Идущие на смерть

«Клиент» уже почти созрел. Это мог бы заметить любой, а уж я… Оставалось лишь немного дожать его.

– Ну что, Джонни, ты наконец понял, в каком положении оказался? – спросил я негромко.

Сейчас повышать на «клиента» голос нельзя. Иногда, стоя на берегу океана отчаяния и уже ступив в его волны, человек от крика может очнуться и найти в себе силы сопротивляться. А мне это уж точно ни к чему.

– У тебя есть лишь один выход, Джонни, – продолжал я.

Он поднял голову и посмотрел на меня. По его глазам было видно, что счет идет не на часы и даже не на минуты, а на секунды. «Клиент» уже почти сломался.

– Я её не убивал, - с трудом выговорил он и всхлипнул. – Я клянусь…

– Кого интересуют твои клятвы, Джонни? – всё так же тихо и спокойно поинтересовался я. – На твоей одежде кровь девочки, а суду ничего больше и не надо.

– Я лишь пытался ей помочь, – сказал он и снова всхлипнул.

– Джонни…

– Я лишь пытался ей помочь! – заорал внезапно он, едва сдерживая слезы. Так бывает почти всегда – последняя истеричная вспышка мужества перед кромешной тьмой безволия, в которую так хочется окунуться измученным допросом людям. А потом – признание.

– Я вижу, ты всё ещё не понял, – произнес я. – Мне твоё признание ни к чему, улик у нас хватит. Но тогда тебя ждет смертная казнь.

Я выдержал паузу, сверля его глазами. По щеке «клиента» скатилась слеза.

– Правда, до суда и тем более казни тебе ещё надо дожить, – добавил я.

Он смотрел на меня, словно не понимая смысл моих слов.

– Видишь ли, Джонни, таких, как ты, в тюрьме не любят, – пояснил я. – Убийца одиннадцатилетней девочки – это приговор похлеще судебного. Ты до утра не доживешь, если окажешься в общей камере. Это уж не говорят о том, что убитая – дочь известного бандита.

Отцом девочки и в самом деле был один из крупнейших наркоторговцев города. Правда, он вряд ли стал бы мстить убийце своей дочери – с тех пор, как дилер подсел на собственный товар, что с такими людьми случается сплошь и рядом, его интересовало только содержимое воткнутого в вену шприца. Да и детей у него было восемь. Так что одним ребенком больше, одним меньше – для него значения не имело. Но Джонни об этом не знал.

– Тебе молиться придется, чтобы попасть в камеру смертников. Потому что инъекция – это невероятно гуманный способ отправиться на тот свет по сравнению с тем, что с тобой сделают твои сокамерники. Педофил и детоубийца, лишивший жизни дочь крутого авторитета.

Джонни заплакал.

– А даже если случится чудо, и ты доживешь до инъекции, надзиратели позаботятся, чтобы ты подольше мучился. Знаешь, что они делают? Они кладут ампулы с ядом в морозильную камеру. Ты даже не можешь себе представить, как больно и страшно, когда эта дрянь, замерзшая почти до состояния льда, вливается в твои вены. И течет она очень-очень медленно, так что умирать ты будешь очень долго. И очень мучительно.

Он плакал, уткнув лицо в ладони.

– Даже и не знаю, что хуже, – продолжал я, старательно изображая сочувствие. - Такая смерть или то, что с тобой сделают твои сокамерники, когда узнают, кто ты и что ты сделал.

– Но я не делал… – сквозь слезы выговорил он.

«Вот же упрямая скотина», – подумал я и сказал:

– А если подпишешь признание, я поговорю с прокурором. Вместо смертной казни получишь максимум 20 лет. С возможностью условно-досрочного освобождения. И держать тебя будут в отдельной камере, где до тебя никто не доберется. Признание – твой единственный шанс остаться в живых.

Всё это было ложью. Я не собирался ни о чем говорить с прокурором, мне нужно было лишь признание. Но не для закрытия дела. Это, конечно, будет мне плюсом, но главное – доставить «клиента» к последнему причалу. То есть в камеру смертников.

Джонни поднял голову и посмотрел на меня полными слёз глазами.

«Ну, наконец-то», – подумал я, наслаждаясь моментом. Охвативший его ужас был для меня словно первоклассный аперитив для гурмана, его приятно чувствовать. Но дело надо довести до конца.

– Последний шанс, Джонни. Я предлагаю тебе жизнь. Но если ты и дальше собираешься спорить с судьбой, то я просто уйду. А ты сможешь убедиться в моей правоте в первую же ночь в общей камере.

Я с наигранным сочувствием посмотрел на него. Потом очень медленно поднял правую руку и подтолкнул к «клиенту» лист бумаги и ручку. Момент настал.

– Пиши, – сказал я спокойно, но твердо.

Он всхлипнул. А потом так же медленно протянул руку и взял ручку, в то время как стоявший за спиной Джонни полицейский ухмыльнулся и подмигнул мне. Вот и всё.

– Что писать? – выдавил он.

Я принялся диктовать. Это заняло немало времени, потому что я привел все детали преступления, какие только смог вспомнить. Признание должно быть убедительным.

Мы уже заканчивали, когда в дверь постучали. Полицейский выглянул, а затем повернулся и поманил меня пальцем. Хуже момента он выбрать не мог. Даже созревший «клиент» иногда находит в себе силы вынырнуть из глубин океана отчаяния и безволия, восстать и отказаться подписывать своё признание. Тогда вся ночь работы с ним псу под хвост.

– Что там еще? – мрачно спросил я, подойдя к полицейскому.

– С один из «клиентов» в Эндхаусе возникла проблема, – объяснил полицейский. – Марк Чапмен. Двойное убийство в прошлом году. Нужно, чтобы вы подъехали и расшевелили его.

– Они сами не могут, что ли? – поинтересовался я, покосившись на Джонни. Если он сейчас не подпишет своё «признание», второй шанс припереть его к стенке я могу и не получить.

– Просили, чтобы вы приехали, – почтительно ответил полицейский. – Все знают, что вы в этом деле лучший.

Я усмехнулся. Даже такому, как я, лесть приятна. Неплохая обертка для горькой таблетки.

– А завтра никак нельзя? – для проформы попытался побрыкаться я.

– Казнь Чапмена сегодня в полночь, – проинформировал меня полицейский.

Он казался удивленным. Как видно, не ожидал, что я забуду такую важную дату. Но и меня можно понять. Этих «клиентов», идущих на смерть, за последние годы было очень много. Даже считать не возьмусь. Да и какой мясник будет считать свиней, которых он разделал на мясокомбинате, и тем более запоминать их имена и детали биографии. Или день их прибытия на скотобойню.

– Ладно, скажи им, что я через час приеду, – буркнул я и бросил взгляд на часы. До Эндхауса по пустынным в такое время дорогам ехать от силы минут сорок. А то и меньше. Так что если побыстрее закончить всё с нынешним «клиентом», то у меня будет добрых два часа на то, чтобы заняться этим Чапменом. Нельзя же отказать коллегам в просьбе «расшевелить» смертника.

– Что-то случилось? – спросил внезапно Джонни.

– Да, Джонни, случилось, – ответил я. – Из-за тебя я могу опоздать на важное дело.

Он вопросительно посмотрел на меня. Как бы «клиент» не пришел в себя до того, как подпишет признание. Потом-то он может делать что угодно. И я потом могу делать что угодно, но сейчас всё упиралось в его собственноручно написанные показания и особенно – в подпись под ними. Это у нас соблюдалось строго.

– Я должен в качестве свидетеля присутствовать на казни парня, который совершил в прошлом году двойное убийство. Грохнул стариков-пенсионеров ради нескольких сотен, которые они хранили в шкатулке в спальне. Он оказался настолько глуп, что отказался подписать признание даже когда все улики указывали на него. И вот результат – не прошло и года, а его уже ждет игла с ядом, – объяснил я.

Это тоже была ложь. Год назад Чапмен сидел на этом стуле точно так же, как Джонни, и твердил о своей невиновности, заливаясь слезами. А потом подписал признание. Точно так же, как сейчас его подпишет Джонни. Ведь деваться ему некуда.

Я наклонился и добавил:

– Очень холодным, ледяным ядом. Таких, как этот парень, надзиратели тоже не любят. Да и вообще для них это просто развлечение – смотреть, как парень от ужаса и боли пытается кричать и вырываться. Но не может. Еще никому не удавалось вырваться из пластиковых ремней, которыми привязывают смертников перед тем, как воткнуть им в вену иголку. А сквозь кляп во рту особо не покричишь.

«Клиент» задрожал.

– Дописывай побыстрее, Джонни, – сказал я.

Он вновь уткнулся в листок со своим признанием. Всё шло, как обычно, то есть как нельзя лучше, поскольку деталей преступления, которые не освещались в прессе, в признании Джонни благодаря мне будет столько, что даже окажись судья и в самом деле непредвзятым, он вынесет смертный приговор безо всяких раздумий. Настроение мне не портил даже вызов в тюрьму.

Через двадцать минут Джонни закончил своё сочинение. Я быстро пробежал его глазами, убедился, что всё самое важное, особенно его подпись, присутствует, а потом сделал знак полицейскому отвести «клиента» в камеру. Сложил бумаги по этому делу в сейф и отправился в Эндхаус.

Доехал я всего за полчаса. А потом ещё столько же потратил на то, чтобы проделать путь от внешних ворот до камеры смертников, потому что это заведение было всё же тюрьмой сверхстрогого режима, причем единственной в нашем штате, в которой приводились в исполнение смертные приговоры. Именно поэтому все мы обосновались в этом округе. Казни слишком притягательны, чтобы можно было позволить себе их пропустить, но необходимость соблюдать все принятые правила безопасности изрядно отравляла это удовольствие. Иногда попасть в тюрьму бывает очень трудно.

«Клиента» и в самом деле требовалось «расшевелить». Чтобы это понять, достаточно было одного взгляда в камеру смертников через двойную решетчатую дверь. Чапмен неподвижно лежал на кровати. Он был бледен, как ожидавшая его всего через полтора часа смерть, с запавшими глазами, которые бессмысленно уставились в стену камеры, не видя абсолютно ничего. Такое случается. Иногда люди погружаются в такие бездны отчаяния, что может показаться - ничем уже невозможно их вытянуть на поверхность, вернуть им способность чувствовать новую боль и реагировать на неё. Но мне придется сделать это.

– Привет, Марк. Ужасно тут, не правда ли? – сказал я для начала разговора, однако Чапмен продолжал неподвижно лежать, уставившись в стену.

Ему не хотелось возвращаться. Да и кому бы захотелось, если часы уже отчитывают последние минуты, отделяющие его от встречи с иглой, наполненной замороженным почти до состояния льда ядом? Почти все в таких ситуациях выбирают два пути. Одни уходят в мечты, в которых они так далеко от уготованного им, что никакой крик не долетит в те края. Другие погружаются в апатию отчаяния.

Это было неправильно. Я должен вернуть его сюда любым способом, потому что иначе какой прок всем нам будет от его смерти? Разве что галочка о закрытом деле. Глядя на Чапмена, я понял, что мне ничего не остается, кроме как пойти с самого сильного козыря, который у меня был. Я решил сказать правду.

– Знаешь, Марк, люди забавные существа, – проговорил я, присев на карточки у решетчатой двери, чтобы моё лицо было примерно на одно уровне с лицом Чапмена. – Им всегда всё нужно объяснять. Даже самые очевидные вещи.

«Клиент» даже не моргнул.

– И я тебе сейчас объясню, что же на самом деле случилось с тобой. И, кстати, не только с тобой. Через эту камеру прошли сотни людей, которые попали сюда точно так же, как ты. И еще сотни пройдут, уж поверь мне.

Никакой реакции.

– Ты невиновен, Марк, – заявил я. – Ты никого не убивал. Тебя даже не было поблизости, когда было совершено убийство. Я это знаю.

Молчание.

– И не только я. Все знают, что ты невиновен. Остальные полицейские, судья, прокурор, присяжные.

Чапмен моргнул.

– Тебя приговорили за то, чего ты не делал, – добавил я.

Его взгляд медленно сфокусировался на мне.

– Больше того, тебя приговорили только на основании признания, которое ты подписал.

– Зачем же вы…

Его голос был едва слышен. Чапмену даже не хватило сил сказать то, что он хотел, но главное – я всё же привлек его внимание. Он уже начал слышать меня. И не только слышать, но даже пытаться говорить со мной. Осталось еще немного.

– Что зачем? – с невинным видом спросил я.

– Зачем же вы заставили меня подписать признание, если знали, что я невиновен? – почти прошептал он.

– А ты как думаешь? – ухмыльнулся я. Когда человек возвращается из порожденной отчаянием апатии в реальность, ничто не бесит его так, как улыбка, особенно если над ним насмехается тот, из-за кого он пытался сбежать из реальности. Это – проверенный факт.

– Чтобы закрыть дело?

Я рассмеялся.

– Марк, ты смешон. И смешон потому, что на самом деле ничего не понимаешь, - сказал я насмешливо. – Кого волнует дело? Велика важность – убили пару стариков, которым и так давно пора в могилу.

Чапмен молча поедал меня глазами. Я наклонился вперед, почти упершись лбом в прутья решетки. Близкий контакт в таких случаях лучше.

– Никто и глазом бы не моргнул, если бы за это убийство никого не осудили. А знаешь почему? Потому что все знали, кто на самом деле убил этих стариков.

Я замолчал.

– Кто? – не выдержав гнетущей паузы, с трудом выдавил из себя Чапмен.

– Их убил я, Марк. И не только их. И не только я. Например, сегодня парень по имени Джонни, такой же слабовольный недоумок как ты, подписал признание в убийстве девочки. Но он его не совершал. Её убил мой напарник. И знаешь, почему он это сделал?

Чапмен лишь молча смотрел на меня. Как видно, всю правду он не мог осознать даже здесь, в камере смертников. Или особенно здесь?

– Он ее убил, потому что ему выпал орел. А я, подбрасывая монету, сказал «решка». Если бы я угадал, то девочку убил бы я. А Джонни, как и ты, подписал признание в надежде остаться в живых. Но через несколько месяцев он окажется здесь. Будет лежать на твоей койке и ждать встречи с иглой для смертельных инъекций.

Смертник моргнул.

– Ты хочешь спросить, почему мы так поступаем? С тобой? С этим Джонни? Со всеми остальными? Ты же не думаешь, что ты какой-то особенный? Или этот Джонни? Таких, как вы, здесь побывали сотни. Даже тысячи.

Я преувеличил. Но совсем немного – за те двадцать лет, что наша община жила в этом округе, таких «джоннимарков» набралось бы и в самом деле не меньше тысячи.

Чапмен сглотнул. Но сил заговорить ему не хватило. Он был слишком потрясен услышанным.

– Я объясню тебе, Марк, почему мы это делаем, – продолжал я. – Потому что мы – не люди. Мы похожи на вас только внешне, да и то лишь когда стараемся быть похожими. Нам не нужна та пища, которую едите вы, и те удовольствия, которые вы так цените. Но кое-что нам от вас все же нужно.

– Что? – хриплым голосом выдавил из себя Чапмен.

– Ваши чувства. Точнее, одно из них – страх. А еще больше – та энергия, которая высвобождается из ваших тел в момент смерти. И чем ужаснее и несправедливее смерть, тем больше этой энергии нам достается. Казнь невиновного – самый лучший вариант. Два в одном – страх и смерть. Для нас это всё равно что первоклассный стейк с коллекционным красным вином. Вот ради этого мы и стараемся. Ради этого мы обосновались в округе и заняли благодаря нашим способностям все нужные посты. Полицейские, прокуроры, судьи – все они члены нашей общины. Получается идеальная схема – сперва убийство, которое совершает кто-то из нас, а потом казнь невиновного по обвинения в этом убийстве.

Я помолчал. Но Чапмен ничего не смог сказать – слишком был потрясен. Поэтому я продолжил.

– Ты увидишь сегодня многих из нас, Марк. Почти все свидетели, которые будут присутствовать на твоей казни, - члены нашей общины. И это отнюдь не дань уважения тебе. Всё куда проще. Чем ближе мы к месту смерти, тем больше энергии сможем получить и тем дольше будем жить в здравии, довольстве и радости. Твоя смерть равна счастливой жизни для нас. И чем дольше и мучительнее ты будешь умирать, тем счастливее и жизнерадостнее мы станем.

Я ухмыльнулся. Чапмен хотел было что-то сказать, но я заговорил раньше, чем он успел открыть рот. Его участие в разговоре мне уже не требовалось.

– Ты, наверно, хочешь спросить, зачем я тебе это всё рассказываю? Ведь ты же можешь сообщить обо мне остальным?

По его лицу было понятно, что я угадал.

– На твоем месте я бы на это не надеялся. Все надзиратели - тоже члены нашей общины. А те из свидетелей, кто является людьми, тебя не услышат. Потому что во рту у тебя будет кляп. Никто ведь не хочет оглохнуть от твоих воплей, когда тебе в вену пустят отраву, которую весь день держали в морозильнике. Я много раз видел и чувствовал это. Я знаю, что это невыносимо больно. Но ты даже кричать не сможешь. Всё, что тебе остается – это помучаться минут 20-30 и умереть. А мы насладимся твоей смертью.

По лицу Чапмена было видно, что он практически готов.

– И напоследок я продемонстрирую тебе самое убедительное доказательство своих слов, – заявил я, ухмыляясь, а затем ненадолго, буквально на несколько секунд, принял свой истинный облик.

Чапмен закричал. Он орал так, что будь я человеком, у меня бы, наверно, порвались барабанные перепонки, а может, и вовсе голова бы лопнула. Но людей поблизости не было. Разве что заключенные в соседнем блоке, пришедшие в ужас от криков, доносившихся из камеры смертников. Их чувства для меня были всё равно что нежный соус к стейку.

– До встречи, Марк, – сказал я, принимая человеческий облик. – У тебя осталось всего полчаса. Сюда уже идут надзиратели, чтобы отвести тебя на встречу с ледяной иглой. Надеюсь, твоя смерть будет предельно мучительной.

Я направился к выходу. Надзиратели уже стояли у распахнутых дверей в блок смертников, одобрительно улыбаясь мне. Ведь я как следует подготовил «клиента».

– Идущие на смерть приветствуют тебя, – весело сказал один из них.

Потом они направились к камере Чапмена. А я пошел в комнату свидетелей, терпеливо дожидающихся, когда им доведется увидеть, как в руку пока еще живого человека вгоняют иглу с отравой. Почти до самого конца пути меня преследовал крик.

– НЕЕЕТ!! НЕТ! Я невиновен! – орал «стейк», который уже совсем скоро подадут к столу идущих на смерть. – Вы не можете! Я не никуда не пойду! Я невиновен! НЕТ!!!