было.
— Да бред же! Шутка какая-то. Если наши айтишники не разберутся, передадут куда следует. Чего волноваться?
— Шутка – не шутка, — сказал коллега, — но шороху навели тут знатно. Это для нас – ерунда, но если хакнули станцию, может случиться всё что угодно.
— Да какой прок от того, что взломали телефоны слесарей? Вот операторов – это ещё можно понять. Мы-то чем сдались? Какая-то не целевая атака, не кажется?
— А если это только маскировка?
— Вот пусть и волнуются те, кому важно. Забей.
* * *
К вечеру после рабочей смены, Марк караулил Катю у администрации, он важно и статно восседал на мотоцикле. Один шлем он держал на руле, другой – оранжевый – положил на бензобак.
За последние рабочие часы ничего с приложением не изменилось. Кому-то пришло уведомление о том, что долг оплачен, выставлено новое задание. Значит, это надолго. Узнали, что приложение установилось куда большему числу людей: в разных городах, разных профессий, разных операторов. Кто-то пересказывал новости по федеральным каналам: всем на свете пришло уведомление. Но авторов, цель и требования никто не озвучивал, никто не брал на себя ответственность.
Все это казалось Марку далеким от реальности. Массовым помешательством. «А если нет телефона?.. Телеграммы и заказные письма будут рассылать?..»
Поэтому он решил, что чем меньше на это обращать внимания, тем здоровее будет.
Катя вышла из здания. Она прошла три метра от двери, пока не осознала, что байкер у входа – её парень. Остановилась, присела, встала, подбежала и, как опытная наездница, вскочила в седло. Катя обняла Марка, прижалась и вдохнула бензиново-масляный аромат его кожаной куртки, новый для неё запах.
— Держи, — передал он шлем.
— Как крутой! — растянула она.
— Ты – права, — пропел в ответ Марк в стиле группы Чиж.
Катя сильнее вжалась в спину парня.
— Слушай, а тебе пришло уведомление, да? — сменила она тему. — Что там было?
— Перестать бунтовать... Черта-с два! Я только стал свободен и начал жить! А тебе, что?
— Мне нужно выбрать знакомого человека, чтобы его забыть. Ерунда какая-то! Всегда же можно познакомиться заново.
— Вот именно! Я и говорю, бред какой-то. Кто-то знатно пошутил, анонимусы или... кто там ещё есть. Не волнуйся.
— А я и не волнуюсь. Стой, а почему ты себе оранжевый шлем взял, а мне достался чёрный? Давай меняться!
— Неа, оранжевый – теперь мой любимый цвет. Как и ты – тоже свет мой и отрада.
Она нежно стукнула его кулачками в спину.
— Вот поэтому он должен быть на мне!
Марк подумал о сексе и самодовольно улыбнулся.
* * *
Двор дома Кати встречал их тишиной и нелюдимостью. Свет от фары разрубал тревожный полумрак. Видимо, многие не отрывались от новостных лент и даже детей затащили в дом от греха подальше.
Марк остановился у подъезда. Катя слезла с мотоцикла, передала шлем, который Марк сразу спрятал в рюкзак.
Она немного помялась, переступая с ноги на ногу.
— Зайдешь? — инициативно спросила Катя и расправила волосы.
Он посмотрел на окна четвертого этажа: горел свет.
— У тебя мать дома.
— Это нас никогда не останавливало.
— Хочу прокатиться. Новая же игрушка! Хочешь, переоденься и вместе махнём куда-нибудь?
— А как же сюрприз? В каком виде я буду?
— Сюрприз?
— Ну, да. Ты сказал, что сделаешь сюрприз. Я жду. Маме сказала, поэтому и она в ожидании.
— Вот же он! — Марк указал на мотоцикл. — Я купил себе мотоцикл! Всегда о таком мечтал.
— То есть, — перебила Катя. — Ты не собирался делать мне предложение?
— О чем ты? Мне нравятся наши отношения. Всё отлично же.
— Но ты должен был сделать мне предложение! Я надеялась! Я ждала!
— Не. Становиться серостью я пока не собираюсь. Точно не сейчас, когда я только обрёл свободу!
— Ну, ладно...
Катя отошла к подъезду. Развернулась.
— Забыть одного знакомого мне предлагают. Вот! Я хочу забыть тебя! Всё, ушёл отсюда.
И вошла в подъезд.
Из закрывающейся двери донёсся звуковой сигнал: ей пришло уведомление.
Марк выругался. Завел мотоцикл, глянул в окна четвертого этажа, на окна лестничных пролётов: поднимался тёмный силуэт.
«Всё бросить и бежать за ней? Не, успокоится, тогда всё и решим.»
Марк разгазовался и с рёвом выехал со двора.
Сначала он мчал по узким дорогам. Затем свернул на широкую улицу и встал в пробку.
«А с чего она вообще решила, что я должен сделать предложение?»
Марку посигналили, чтобы, как другие, пролез между машин, и он ответил жестом, что ему и так комфортно.
Справа показалась освещённая парковка перед парком. Хорошие асфальтированные дорожки для велосипедистов и бегунов петляли между деревьев и вокруг рыбацкого пруда.
Будь сзади Катя, он бы рванул туда, прокатил бы её до мангальных домиков и маленького пляжа. В тишине они бы посидели, посмотрели на воду и звезды, может, развели огонь в мангале, погрелись бы...
В одиночку это не так весело. И он остался в гудящей пробке.
На телефон пришло уведомление: «Если хотите жить, то перестаньте бунтовать. Ваш долг на следующий день: оплачен. Ваш долг на послезавтра: отказаться от пяти вещей, что приносят вам удовольствие. Не оплачен. Послезавтра в полночь вы умрете».
* * *
Утром следующего дня, когда Марк уже ставил мотоцикл на боковую подножку, его окликнул почтальон на велосипеде. Почтальон смотрелся неестественно, как советский Винни-Пух. И такой же радостный.
— Свет в каждый дом, да? — радостно махал он рукой.
Марк кивнул новому знакомому. Сегодня он бы хотел, чтобы опасения коллеги сбылись и станцию хакнули. Запустили бы процесс остановки, отправили бы всех в оплачиваемый отпуск до востребования. Тогда бы Марк забылся в компьютерных играх и выпивке или отправился на концерт.
В коридоре он увидел Катю. Волосы она уложила по-другому. Марк поздоровался и извинился, но Катя не узнала его, отшатнулась, будто никогда не была с ним знакома, и подобная выходка со стороны какого-то слесаря её возмутила. Сообщила, что пожалуется кадровикам.
— Да брось, Кать. Хватит кривляться. Я признаю свою вину. Хочешь...
Он бы продолжил, но зазвонил телефон – сестра. Марк отвернулся от Кати и поплёлся по коридору.
— Марк! Слава Богу, ты ответил!
— Что-то случилось?
— Ты далеко, вот что случилось!
— Ради этого я уехал. Что нужно?
— Мне страшно! — всхлипнула она после паузы. — Тебе же пришло уведомление?
— Всем пришло уведомление. Перестать бунтовать. Знакомо?
— Мне страшно не за тебя. Мне страшно за родителей. Им тоже что-то пришло, а ты далеко. В общем, я еду к ним. Хочешь, приезжай тоже.
— Мне четыре дня ехать. Нет.
Но сестра не услышала, она продолжала говорить:
— Не знаю даже, что самой делать. Мне нужно покалечить кошку. Вот как быть-то?
— Ты спрашиваешь совета у меня? Да у меня детство в штанах играет! — язвил он. — Да я никак не повзрослею! Ничего из меня толкового не выйдет! Так вот, умные и взрослые, разбирайтесь-ка сами!
Марк сбросил звонок. Он свободен от прежней жизни, от стремления семьи выковать из него «нормального» человека. Спустя минуту, когда немного успокоился, когда перестал гневаться из-за того, что Катя его не узнавала, он с досадой сплюнул на пол.
Сестра-то всегда была на его стороне. Зря он нагрубил...
— Ты мог бы хотя бы под стену харкать! — вставил мастер, человек закалённый и сухой, без следа жиринки в теле.
Марк махнул рукой.
— Ладно, — Мастер по-дружески обхватил его рукой за плечо. — Ввожу в курс дела. «Свет есть надежда». Пока станция работает, у людей есть свет. Логически выводим, что пока станция работает, у людей есть надежда. Улавливаешь?
— Пока нет.
— Насколько я знаю, автоматику эта компьютерная хрень не задела. Станция работает штатно. Но вот людей это задело. Некоторые выбыли. Семёнов и Коречников взяли отгулы. Своевременно подсуетились. Лавочка закрыта, это я тебе сейчас уже объявляю, — хлопнул он Марка по груди, — Петров, Негин и Доброходов просто не явились, не отвечают. Послал за ними транспорт, посмотрим. Негин, вроде трезвенник, чтобы в запой уйти...
— Это всё сейчас к чему?
— Возьмешь участок Коречникова.
— Откажусь. Не до этого сейчас.
— А это не вопрос. «Свет – народу». Пока его нет на работе, участок за тобой.
— А что тебе, Сан-Ваныч, пришло? Грузить работой?
— Это мне от начальства пришло, а то, что по этой теме – не скажу, сам разберусь.
* * *
Следующим утром он не вышел на работу, не разобрался.
День второго задания оказался самым тяжелым, пустынным и молчаливым. Одни в столовой и комнате отдыха щелкали пустые каналы телевидения. Другие крутили регуляторы радио в поисках работающей волны. Третьи бесцельно бродили по коридорам станции, пытаясь понять, кого нет, а кто остался. Четвёртые укутывались в пледы на рабочих местах, принимая новую жизнь и судьбу.
Остались те, кто в шутку ли, случайно ли, намеренно ли, но выполнил задание хакера. «И хакер ли это был?» В полночь люди умерли. На дорогах, в кроватях, у телевизора, за кухонным столом, в своих постелях, в рабочих местах, в прямом эфире, но умерли, разом.
Грустные и подавленные выжившие медленно и методично выносили трупы из зданий станции и складывали на парковке. Медпункты держали свободными.
И вот это у Марка не укладывалось в голове. «Если это хакер или даже группа, как они могли так всё обставить? Даже привиты не все. Разве что излучение телефонов – это правда. Но и они не у всех же есть.
Жаль, конечно, тех, кто не смог получить уведомление, кому не дали шанса».
Сначала Марк сделал обход, а потом стал помогать выносить тела. Встретил Катю. Она сидела на ступенях, рядом тлела сигарета, к которой лишь раз или два притронулась, и записывала что-то в новенькую пухлую тетрадь, обтянутую кожзамом. Ему показалось, что она его вспомнила, когда пристально рассматривала его работу, движения, но нет. Она просто размышляла, глядя перед собой, в пустоту, смотрела на всё, но ни на что конкретно.
И все-таки он подошел.
— Привет, Кать. Интересное решение.
Он кивнул на дневник.
Она посмотрела на Марка, оценила. Нежно, но холодно улыбнулась.
— Вы тот, кто вчера говорил, что мы знакомы. Я не знаю, почему я решила вас забыть, но, видимо, на то была веская причина.
— Мы немного друг друга не поняли, вот сгоряча всё и случилось...
— Теперь это не имеет значения. Вы мне не нравитесь.
— Меня, кстати, Марк зовут.
— Неинтересно.
Кате позвонили, и она спешно ответила.
— Мама, подожди, — сказала она в трубку, а потом Марку: — Вы так и будете уши греть? Или делами займетесь? Всё, уйдите отсюда.
Марк вздохнул и отошёл.
На велосипеде проезжал почтальон, что-то искал или хотел, спрашивал у людей, у Марка, потом уехал ни с чем.
* * *
Марк проснулся в раздевалке. Он спал здесь по три часа перед рассветом и дремал с пятнадцати до шестнадцати часов. На улицу не выходил, но видел в окно, что кто-то накрыл его мотоцикл брезентом. Странное решение незнакомого человека, но, видимо, так решило приложение.
Сеть и связь работали, но уже с перебоями.
На станции из трёх смен по двадцать человек в оперативной комнате осталось семь. На них держалась жизнь не только станции, но и всего города, всех оставшихся людей. Без начальства, без паники, без приказов они руководили той горсткой рабочих, кто оставался жив.
— Свет – народу. Пока работает станция, пока есть в домах свет, у людей есть смысл жить, — точно повторяли они слова мастера.
Будь это другое время, другая обстановка, эти слова воспринимались бы в шутку, но теперь, когда всё в мире держалось только на энтузиазме и приказах из приложения, советские лозунги – единственное, что вселяло надежду, держало трезвым.
Из слесарей КИПиА остался Марк и пара коллег. На шесть энергоблоков их не хватало, но никто уже ни с кем не разговаривал сутки, они просто не пересекались. Марку даже показалось, что язык онемел, а губы слиплись, так он хотел с кем-нибудь поговорить!
Закончив обход и передав с планшета показатели приборов, Марк присел у стены, отложил планшет в сторону. Закрыл глаза и просто слушал гудение станции, бульканье воды в воздушных карманах системы охлаждения, тарахтение кондиционеров. Марк поймал себя на том, что в этих звуках он обретает то спокойствие и даже радость, какую не давало ничто их его любимых дел, любимых вещей, а без Кати даже поездки на мотоцикле теряли смысл. Работа ради того, чтобы свет шёл в каждый дом – вот что его сейчас воодушевляло и заставляло забыть о том, что происходит в мире.
Так он врал себе.
На обеде звонила сестра.
— Марк... Марк, мама и папа умерли вчера. Я не могла позвонить раньше, больно. Прости, мне пришлось, я хотела жить... Ты знаешь, что мне нужно? Сказано, мне нужно оставить вину позади... Как?! Как Марк! Кошечка была только начало! Это больно, ужасно больно! Я причиняю вред, и всю эту боль я чувствую. Марк!.. Марк... Я люблю тебя. Ты остался у меня один. Когда-нибудь доберись до меня. Люблю тебя, мой маленький бунтарь. Прощай...
Разговор не получился. Он тоже перешёл в монолог, который ничем хорошим не завершился. Они друг друга услышали, но не поняли.
* * *
Утром шестого дня Марк закончил выполнять очередное задание из приложения.
Он осмотрел квартиру: мебель вынесена, украшений на стенах нет, занавесок нет, люстр нет, даже обои пришлось содрать ради того, чтобы удовлетворить требования. Серые стены и пустота, каждый шаг, каждый шорох стал отдаваться эхом.
Он перекрыл воду, выключил свет, закрыл входную дверь и сломал ключ. Обломки звонко упали на кафель. В электрощите Марк вынул предохранитель. Теперь в этой квартире, в этом маленьком доме света не будет.
Звякнул телефон.
«Если хотите жить, то перестаньте бунтовать. Ваш долг на текущий день: оплачен. Ваш долг на завтра: остановите электростанцию. Не оплачен. Завтра в полночь вы умрёте».
«Если станцию остановить, — пришла Марку мысль, — откуда людям брать энергию? Как тогда заряжать телефон? Как узнавать, что делать? Жить в слепую? Всем?»
* * *
Седьмым днём Марк возвращался на станцию, лавируя между оставленных машин, поваленных самокатов, открытых настежь баров, салонов, магазинов. Слишком мало людей, чтобы конкурировать за товары, чтобы воевать и охранять.
Одинокие люди, сломленные, горбатые, с затравленным взглядом разбредались по неотложным делам. Они, как и Марк, пользовались остатками цивилизации, по привычке, из-за удобства, из необходимости.
Каждый хотел жить, каждого держало на цепи приложение.
Он вошёл в один из супермаркетов по пути и набрал несколько пакетов еды. Пришло смс от сестры: «Жива». Марк улыбнулся.
Снова лозунг на заборе с колючей проволокой: «Свет – народу». Снова пустая будка КПП. Шлагбаум поднят. «Проходи, кто хочет», — но никому не хотелось.
Марк припарковался, прошёл до раздевалки.
Лишь глядя на косуху на вешалке в шкафчике до него дошло, что он третий день не снимал синий рабочий комбинезон. Закрывать шкафчик не стал. Среди рабочих никого не осталось.
Он взял планшет и попытался связаться с операторами.
— О, Марк, дорогой ты наш!
— Пакеты с едой я у двери оставил.
— Мы слышали. Когда ты уезжаешь, мы думаем, что, всё, с концами.
— Вы бы выходили, воздухом дышали, пока можете.
— Станция важней... Оплатил?
— Ага, ещё вчера, но вам это не понравится. Мой долг теперь: остановить станцию.
— Ясно...
— Как-то смиренно сказано.
— Ну, к тому всё идет, с нами или без нас. В общем, как решишь, дай нам знать.
И Марк продолжил обход, начатый затемно. Коридор за коридором. Манометр за манометром, датчик за датчиком, счётчик за счётчиком, один сварочный шов за другим, кран за краном, вентиль за вентилем. Блок за блоком. Прошёлся с эхом даже по реакторным залам, чтобы операторы убедились в работоспособности камер видеонаблюдения.
К сумеркам он забрёл в столовую и один за столиком выпил кофе, энергетик и заел это холодной перловкой с тушёнкой из банки.
После он поднялся на крышу, откуда смотрел, как в далеких домах загораются оранжевые огоньки света. Люди ещё живы. Немного их, но живые. Марку не хотелось думать над тем, сколько же окон потухнут к полуночи.
Он вдохнул свежий апрельский воздух и решил, что свет по-прежнему должен идти в каждый дом. Кто он такой, чтобы забирать у людей надежду? Мастер и операторы всё-таки правы: станция важней.
— Марк?
— «Свет – народу», да?..
— Ясно... Ну, пока живы, не забудем, как говорится. Прощай, Марк, живи свой день.
* * *
В магазине он захватил бутылку хорошего солодового виски, сладостей, любимые Катины крупные маршмеллоу, и поехал по улицам. Марк не знал, смотрят ли на него люди, какие чувства низкочастотный рёв его двигателя вызывает у людей: он тревожил, нервировал, раздражал или радовал, вселял надежду...
«Не в этот вечер задумываться о том, что думают о тебе люди».
Сумерки становились синее и темнее. Марк выключил двигатель и накатом зарулил во двор Катиного дома.
В окнах четвертого этажа горел свет. У подъезда невинная, точно ребёнок, девушка, наивно и просто сидела на оградке клумбы. В халатике на белую с синевой ночнушку она походила на призрак.
Девушка резко встала и догнала мужчину, едва ли старше Марка, переговорила, взяла за руку и повела в подъезд. И мужчина ухмылялся, и сама Катя была довольна.
«Ну, хоть жива», — просопел Марк в шлем.
Он включил двигатель, злостно погазовал и рванул со двора.
...И не увидел он, как девушка обернулась на знакомый, резкий и притягательный звук.
* * *
Одинокая фара освещала оранжевым серый асфальт. Слишком мало по нему теперь ездят. Он загрубел, где-то треснул и стал расходиться крошечными каньонами.
Марк гнал по широким улицам, ощущая, как поток воздуха теребил штанины, проскальзывал между воротом кожаной куртки и шлемом и хватал холодом за горло.
Это ли свобода, о которой он мечтал?
Ряды домов оборвались. Лесопарк встречал темнотой. Пустая безлюдная парковка, чёрные порталы в зачарованный мир.
Марк притормозил и даже поставил мотоцикл на подножку.
Умереть в пути, как свободный человек, как байкер, отдавшись дороге? Или провести вечер у мангала, у пруда, под звёздами?
Трасса зажглась гирляндой фонарей. Некоторые вспыхнули, заискрились и погасли, но всё-таки главная дорога города осветилась.
Пришло смс от операторов станции: «Нравится? Свет – народу!».
Марк посмотрел вперёд, обернулся назад. Дорога заканчивалась тьмой, несмотря на фонари.
Он убрал подножку и рванул в парк. Не должны они решать, что ему делать и куда ехать, не должно и какое-то приложение. Он сам решит!
Сначала Марк ехал по дорожкам вокруг пруда осторожно, затем быстрее, агрессивнее входя в повороты. Кружил и кружил, разрывая парк рёвом мотоцикла. Наконец, он закрыл глаза, выкрутил ручку газа и отдался чувству, которое называл свободой.
Свобода пришла быстро и шаблонно: с ударом, лязгом, болью, ощущением полёта и холодной тьмы, что сковывает и тянет на дно.
* * *
Марка вытащили на берег и открыли визор шлема.
Мотоцикл тарахтел и слепил оранжевой фарой.
— Романтик хренов! — хрипел почтальон с одышкой. — Не тот у тебя мотоцикл. И место неправильное. Спортивный байк нужно было брать. На трассе они это делают. На трассе. А ты, придурок, не смог ни разбиться толком, ни утопнуть, и рыбу мне всю распугал!
Марк лишь рассмеялся. Он расслабился и лежал, мокрый, и довольный. Раздышался, присел, достал бутылку виски и предложил почтальону.
— Не, последнюю рыбалку этим не искупишь.
— Ну, за встречу, — сказал Марк.
Они выпили, и Марк спросил о том, что сам почтальон забыл здесь, в парке, на тёмном пруду. Не просто же он рыбу пришёл ловить, да?
— Сраное приложение. Я издохся выполнять эти поручения. Спаси одного, спаси трёх, спаси десятерых. Где ж их искать-то бедовых людей? Сегодня плюнул и пошёл на рыбалку. Давно не ловил, а когда-то любил это дело...
Почтальон рассказал, что в какой-то момент жизни понял, что делает не то, что должен. Не идёт жизнь, тянется. Вроде бы что-то получается, а потом огляделся и оказался на два шага позади. Люди обгоняют, выслуживаются, богатеют, оскотиниваются. А он отстаёт. Нашёл причину: мягкость. И стал жёстким. Сегодня пришло осознание, каким скотиной стал.
— До сих пор вспоминаю. Вот на каких чертей ты мне велосипед отдал? А потому что не жалко было. Сделал доброе дело, и ведь ничего не попросил взамен. Я даже рассердился, знаешь? А потом... тем же днём, гляжу, мальчонку собака тащит. А тот бежит, едва не спотыкается. Промелькнула мысль, дай, остановлю, а потом ещё одна мысль: да куда мне? Что мне это даст? И не окликнул, а пацана машина сбила. Прямо на моих глазах! Представляешь. Вот помог бы, искренне без задней мысли. Но нет, не помог, скотинился.
— А ты, — Почтальон хлопнул его по спине и продолжил: — нет. Велосипед отдал. Бескорыстно... А потом приложение это. И ведь говорит о том же: хотите признания, спасите человека. Думаю, появись оно на часик раньше! Вот я бы... А-ах... И вот что я понял. Я понял, что ты мне тогда сказал. Это раньше, почему я злой был... Это из Простоквашино! Печкин! Почтальон! ...Поэтому я ещё жив. До последнего старался: спасал, помогал, вытаскивал...
— Не смог?
— Уж больно невыполнимое задание дали... Думаю, дай хоть умру на рыбалке. Любил ведь это дело. Да всё некогда было.
Раздался неприятный звук уведомления.
— О, это мне, — сообщил почтальон. — Меня, кстати, Федором зовут.
— Марк.
Пожали они руки.
Почтальон взял телефон и по-дружески, даже по-старчески озвучил текст: «Долг оплачен полностью. Теперь рядом с вами люди, которые искренне признательны вам. Живите с этим».
— Это что ещё за хрень? Где приложение? Я, что, не умру?
Марк улыбнулся.
— Рыбалка, мой друг.
— Не-не-не, не в этом дело.
Почтальон вскочил легко и стал осматриваться, вспоминать.
— Так, — продолжил он. — Я отказался от задания. Пошёл на рыбалку. Вытащил тебя, придурка. Мы выпили. Разговорились...
Он уставился на Марка и указал на него пальцем.
— Спас тебя! Без задней мысли, потому что так было правильно. Я не искал выгоды и признания. Вот же ж сучье приложение!
— То есть, — размышлял Марк. — Ты нашел причину, почему был бухтящей и вечно недовольной скотиной, разобрался в себе. И остаёшься жить?
— В общих чертах.
— Дашь телефон?
Марк вынул из кармана свой, мокрый, и быстро, пока влага не добралась до важных систем, пока был какой-то заряд, открыл смс сестры и продиктовал номер почтальону. И телефон отключился.
— Девушке?
— Сестре... Привет, — Она взяла трубку. — Это Марк. Уверен, ты уже ждёшь конца. Скажи, что точно сказано в задании?
Она шептала медленно, точно через боль:
— Если хотите жить, оставьте вину позади...
— Вину! Таня, теперь внимательно меня послушай. Молчи. Я знаю, в чем ты себя винишь. Запомни и прими: ты не виновата. Когда ты бежала из дома, я и поплёлся за тобой – это был мой выбор. Прости меня. И когда ты вернулась, я обозлился: ты повзрослела, но я этого не понимал до этих пор. Думаешь, что предала меня, нет. Ты не предавала ни меня, ни родителей. Думаешь, что должна быть мне опекой. Нет, я вырос, меня нужно отпустить. Вычеркни меня из жизни ...и живи, сестра!
Марк повесил трубку и вернул телефон почтальону.
— Думаешь, сработает?
— Не знаю.
— И что теперь?
Марк глотнул виски, глянул на мотоцикл. Вилка погнута, подножки смяты и оторваны, рычаги тормоза и сцепления искривлены. Вздохнул и покачал головой.
Почтальон коснулся плеча Марка и указал в ту сторону, куда едва попадал свет мотоциклетной фары, туда, где в синеве отблёскивал металл.
— Дарю! — хрипло воскликнул почтальон.
* * *
Марк бешено крутил педали, через боль в мышцах, наперегонки со временем. Хорошо, что операторы подсветили дорогу.
Он въехал во двор Катиного дома, на скорости спрыгнул с велосипеда и несколько метров просто бежал навстречу девушке.
Катя, в том же халатике поверх ночнушки, сидела на оградке клумбы и под оранжевым светом, падающим из подъездных окон, просто рыдала над раскрытым дневником. Между раскрытых страниц лежал телефон и освещал синим её лицо снизу.
— Катя!
— Это вы! Я вас знаю. Я хочу вас забыть! Забыть! Я выбираю вас забыть!.. Почему не работает! Почему?
Он присел напротив.
— Ты должна отпустить самое ценное.
— Но если не мне, — не слушала его Катя. — тогда поднимитесь, помогите маме. Переспите с ней! Для задания. Вы успеете до полуночи. Спасите тогда маму!
— Катя!
Марк встал и поднял девушку на ноги, отшвырнул дневник. Она попыталась вырваться, потянулась за дневником, но Марк хлестнул ей по лицу.
— Я видел спасение. Человек отпустил то, за что цеплялся. Он будет жить. Я видел его уведомление. Катя! Я пришёл спасти тебя. Скажи, какое самое ценное воспоминание в твоей жизни. Скажи сейчас. Не думай.
— Мама, конечно.
— Скажи, что хочешь её забыть.
— Нет! Я помню, как бабушка её забыла, узнавала только меня! Я видела, как ей было больно! Больно, что родная мама не узнает тебя. Я не могу так поступить с ней! Только не я! Она не переживет!
— Знаешь, когда мы были знакомы, хорошо знакомы, ты сказала: «ерунда какая-то, всегда ведь можно познакомиться заново». Ты сможешь познакомиться с ней заново, как познакомилась со мной.
— Я даже не знаю вашего имени. Мы, правда, были знакомы?
Марк ослабил хватку и кивнул. Катя прижалась к нему. Бензиново-масляный запах, а под ним теплый аромат чего-то родного и давно забытого.
Катя отошла на шаг, утерла нос, глаза.
— Я. Хочу. Забыть. Маму.
И снова разрыдалась.
В кустах, куда упал дневник, телефон просигналил о полученном уведомлении. Марк подошел и поднял дневник с вложенным в него телефоном. Передал его Кате. Девушка нежно коснулась сухой руки Марка. Не в силах сдержать себя, она сжала ее, крепко.
— Я помню эти ощущения! Помню! Как тебя зовут?
— Марк.
Она схватила телефон. «Долг оплачен полностью. Теперь вы знаете, что истинные отношения строятся на доверии. Живите с этим».
— Я буду жить!
— Есть ещё одно незаконченное дело. Ты не помнишь, но тебе понравится.
Она кивнула и села перелистывать дневник, те записи, что сделала за эти дни о людях, лицах, привычках, связях. Но быстро поняла, что это грустно и болезненно.
Она просто счастлива. И отдала дневник Марку.
* * *
Марк поднялся на четвертый этаж. Вошёл в открытую дверь.
Его встретила взлохмаченная, истощённая, измученная женщина в желтых трусиках. От неё шел горячий пар, точно недавно вышла из ванной. Она заметила Марка и начала накрывать разложенный диван несвежей простынкой.
— О, моя девочка нашла! Вот умничка... На диване, на столе или стуле? Давайте это сделаем по-быстрому, чтобы я смогла позаботиться о девочке. Пожалуйста.
— Я не буду с вами спать.
— Умоляю! До полуночи не так много времени! Это ради дочери. Я смогу уговорить её забыть всех, только бы она жила, и я должна жить, чтобы Катенька не переживала! Переспите со мной.
— Нет.
— Да трахни меня, наконец! Умоляю!
Она прильнула, стала тереться об него, запускать руки в штаны. Марк отшвырнул её на диван.
— Во что вы себя превратили? Какая мать просит дочь привести ей мужика для потрахушек прямо с улицы, прямо в дом? Какая, к чертям, мать?!
— Мерзко, да? А ты на что пошёл, чтобы жить?
— А вам самой не мерзко? Вы даже не пытаетесь торговаться.
— Это ради Катеньки!
— Это утешение. Это ложь. Вы врёте себе. Вы не можете отпустить, потому что боитесь. Но она уже вас забыла. И будет жить. Вопрос: готовы ли вы пойти на то, что я скажу, ради жизни?
— Ради Катеньки на всё!
— Не ради неё, ради вас самой.
Женщина задумалась.
— Думаю, да... — ответила она с недоверием.
— Откажитесь от дочери. Опустите её.
— А кто тогда о ней позаботится?
— Я.
Женщина нащупала плед и стала его натягивать на тело, прикрываясь.
— Вам нравится секс? — спросил Марк. — Не этот животный, вынужденный, низкий, по указке приложения?
Женщина закивала.
— Готовы ли вы искать то, с кем хотите провести остаток жизни?
— Когда-то был такой, уехал... Но да, готова.
— Готовы ли вы стать Кате подругой, а не матерью?
— Я всегда была...
Марк покачал головой.
— Вы всегда были ей матерью. Нужно стать просто подругой.
Женщина потянулась вперед и закрыла лицо ладонями, скрывая тихий плач.
— Хорошо. Одевайтесь и спускайтесь вниз. Я вас познакомлю.
На телефон женщине пришло уведомление: «Долг полностью оплачен. Теперь вы знаете свою цену как женщины и как матери. Живите с этим».
* * *
Во двор заехал синий седан «Почты России». Уже спустилась Катина мама, и Марк их знакомил.
— А это Федор, почтальон. Это его нужно благодарить за спасение.
— Да брось ты... Кстати, сестра твоя звонила, просила передать, что ты навсегда останешься её маленьким бунтарем. Она справилась.
Марк подошёл и пожал почтальону руку. Потом спросил:
— А это где взял и для чего?
— Служебный транспорт внутреннего пользования. — Почтальон хлопнул ладонью по кузову. — Почты нет, нонче все до жути боятся уведомлений. Надо это исправлять. Влезут все. А ты, разобрался с новой семьёй?
— Семьёй? — спросила Катя.
— Я решил сделать тебе предложение, но после полуночи, чтобы не расстраивать, вдруг жених твой помрет. Это был сюрприз.
Катя обняла Марка, крепко, целуя каждое свободное место, запоминания каждую его складочку.
— Не задуши нашего героя, девочка! Ему ещё мир спасать.
— С чего начнем?
— Раз ты телефон залил водой и он отрубился, то до полуночи успеешь ты спасти только станцию. А там посмотрим. Свет в каждый дом, да?
Марк улыбнулся.
— Свет – народу.
