Интервью за закрытой дверью

Большинство сказало бы, что отороченное перьями шелковое платье в пол — это чересчур для интервью, но только не Агнесса.

Платье она надела ещё час назад и теперь красилась, оперевшись локтями на туалетный столик так, чтобы не задеть свечи. Перья на рукавах щекотали щеки, и Агнесса дула на них снова и снова, то жмурясь от смеха, то настороженно поглядывая на дрожащие на стене тени от пламени.

Брови сразу вышли идеальными, как и всегда, а вот со стрелками пришлось повозиться. Она обвела губы карандашом, коричнево-бордовым, в тон платью, а потом, пару секунд подумав, закрасила их полностью. Так помада будет держаться дольше. Как-никак, говорить придётся долго.

Агнесса улыбнулась, довольная своим отражением, взяла флакон духов и несколько раз прыснула их на шею, волосы и запястья.

Без четверти восемь Агнесса схватила с серебряного подноса серьги. Одновременно пытаясь нашарить ногами туфли под туалетным столиком, она вставила серьги в мочки и ещё раз глянула на тени на стене.

Ровно в восемь она уже была в своей гостиной. Сидела в кресле напротив интервьюерши, прямая, строгая и немного надменная, совсем не такая, какой была на самом деле, а такая, какой хотела казаться.

— А вы пунктуальны! Не думала, что когда-нибудь скажу такое актрисе, — усмехнулась интервьюерша. Голос у неё был низкий, вкрадчивый, будто она пришла не выведывать чужие тайны, а собиралась раскрыть свои собственные.

— Как видите, есть исключения, — холодно улыбнувшись, сказала Агнесса.

— Вижу, вижу! Вы исключительная женщина, Агнесса. Поэтому ваши поклонники жаждут узнать о вас что-нибудь этакое, что-нибудь, о чём вы ещё никому не рассказывали. Я не хочу задавать обычные вопросы о театре, о ролях, я хочу получить что-нибудь особенное, что-нибудь горячее…Что это? — интервьюерша резко повернула голову к окну и прислушалась. — Скрежет. Слышите?

— Вьюга. В утренних новостях предупреждали.

— Точно, — облегчённо выдохнула интервьюерша и закинула ногу на ногу. — Знаете, у вас и в квартире исключительная обстановка. Исключительный вкус! Чего стоят одни деревянные панели и эти изумрудные обои! Это ткань или бумага?

— Шёлк. Это изумрудный китайский шёлк, — Агнесса снова улыбнулась лишь уголками губ, убрала ногу с ноги и сделала вид, что расправляет складки на подоле платья. Ей льстило, что интервьюерша отметила её вкус, но показывать это она не намеревалась.

Тяжёлые бархатные занавески колыхнулись, словно от порыва ветра, и с улицы послышался тоскливый вой. «Опять забыла закрыть форточку», подумала Агнесса и поёжилась от холода, хотя в гостиной было тепло.

— Соседи держат двух овчарок. Терпеть не могу собак! Вот вам и кое-что этакое — то, чего никто обо мне не знает, — сказал она. — Мне было шесть…мама отправила за продуктами в магазин…кажется за тушёнкой и макаронами, когда на меня напал соседский пёс, дворняга. Повалил на землю. Я от ужаса и пискнуть не смела. Помню его раскрытую пасть, помню коричневую пену на морде, помню вонь. А вот как его оттаскивали — не помню. Мама говорила, что прибежал папа с кухонным ножом и всадил псу в бок.

Интервьюерша вцепилась в ручки кресла и подалась вперёд, чтобы не пропустить ни единого слова.

— И что же стало с псом?

— Помер.

— Но…он укусил вас?

— Не успел. Даже царапины не осталось. Ни одной, — Агнесса приложила тыльную сторону ладони к щеке. Ей повезло, бешеная тварь не успела её укусить, не оставила ни единой царапины. Не испортила её красоту. — Не желаете чаю?

— Конечно-о-о, — удивлённо протянула интервьюерша и привстала. — Вам помочь?

— Нет-нет, что вы. Вы же моя гостья, — остановила её Агнесса и, гордо подняв голову, направилась на кухню.

Осторожно, чтобы не разбить, она достала с верхней полки кухонного шкафа два фарфоровых блюдца и две чашечки такой тонкой работы, что, если посмотреть сквозь них на свет, они просвечивали, словно крылышки бабочки на солнце. Открыла, не глядя, одну из жестяных банок с чаем, сыпанула в заварочный чайник и залила кипятком.

Чай и конфеты Агнессе дарил поклонник. Кажется, он приметил её ещё на премьере «Ромео и Джульетты», и с тех пор оставлял подарки под дверью в плетеной корзине, перевязанной красным бантом. Агнессу немного беспокоило, что он знает её адрес, но поклонник никак не докучал, а подарки она всегда любила, даже такие незначительные.

По кухне разлился тёплый аромат чабреца. Агнесса вдохнула полной грудью и прикрыла глаза. На секунду ей захотелось остаться одной, снять узкие туфли и растянуться на кровати, но интервью были частью работы, а от работы она никогда не отлынивала. Агнесса составила чашки и чайник на поднос, выложила горкой маленькие аккуратные сэндвичи с огурцами — рецепт она подсмотрела во время гастролей в Лондоне, и, стараясь не запнуться на каблуках, понесла его в гостиную.

Агнесса наклонилась над круглым столиком между их кресел, чувствуя, как дрожат руки от тяжести, но интервьюерша тут же привстала и ухватилась за поднос, чтобы помочь.

— Ничего, ничего, я сама! — рассмеялась Агнесса на этот раз искренне, уже не сдерживаясь.

Интервьюерша улыбнулась в ответ и села. Тут же в углу что-то зашебуршало и пискнуло.

— Морковка? — позвала Агнесса, и ей на колени запрыгнула рыжая кошка. Морковка встала на задние лапки, а передние поставила на плечи хозяйке. Боднула головой в щёку.

— Глупышка, помаду смажешь! — снова рассмеялась Агнесса, но всё же поцеловала Морковку в мягкую макушку, подхватила под пузо и аккуратно поставила на пол.

Кошка потёрлась о её ногу, обиженно мяукнула и, подняв пушистый хвост, направилась обратно в свой угол.

Интервьюерша опять повернулась к занавешенному окну. Прислушалась. Посмотрела на Агнессу. Лицо её на секунду скривилось, она испуганно открыла рот и зажмурилась.

— Выпьем ещё чая! — радостно объявила Агнесса.

— С удовольствием, — вторила ей интервьюерша, отпила глоток и снова скривилась. — И всё-таки я не могу не задать ни одного вопроса о вашей работе. — Я слышала, на вашем последнем спектакле что-то случилось. Можете рассказать? Кстати, кого вы играли?

Вой за окном перешёл в визг и резко оборвался на самой высокой ноте. Вопрос показался Агнессе не уместным, но она всё же решила ответить:

— Помню, погас свет. Прибежал Мишка — наш чернорабочий, сказал, пробки выбило. Погас свет. Крики помню, — Агнесса дёрнула серёжку и тут же поморщилась от боли в мочке. — Разве я играла? Уже нет. Я сидела в зале? И ещё окна эти. Иногда я вижу их. Вы чувствуете? Этот запах? Они ждут, чтобы снова заговорить.

Интервьерша передёрнула плечами:

— Я слышала, что на вашем последнем спектакле что-то случилось. Можете рассказать?

— Они уехали, давно уехали. У меня их двое. Оба мальчики. Хоть и паршивая погода. Иногда хочется сменить обстановку, не находите? Может быть, ещё чаю или сэндвичей?

Покачав головой, интервьюерша потянулась к сэндвичу:

— Спасибо, но в последнее время я совсем мало ем — слежу за фигурой. Кусок в горло не лезет.

— Тогда отнесу их обратно на кухню, освобожу стол, — понимающе кивнула Агнесса.

***

— Глянь-ка! — Хромой несколько раз дёрнул ручку двери. — Заперто. Кажись, голоса слышу. Район богатый, может, хоть в этой хате кто живой остался?

Рыжая со злостью пнула валяющуюся под дверью полусгнившую корзину с красным замызганным бантом и ткнула пальцем куда-то в бок. — Живой остался, ну конечно. Не чувствуешь вонь, что ли? И на плитке, неужели кро-о-овь? — Издевательски кривясь, сказала она и заглянула за угол. — Так и думала. Тварь. Дохлая.

Устало вздохнув, Хромой отпустил ручку и тоже глянул за угол, в соседний коридор, где было ещё несколько квартир. На полу, распластав руки и ноги, в луже застывшей крови, действительно лежал заражённый, а рядом с ним поблёскивал кухонный нож с пластиковой синей рукоятью. Судя по запаху, да и по внешнему виду, лежал заражённый там уже прилично.

Голова его вывернулась под неестественным углом, на тонких губах засохла коричневая пена, а окостеневшие пальцы скривились, словно это были и не руки вовсе, а птичьи лапы.

Человеческого в заражённых осталось совсем мало, но Хромой так и не смог заставить себя называть их тварями. Даже про себя.

— Пальцы чистые, рот тоже. Не успел ни укусить, ни оцарапать, — облегченно выдохнул Хромой. — Его это кровь, овечья твоя башка! Или ты думаешь, ещё парочка заражённых забралась в хату и сами закрыли за собой замок? А теперь завтракают и беседы ведут? Замочили его, не видишь что ли! Он туда в коридор отполз, там и подох.

Рыжая поджала губы и ничего не ответила.

— То-то же! — назидательно подняв палец, сказал Хромой и прислонился ухом к двери. — Две бабы, кажись. Одна постарше, вторая помладше.

— Может, еще расскажешь, какие на ком трусы надеты? Не должно быть в этом квартале живых, говорю же!

С улицы донёсся вой, и тут же где-то вдалеке завыла сирена.

— Опять зачистка. Как бы и нас заодно не подзачистили. Давай-ка поторапливаться, — нахмурился Хромой.

Рыжая недовольно покачала головой, но приложила ухо к двери и прислушалась.

— И правда голоса, — В тусклом утреннем свете блеснула отмычка. Рыжая ловко сунула её в замок и заворочала из стороны в сторону. — Квартиры тут хоть и жирные, но типовые. Я такие уже откупоривала. — Затараторила она, понизив тон. — А значит, кухня должна быть сразу направо. Попробуем тихонько. Если тихонько не получится — насрать. Жрать хочу!

Замок глухо щёлкнул, и, взявшись за ручку, Рыжая медленно опустила её вниз и потянула на себя.

Приложив палец к губам, она округлила глаза, и кивком велела Хромому пройти вперёд. Хромой кивнул в ответ, закатал рукава клетчатой рубашки и привычным движением вытащил из-за пояса джинс пистолет. Нога ныла, как и всегда по весне, но он лишь сжал зубы и шагнул вперёд.

Вскрывали квартиры они ещё до начала того, что правительство дипломатично назвало «биологически нестабильной ситуацией», но лишь в отсутствие хозяев или на крайний случай ночью, пока все спали. Теперь же церемонничать не приходилось. Кто что нашел и смог отобрать — тот и молодец. По-другому в карантинной зоне было не выжить.

В лицо ударила вонь.

Она облепила Хромого со всех сторон, забралась в ноздри, в раковины ушей, просочилась сквозь поры под кожу. Он покачнулся, словно от удара, и зажал нос рукавом. Вслед за вонью послышалось жужжание.

Уже понимая, что увидит, Хромой нехотя поднял голову. Чёрное пятно на потолке шевелилось и неустанно двигалось.

— Твою ж мать, сраные мухи, — прошептал он себе в рукав.

Рыжая обернулась, но ничего не сказала. Она и раньше была не из брезгливых.

Хромой не ошибся — из гостиной действительно раздавались два женских голоса. Один совсем звонкий, девичий, а второй ниже и глубже, взрослее.

— Чем воняет? — снова обернувшись, всё-таки спросила одними губами Рыжая.

За эти полгода они встречали разную вонь. Заражённые воняли псиной и гнилью, выжившие — страхом и дерьмом, а сам город шманил смертью.

Здесь же пахло всем сразу, только поверх привычной вони стелился сладкий, неуловимо знакомый аромат, отчего вонь казалась ещё тошнотворнее.

— Не пойму… Жасмин? Сирень? — Хромой отнял рукав от носа и принюхался. — Кто-то, мать его, надушился?

Двери на кухню не было, видимо хозяева, как и все остальные, сожгли всё дерево ещё зимой, чтобы хоть как-то согреться.

Хромой попытался разобрать, о чём говорят женщины в гостиной, но услышал лишь обрывки фраз.

— В театре…

— …что вы, что вы…

— …такие красивые волосы…

Рыжая прикрыла входную дверь, и Хромому пришлось достать фонарик. Круг жёлтого света заплясал по голым стенам, по плотно задёрнутым бархатным шторам, и остановился на кухонном гарнитуре, от которого остался лишь пластиковый остов с полками и мраморная столешница.

— Ни хрена себе, — прошептала Рыжая. — Ты глянь на это! Бабы-то запасливые!

Полки были сплошь заставлены банками тушёнки, пачками макарон и упаковками гречи, причём уже открытые стояли вперемешку с целыми, а плитка на полу казалась рябой от рассыпавшейся крупы.

Рыжая стащила со спины рюкзак и принялась запихивать в него банки.

— А это что ещё за херня? — она ухватила Хромого за запястье и направила луч фонарика на столешницу.

На серебряном подносе, будто сервированные для какого-то причудливого приёма, стояли две фарфоровые чашки и пузатый чайник.

Между чашками аккуратной горкой лежали почерневшие сухари, местами пушистые от плесени. Хромой, сам не зная зачем, посветил внутрь чайника — чая там не было, лишь мутноватая жижа на дне.

— Вдруг в комнатах ещё больше жратвы? — сказала Рыжая, и её зелёные глаза голодно блеснули. — Рискуем или сваливаем?

Хромой поморщился, но всё же поднял руку с пистолетом:

— Рискуем.

Комната казалась жёлтой от тёплого дрожащего света, который становился то ярче, то тусклее.

— Свечи, — наклонившись к его уху, сказала Рыжая, которая, как и всегда, спряталась Хромому за спину, но не переставала командовать.

Просторная, метров двадцать, не меньше, комната зачем-то была разделена тяжёлым бордовым занавесом на манер театрального, из-за которого и доносились женские голоса.

— Самое сложное быстро сменить наряд…

— …цветы, куда ставить цветы?

У занавешенного окна стоял туалетный столик, заставленный флаконами духов вперемешку с горящими свечами, отчего хрустальные грани флаконов искрились и мерцали. На стенах висели старые театральные афиши в тонких серебристых рамках и чёрно-белые фотографии двух удивительно похожих друг на друга мальчишек. Зелёные обои почему-то не доходили до низа, как будто там должно было быть что-то ещё, и, пораскинув мозгами, Хромой предположил, что раньше там были деревянные панели.

Справа возвышался платяной шкаф, очевидно, его сжечь хозяева не решились, а рядом со шкафом лежал грязный, весь в жёлтых разводах матрас, на котором валялась скомканная простыня.

Хромой сделал несколько шагов к занавесу, но опять на что-то наступил. В который раз проклянув свою ногу, он посветил вниз.

У левого ботинка белел скелет кошки. Остатки плоти облепили кости, а на хвосте торчали несколько клочьев морковно-рыжей шерсти. Зверёныш лежал, свернувшись клубком у миски, видно, так и померев, если не от голода, то от болезни или от старости. Хромой зачем-то посмотрел на волосы Рыжей, которые в отблесках пламени свечей отливали медью, и сплюнул на пол.

Рыжая резко обернулась, словно почувствовав, что он смотрит, безразлично скользнула взглядом по кошачьему скелету, и обнажила в улыбке зубы.

— Глянем что там, за занавеской? — прошептала она, снова пропуская его вперёд.

Хромой убрал фонарик, осторожно взялся за край портьеры и чуть-чуть отодвинул.

Посреди комнаты стояло кресло, а перед ним — небольшой круглый столик. Больше мебели в комнате не было.

В кресле, положив ногу на ногу, сидела старуха в бордовом шёлковом платье, отороченном перьями и, не переставая, говорила. Её густо накрашенные чёрным брови то поднимались, то опускались, нарумяненные щёки надувались и сдувались, а губы то складывались сердечком, то растягивались в кокетливой улыбке.

— Цветы, говорю же вам, когда их столько, что некуда ставить, цветы это проблема! Но мои мальчики всегда помогают расставлять их по комнате, заботятся о маме, — пропищала старуха тоненьким голосом и тут же, понизив тон, ответила сама себе:

— Я, как женщина, которой цветы дарят лишь на День Рождение, могу вам только позавидовать.

Хромой слегка наклонился вперёд, стараясь не потерять равновесие из-за больной ноги. На стене напротив старухи висело зеркало. Старинное, под потолок, в резной деревянной раме.

Глядя стеклянными, словно у куклы, глазами на своё отражение, старуха жестикулировала, гримасничала и говорила, говорила, говорила.

— Сам Покровский боролся за моё внимание…Морковка! Морковка! Подойди, я тебя поглажу!

Рука, в которой он держал пистолет, показалась вдруг Хромому такой скользкой и потной, что он поскорее переложил его в другую, лишь бы не выронить.

Ему стало страшно. Страшно оттого, что старуха повернёт голову и уставится на него своими совершенно безумными стеклянными глазами, или, что ещё хуже заговорит с ним своим тонюсеньким голосом.

— Что там? — Рыжая ткнула его пальцем в спину.

— Ничего, — Хромой отпустил портьеру и сделал шаг назад. — Пойдём-ка, поищем в другом месте.

Недовольно выругавшись, Рыжая отодвинула его в сторону и заглянула за портьеру. Несколько минут она стояла, не шевелясь, а затем резко повернулась, чуть не налетев на Хромого, и молча пошла к выходу.

— Ты чего? — спросил он, нагнав её у входной двери.

Рыжая сняла рюкзак, вытащила часть консервных банок и свалила на пол.

— Тебе что, жаль её? Поэтому оставляешь еду? — удивился Хромой. Это было совсем непохоже на Рыжую. Она не жалела никого, кроме них самих.

— Жаль? — подняв брови, спросила Рыжая. — Нет, конечно. Это знак уважения, признание таланта.

Она наклонилась, поставила почти развалившуюся корзину с красным бантом на место и положила в нее несколько шоколадных батончиков, которые они нашли на заправке.

— Ладно, я скажу, но больше мы это обсуждать не будем, — Рыжая подняла голову и посмотрела на Хромого в упор. — Я ей завидую. Старуха нашла способ не бояться, а я нет.

На секунду выражение её зелёных глаз изменилось. Они будто потемнели, потухли. В них промелькнула растерянность, страх и ещё что-то, что Хромой так и не успел уловить, потому что Рыжая тряхнула волосами и снова стала прежней Рыжей с кривой усмешкой и злыми, колючими глазами.

— Каждый играет какую-то роль, да, Хромой? Играет, как может, — усмехнулась она, накинула на плечи рюкзак и зашагала к выходу из здания.

Всю дорогу до их схрона Хромой пытался понять, почему этот взгляд Рыжей показался ему таким знакомым. Он совершенно точно уже видел его, но где и у кого, вспомнить не мог. И только тогда, когда он запер за ними железную дверь и улёгся на диван, закинув больную ногу на его спинку, Хромой понял — этот взгляд он видит каждый раз, когда смотрит на себя в зеркало.