2042

Сегодня я понял, что такое настоящий ад. Рассказать об этом нельзя. Это нужно прожить и прочувствовать самому.

Днём я был в школе. Наш пятый «А», как всегда, занимался в столовой. Когда принесли дрова, все очень обрадовались. Мальчики стали заносить брёвна, а девочки – пилить. Немного согрелись. Потом отдохнули и вернулись к уроку. Сегодня читали вслух народную былину про Илью-Муромца. Очень радовались тому, как он победил несметное татарское войско и его коварного предводителя по имени Калин-царь. Когда враги били и гнули богатыря, мне было очень страшно. Татары совсем прижали его к земле, но не сломили. На то он и богатырь. А от земли к Илье-Муромцу сила пришла. Встал он во весь рост и сбросил врагов с себя. Вот и прогнал Илья-Муромец татар с земли русской за обиды злые, да грабёж лихой.

Хорошая былина. Жаль только, что очень короткая. Как дочитали, снова вспомнили о еде. Есть хотелось жутко. Сегодня нас в школе не кормили. Да и хлеба ни у кого не было. Учитель согрел воды, и мы выпили немного кипятка. Голод чуть утих, и можно было перевести дух. Я вспомнил, как сегодня утром мама дала мне маленький кусочек хлеба. Сказала, чтобы я ел медленно и хорошо пережёвывал. Ещё на завтрак был кипяток в кружке и немного сахара. Точнее это была земля со сгоревших Бадаевских складов, в которой осталось чуть-чуть сахара. Но я был рад и этому. Голод немного отступил, как и постоянный шум в ушах. Мучительнее всего было то, с какой с ужасной быстротой хлеб закончился. А сытости как не было, так и нет.

Я думаю о хлебе постоянно. Когда война закончится, и можно будет купить всё, что захочешь, я куплю кило чёрного хлеба. Мы разделим его поровну на три части – младшей сестре Ане, маме и мне. Будем есть и запивать хлеб горячим сладким чаем. Может быть, к тому времени починят отопление, и в квартире будет тепло. Скорое всего, электричество и радио тоже заработают. Мы будем сидеть все вместе в светлой и тёплой комнате и радоваться тому, что война закончилась.

Я, как всегда, немного замечтался. Меня окликнул испуганный Константин Викторович. Похоже, я долго просидел с закрытыми глазами, и он подумал, что я умер. В классе у всех постоянная слабость и кружится голова. Даже у самого учителя, а он ведь совсем не старый. У некоторых распухли ноги от голода, но я пока держусь. У всех какая-то апатия. Так говорит Константин Викторович, но я не знаю, что это такое. Наверное, когда никто не хочет двигаться, и все сидят полусонные. Уроки закончились, и надо идти домой. Все собираются с мыслями и силами.

По радио передают звук метронома. Пульс города ровный, спокойный. И вдруг он резко ускорился – начался артобстрел. Потом объявили воздушную тревогу, и повсюду завыла сирена. В небе послышался шелест падающих снарядов. Нужно было срочно бежать в укрытие. Оно совсем рядом – в подвале школы. Только я вместе с учителем бегу не вниз, а вверх. На крышу упало несколько «зажигалок», и школа может сгореть. Я совсем запыхался, пока мы поднялись. Здесь холодно и страшно. Вой сверху такой, что закладывает уши. Одну «зажигалку» я увидел сразу и быстро погасил её в ведре с водой. А вот другая угодила в щель между плитами, и достать её было невозможно. Вместе с учителем мы стали кидать туда снег, и вскоре огонь погас. Вот и всё. Теперь наша школа не сгорит.

Воздушная тревога продолжалась, и мы спустились в убежище. Здесь было очень много испуганных людей. Выглядели все уставшими и измождёнными. У некоторых только глаза на лице и остались. Доносился чуть приглушённый вой сирены и летящих фугасных бомб. Повсюду слышались взрывы и артиллерийская канонада. К счастью, на этот раз бомбы прошли мимо, и наше укрытие не пострадало. Школа тоже выстояла.

По громкоговорителю прозвучал отбой воздушной тревоги. Это была поистине райская музыка. Все стали выбираться из убежища и расходиться по домам. Люди двигались медленно, как будто в замедленном кино. Я тоже пошёл. Ведь у меня ещё много важных дел.

На улице очень холодно. Учитель сказал на прощанье, что мороз сегодня минус двадцать градусов. Даже три кофты, пальто и валенки не спасают. Лицо я, как всегда, закрыл платком, чтобы не обморозить. Уже совсем не стесняюсь его носить. На улицах всё равно никто ни на кого не обращает внимания. Руки в варежках я поглубже засунул в карманы. Шёл медленно, чтобы не упасть и не разбиться.

На стене школы снаружи нарисована ёлка, украшенная игрушками. Новый год уже прошёл, а она всё стоит. Праздничная и красивая. Мне нравится на неё смотреть. В такие минуты немного забываешь о еде. Но надо идти, а то совсем замёрзну.

Прошёл два квартала. Очень устал. Отдыхаю. Как в тумане увидел, что подъехал грузовик. Кузов до самого верха завален мертвецами. Кто-то завёрнут в простыни или покрывала, а большая часть лежат прямо так. Двое мужчин вышли из грузовика и подобрали у подъезда ещё один труп. Он был весь запорошён снегом. Видно, пролежал здесь всю ночь, а у родных не осталось сил дотащить его до кладбища. Потом из подъезда вышли две женщины. Обе плакали. У одной в руках был небольшой свёрток, покрытый белой тканью. Женщина долго не хотела с ним расставаться. Потом всё же отдала мужчине из грузовика и зарыдала уже в голос. Другая женщина её обнимала и старалась поскорее увести домой. Смотреть на это было невыносимо. А я всё стоял и смотрел.

Грузовик медленно отъехал. Через сто метров снова остановился. Мужчины забрали ещё несколько мёртвых тел и поехали дальше по пустынной улице. Дорога была очень узкая и скользкая. Поэтому грузовик часто петлял, объезжая занесённые снегом машины и давно замерший трамвай. Через минуту улица вновь показалась вымершей.

Мне опять стало страшно. Я не хотел умирать. Не хотел лежать вот так прямо на улице в снегу. А потом в переполненном грузовике, завёрнутый в белую ткань. Мама будет плакать, как эта женщина с умершим младенцем. А потом постоит немного и уведёт Аню домой, чтобы не замёрзнуть на улице.

У меня потемнело в глазах, а ноги еле держали, готовые подкоситься в любой момент. Смерть была совсем рядом. И от этого становилось жутко на душе. Внутри всё сжалось от голода, холода и боли. Не было сил, чтобы сдвинуться с места.

Я знал, что голодная смерть очень тихая. Она приходит незаметно и неотвратимо. Крадучись. Сегодня на рассвете умерла наша соседка по подъезду. Мы с мамой, как всегда, зашли её проведать. Она лежала на кровати и что-то тихо шептала на прощание. А потом замерла и больше уже не двигалась. Мама завернула её в белую простынь.

Я всё же очнулся от оцепенения и пошёл дальше. Стоять на улице ни в коем случае нельзя. Тем более в такой мороз. Это все знают. Нужно поскорее добраться до магазина и отоварить хлебные карточки. Если не успею, то они пропадут, и вся наша семья останется совсем без еды.

Даже подумать об этом было страшно. Я крепко сжал карточки в кармане пальто и пошёл к продуктовому магазину. Очередь была видна издалека и тянулась на добрую сотню метров. Похоже, некоторые люди стояли здесь с ночи. Я поплёлся в самый конец и посильнее натянул платок на лицо.

Хлеб выдавали медленно. Надо было тщательно проверить карточки и отмерить нужное количество. Я знал об этом, но всё же хотелось попасть домой до темна. Мама должна вернуться с завода после восьми. Аня осталась дома читать книгу с детскими сказками. Так хотелось скорее получить хлеб, чтобы обрадовать маму и сестру. В последнее время Аня очень слабая и совсем не выходит из дома. Мы с мамой сильно волнуемся за неё.

Уже начинало темнеть. Очередь продвинулась меньше, чем наполовину. От долгого стояния я продрог до костей. Но деваться некуда – придётся ждать. Надо обязательно получить хлеб по сегодняшним карточкам. Из магазина вышел пожилой человек и сказал, что хлеб кончился. По всей очереди прокатился гул, и мне стало не по себе. Оказалось, что будут выдавать муку вместо хлеба. Я немного успокоился, но уже не мог устоять на одном месте от жуткого холода. Ноги сами по себе выбивали чечётку на обледеневшей земле.

Наконец-то, подошла моя очередь. Усталая продавщица отмерила муку и протянула мне бумажный кулёк. Я бережно завернул его и положил к себе под пальто. Не помню, как добрался до нашего дома. Ноги почти ничего не чувствовали. С трудом поднялся на третий этаж.

Мамы ещё не было. Аня лежала в кровати и почти ни на что не реагировала. Казалось, что она уже ничего не хочет – даже есть. Я поднял упавшую на пол книгу и присел на кровать.

– Подожди немного, – сказал я Ане на ушко. – Сейчас я схожу за водой и сразу вернусь. Потом домой придёт мама, и мы будем ужинать. Ты полежи пока. И не грусти. Слышишь? Я скоро.

Аня не ответила. Она только грустно посмотрела на меня и едва заметно кивнула.

Я выложил муку на стол. Потом взял санки, ведро с черпаком и вышел из дома. Казалось, мороз стал ещё сильнее. Вечерний город уже погрузился в почти непроницаемую темноту. Вокруг была страшная, даже зловещая тишина. Время от времени до слуха опять доносились артиллерийские выстрелы и взрывы. Где-то лаяли собаки. Вдалеке показалась багровая вспышка, на секунду осветившая чёрные громады зданий. Я обернулся и увидел в конце улицы пожар в одном из домов. Наверное, кто-то забыл погасить лучину и заснул в квартире. Керосина сейчас почти нет, а дрова стали жутким дефицитом. Вот люди и жгут лучину, чтобы вечером приготовить нехитрый ужин или почитать книгу.

Мне было почти не страшно. Дорогу к проруби я знал хорошо. До неё совсем недалеко, но всё равно нужно поторопиться. Санки легко катились по снегу, а пустое ведро я нес в руке. Кружка с привязанной палкой слегка гремела в ведре. Этот черпак я сделал сам после того, как мой половник утонул в проруби. Мама тогда меня даже не ругала. Хотя сам я страшно переживал.

Вот и прорубь. Я опустился на колени и стал зачерпывать воду, чтобы наполнить ведро. Даже в варежках руки быстро промёрзли. Один раз я промахнулся и пролил воду на левую руку. Сначала она как будто горела от холода, а потом онемела и уже почти ничего не чувствовала. Надо было поскорее возвращаться, чтобы отогреться дома. Но сначала наполнить ведро.

Я провозился минут пятнадцать и страшно продрог. Потёр руки, чтобы хоть немного согреться, и отправился обратно. Ведро я привязал верёвкой к санкам, чтобы не опрокинулось. Но в одном месте я всё же чуть не упал, запнувшись о чьи-то ноги. К счастью, удержался и пошёл быстрее от этого места.

Подниматься по лестнице с санками и полным ведром было очень тяжело. Отдыхал после каждого пролёта и снова шёл. Наконец, я добрался до нашей квартиры и с облегчением закрыл за собой дверь.

Мама уже была дома. Они с Аней ждали меня. Я сразу отнёс воду в кухню и снял варежки. Левая рука выглядела белой и почти ничего не чувствовала. Кожа на ней кое-где потрескалась. Правая рука покраснела, но смотрелась чуть лучше. Кое-как я разломал на щепки дверцу от книжного шкафа и разжёг огонь.

Мама стала готовить похлёбку и простые лепёшки на воде. Печка-буржуйка нагрелась быстро, и в кухне стало чуть теплее. Дров оставалось ещё на день, и завтра нужно будет идти на поиски. Всю мебель мы уже давно сожгли. Остались только книги в толстых переплётах. Но мама запрещала их жечь. По вечерам она читала нам сказки, чтобы мы поскорее заснули и меньше думали о еде. Я протянул руки к огню и почувствовал, как маленькие иголочки покалывают замёрзшие пальцы.

Мама достала из шкафа на кухне небольшой кусочек хлеба, который остался с вчерашнего дня. Разрезала его на три равные части и протянула одну мне. У меня затряслись руки, кода я принимал хлеб. Хотелось съесть всё сразу. До самой последней крошки. Но так делать нельзя. Ни в коем случае. Мама строго-настрого запретила мне это. Нужно было растянуть этот хлеб на весь вечер до самого сна, чтобы немного притупить голод. Чтобы заснуть. Но соблазн откусить кусочек прямо сейчас был слишком велик.

– Юра, подожди – не ешь свой хлеб, – сказала мама.

– Почему? – замер я, не донеся кусок до рта.

– Аня очень слабая. Мне кажется, она умрёт завтра. Нужно дать ей побольше хлеба.

Я молча положил свой кусок на стол. Мама отрезала треть от своего и моего хлеба и грустно улыбнулась. Потом она налила похлёбку в две миски. Одну поставила передо мной, а со второй пошла в комнату, чтобы покормить Аню. Кроме муки, в похлёбке был лук, горчица и немного пшена. Соль уже давно кончилась, но это было неважно. Я ел горячую похлёбку и ощущал вкус жизни на губах. Стало немного теплее. Потом я взял со стола маленький кусочек хлеба. С большим трудом я удержался, чтобы не запихать его в рот целиком. Вместо этого я начал медленно откусывать и жевать. С каждым разом мой кусок хлеба становился всё меньше и меньше. И вот он совсем крохотный – я отправил его в рот и долго сосал, как конфету.

Печка начала остывать, и на кухне опять воцарился холод. Из комнаты вернулась очень бледная мама и медленно налила себе похлёбку. Но есть почему-то не стала. Вместо этого мама обняла меня и заплакала.

– Аня умерла, – сказала она, едва сдерживая рыдания.

– Как умерла?! – не понял я. – Я же недавно с ней разговаривал. Она ещё кивнула мне. Может быть, она просто спит?

– Нет, Юра. Она не спит, – ответила мама и посмотрела на меня заплаканными глазами.

Я хотел было рвануться в комнату, чтобы доказать, что Аня просто спит. Вместо этого в глазах у меня потемнело, а ноги подкосились. Последнее, что я помню, это испуганное лицо мамы, которая подхватила меня на руки. Потом стало темно.

* * *

Я очнулся на кушетке в медпункте. Весь класс стоял рядом, а учитель подносил нашатырь к моему носу.

– Ты слышишь меня, Юра? – тревожно вглядывался он в моё лицо.

– Слышу, Константин Викторович, – тихо ответил я. – Что это было? Где мама и моя сестра? Почему вокруг всё другое? Что происходит?!

– Всё хорошо, Юра. Не волнуйся. С твоей мамой и сестрой всё в порядке.

– Тогда почему здесь всё другое? Куда делась наша школа? И почему все выглядят так необычно?

– Сейчас я всё объясню. У нас был урок истории – ты помнишь? Мы изучали Великую отечественную войну. Этот же день, но ровно сто лет назад. Мы отправились в 27 января 1942 года. У всех, в том числе и у меня, таймер был выставлен на 1 час. Однако у твоей системы виртуальной реальности произошёл сбой. Таймер установился на 12 часов. И всё это время ты провёл в блокадном Ленинграде. Ты прожил целый день обычного школьника того времени. Эта первая блокадная зима оказалась самой тяжёлой. Мы видели всё, что с тобой происходило. Но отключать симуляцию вручную я не стал. Это опасно из-за возможности развития виртуального психоза. Это когда перестаёшь различать настоящую реальность и искусственную. Поэтому нам оставалось лишь ждать, когда сработает таймер.

– Выходит, что всё было не по-настоящему?!

– Нет. Это было по-настоящему, – очень серьёзно ответил Константин Викторович. – Просто всё произошло в виртуальной реальности с полным погружением. Вначале там был весь наш класс. Потом ты отправился дальше, а у нас сработал таймер. Система подстроилась конкретно под тебя и использовала значимые образы. Именно поэтому в твоей истории оказались мама и сестра. Хотя на самом деле они ждали тебя в реальности. Да, и вот ещё что… Ты не помнил ничего, что случилось до симуляции. Это называется контролируемая амнезия. Так нужно было, чтобы всё происходящее там казалось тебе настоящим.

– Да, я чувствовал сильный холод, голод и боль. Всё было очень реальным. В блокадном Ленинграде сто лет назад люди действительно очень страдали.

– Ты прав, Юра. Твои одноклассники, пробыв там всего час, тоже поняли это. Но у них не было такого погружения, как у тебя. Обычная виртуальная экскурсия – не более. Это когда ты знаешь, что скоро сработает таймер, и ты вернёшься в своё время. Но ты об этом не знал. Поэтому и прожил весь этот день по-настоящему. Сейчас ты постепенно возвращаешься в реальность. Вскоре сможешь поговорить в школьном буфете со своими родными.

– Хорошо. Мне уже лучше, – ответил я и поднялся на ноги.

В школьном буфете, как всегда, было оживлённо и шумно. Холодильная витрина демонстрировала богатый ассортимент. Здесь были различные салаты, вторые блюда и гарниры, большое количество десертов и напитков. Я скользил взглядом по всему этому изобилию и не мог поверить своим глазам. Вокруг так много еды, и люди совершенно не выглядят голодными. В столовой тепло и светло. На учениках красивая школьная форма вместо бесформенных ватников и старых пальто. Я задержался взглядом на небольшом столе с хлебом, чаем и сахаром. Всё это стояло чуть в стороне и не пользовалось большой популярностью. Мне казалось удивительным, что такой чудесный хлеб лежит просто так. Можно подойти и совершенно бесплатно взять, сколько захочешь. Это было похоже на сказку.

Небольшими стайками ученики подходили к витрине. Они придирчиво выбирали блюда и ставили к себе на поднос. Потом расходились за столики и непринуждённо поглощали завтрак во время оживлённой беседы. Некоторые оставляли еду на тарелках и просто уходили. Кто-то бросал недоеденный хлеб в корзину для мусора. А кто-то лепил из мякиша забавные фигурки, а потом кидал их в девчонок.

Мне стало не по себе. Я зажмурился, как будто увидел настоящий кошмар. Когда меня немного отпустило, я направился к столику, за которым сидели четверо учеников. Подойдя к старшеклассникам, которые недавно развлекались с хлебом, я кое-что шепнул на ухо каждому из них. После этого всё разом прекратилось. Хлеб больше не служил для развлечения. Он стал тем, чем и должен быть – источником жизни.

Убедившись, что теперь всё в порядке, я взял пустую тарелку. Положил на неё три куска чёрного хлеба и сел за столик у окна. В этот момент ко мне подбежали испуганные мама и сестра. Обе были бледные, как полотно.

– Мне твой учитель позвонил! – запыхавшись сообщила мама. – Сказал, что ты уже 12 часов в виртуальности из-за какого-то сбоя! Мы очень испугались за тебя и ждали, когда таймер сработает. Места себе не находили. Сидели всё это время в холле.

– Да, мы очень за тебя волновались! – подтвердила Аня. – С тобой правда всё в порядке?

– Да, всё хорошо, – ответил я. – Угощайтесь. Когда я был там, пообещал себе, что так и будет. Это самое вкусное, что есть на свете. Чёрный хлеб!

– Спасибо, Юра! – улыбнулась мама. – Сейчас попробую. Ну-ка…

Она нежно отломила зажаренную корочку и отправила её в рот:

– Ммм…, как вкусно!

– Тогда и я попробую, – взяла хлеб Аня и тоже откусила маленький кусочек. – И правда очень вкусно! Можно мне ещё от ваших кусочков?

– Конечно, – улыбнулась мама и отломила ей треть от своего и моего хлеба. – Кушай на здоровье!

– Только быстро не ешь, – улыбнулся я и тоже взял хлеб.