Рождественское ГА-ГА-Гаключение

Разве может быть что-то более рождественское, чем торчать на работе и разбирать магические артефакты в канун праздника? Да ладно, кому такое может не понравиться? Определённо, любому.

Оливия Балджер с кислой миной и приступом язвительного сарказма раскладывала на столе очередной «подарок» от треклятого Отдела доставки — предмет, который с равным успехом мог быть как древним артефактом, так и обычным булыжником, подсунутым ей в качестве рождественской шутки.

Четыре года в Отделе артефактологии. Четыре года изучения сложной магии, составления таблиц, выявления ошибок в нанесении, обезвреживания опасных предметов и борьбы с бюрократией — и вот награда: право описывать в канун Рождества то, что выглядело как обычный камень. Прямо-таки карьерный взлёт, о котором она мечтала, закончив четыре года назад Магическую академию с самыми высокими оценками на курсе.

Вытащив из верхнего ящика рабочего стола гигантский блокнот размером с шарпея, Оливия принялась за работу.

«Объект №3874: имеет вид камня, характер камня и, вероятно, интеллектуальные способности камня».

Запись выглядела не слишком профессионально, но после нескольких лет в Магическом Ведомстве плевать она хотела на формальности. Потом она, конечно же, всё перепишет, чтобы доклад выглядел безупречно (даже бунт — явление временное и не должен нарушать порядок).

Ларри из Отдела доставки, вечно виновато бормочущий пузатый волшебник, должен был привезти артефакт два дня назад. Но опоздал. Наверное, у него были важные дела, например, выбор между зелёными и красными рождественскими носками. Или, не дай Мерлин, личная жизнь. Но это не меняло дела: артефакт должен быть исследован (хотя бы на предмет опасности) и передан в ведомственное хранилище не позднее вечера, поскольку шанс активации неопознанного предмета был велик (пару раз такое уже приключалось).

В отделе никого не было. Даже Боб, её постоянно брюзжащий коллега, который, казалось, родился, женился и умрёт среди этих бумаг, сегодня сбежал пораньше. Только Оливия и новый каменный друг оставались на посту. Где-то там, в нормальном мире, её брат Стив наверняка жарил рождественского гуся, его жена Бекки украшала ёлку, а несостоявшийся жених, он же брат Бекки, Том... без сомнения, уже успел опробовать все рождественские пироги и теперь мирно похрапывал под столом. И лишь Оливию ждал романтический вечер с «на вид камнем».

«Ладно. Давай-ка проверим, не взорвёшься ли ты, если я посмотрю на тебя слишком грозно», — подумала она, заправила за уши выбившиеся из неаккуратного пучка каштановые волосы и пристально уставилась на артефакт.

Камень еле заметно мигнул синим светом.

«Просто прекрасно! Либо каменюка сейчас взорвётся, либо превратится в тыкву, либо... Взрыв, пожалуй, был бы неплохим завершением этого скучнейшего рабочего дня».

Слегка отодвинув блокнот на безопасное расстояние, Оливия достала волшебную палочку (мысленно пожалев, что не взяла вместо неё бокал глинтвейна), наложила на себя несколько защитных заклинаний и приготовилась к худшему. Артефакт мигал всё интенсивнее, будто издеваясь над её планами на вечер, которые и без того сводились к выслушиванию сотого пересказа Томовой истории про «ту самую единственную», которая даже не знала о его существовании.

— Ревелацио Арканум! — пробормотала Оливия, направив волшебную палочку прямо в сердце артефакта (если бы оно, конечно же, у него было).

И…

Камень мигнул ещё несколько раз в ответ и потух. Совсем.

«Трындец», — успела подумать Оливия, прежде чем дверь в её кабинет без стука отворилась, впуская внутрь самодовольную ухмылку и доводящую до изжоги приторную аристократичность в виде треклятого Дрейка Паркса.

— Да за что?! — отчаянно вздохнула Оливия и швырнула блокнот на стол с такой силой, что тот недовольно хлопнул страницами с возмущением достойного разгневанной совы.

***

Оливия не то чтобы ненавидела Паркса. Скорее недолюбливала. Или презирала. Или считала слизняком. Или всё вместе. Он, зараза такая, успел за четыре года службы в Ведомстве дорасти до начальника Отдела международных отношений. Собака! А Оливия всё ещё оставалась старшим сотрудником и лишь мечтала занять должность главы. А всё почему? Да потому что Паркс, её недруг и бывший сокурсник, в отличие от неё, был скользким, хитрым гадом, который знал когда, где, кому и что предложить. Да и не сидел сложа руки в ожидании, пока его блондинистую персону заметит начальство. Как оказалось, всё же недостаточно закончить Магическую академию с высшими баллами, победить в конкурсе «Чары будущего» и в борьбе с копной кучерявых волос. К сожалению…

— О, смотрите-ка, — Оливия демонстративно отвернулась, уткнув взгляд в камень, — живая иллюстрация к главе «Как пролезть наверх, не обладая ни умом, ни честью». Ты что, Паркс, заблудился по пути к зеркалу, в котором обычно любуешься отражением? Или в твоём безупречно пустом расписании наконец-то образовалось «окошко» для визита к простым смертным?

Дрейк медленно закрыл за собой дверь, лениво проведя пальцами по косяку, будто проверяя, нет ли там пыли.

— Нет, я просто проходил мимо, — как ни в чём не бывало бросил он, поправляя и без того идеально уложенные волосы. — И почувствовал знакомый запах: пыли и нереализованных амбиций. Решил заглянуть, убедиться, что ты не померла и теперь разлагаешься здесь в одиночестве.

— Ах, вот оно что! — Оливия резко обернулась, сверля белобрысую чёлку испепеляющим взглядом. — Ты, значит, теперь ещё и обонянием начал пользоваться? Видимо, после того как интуиция перестала помогать угадывать, чью следующую задницу целовать для продвижения по службе?

— О, Балджер! — Паркс притворно приподнял брови в восхищении. — Прямо как в старые добрые. Ты всё та же: язвительная, неприятная и на удивление… предсказуемая. Кстати, насчёт целования, не хочешь поделиться, какого прогресса добилась ты за эти годы? Кроме, конечно, мастерского искусства доводить людей до желания броситься со скалы, не выдержав разговора с тобой?

— Да неужели? — Оливия с силой шлёпнула жирненький блокнот ладонью. — Давай-ка сравним: я вот уже четыре года разбираю артефакты, которые имеют потенциальную опасность для окружающих и могут в любой момент взорваться, отправить меня в прошлое или, не знаю, превратить… в тебя — что, кстати, было бы худшим сценарием. А ты, — она сощурила глаза и, если бы можно было убивать одним лишь взглядом, Дрейк уже давно исчез бы из бытия, — что делаешь ты, Паркс? Подписываешь бумажки? Раздаёшь направо и налево свою фотографию с подписью «надменное хамло»? Или просто патрулируешь коридоры в надежде, что тебя наконец примут за умного?

Дрейк даже бровью не повёл в ответ на эту пышущую гневом тираду, а лишь изящным движением руки вынул из своего дорогого, чёрт его дери, рабочего пиджака конверт и швырнул его в сторону готовой вскипеть Оливии.

— Джойс просил передать, что твой отчёт о последнем инциденте с артефактами был настолько блестяще написан, что он решил... передать его на доработку мне. — Тонкие губы растянулись в мерзкой торжествующей улыбке, пока Оливия с грацией горного тролля на коньках поймала письмо. — Кажется, он считает, что «надменное хамло», как ты мило выразилась, лучше подходит для презентации перед Комиссией.

Оливия застыла, как будто её окатили ведром ледяной воды. Письмо в руках опасно затрещало, не выдержав смертельной хватки.

— Что... — Она не говорила, она шипела от ярости, бегая глазами по написанным рукой Верховного мага строчкам. — Ты... Ты даже прочитать-то его правильно не сможешь! Там специализированные термины!

— О, не волнуйся, — Дрейк сладко протянул гласные, наслаждаясь моментом. — Я как раз собирался упростить его. Убрать все эти заумные словечки, добавить пару графиков... Может, даже картинок для наглядности. Всё-таки, не все в Комиссии обладают твоим... уникальным восприятием скуки.

Оливия уже рванула к двери, но на полпути резко развернулась, тыча в него пальцем:

— Ты! Сиди. Здесь. И не смей прикасаться к моим записям! — Её голос достиг такого диапазона, что где-то в коридоре с грохотом упала, кажется, рождественская гирлянда. — Я сейчас убью Джойса, после чего вернусь и прикончу тебя!

Дверь захлопнулась, издав грохот, сравнимый со звуком падающей воды Ниагары.

Дрейк медленно опустился в простое кресло возле стола, закинул ноги на стол и с довольной ухмылкой потянулся к блокноту Оливии.

— Ну что, каменюка, — обратился он к артефакту, который к этому моменту не подавал никаких признаков жизни, — похоже, у нас с тобой есть немного времени.

***

Коридоры Магического Ведомства в канун праздников — это как новогодний торт, который забыли убрать в холодильник. Всё нарядное, мигает, сверкает, но совершенно «несъедобное», потому что единственные, кто это видит — несколько задержавшихся клерков (читай: неудачников) и призрачный скример в виде собственных шагов.

Гирлянды висели с видом «мы тут просто для галочки», волшебные снежинки падали с таким энтузиазмом, будто их выписали с больничного, а живая омела в углу уже начала засыхать от профессионального выгорания.

И вот — о чудо! — конечно же, Джойса уже не было. Наверное, прямо сейчас греет задницу у камина, попивает глинтвейн и даже не подозревает, что старший сотрудник Отдела артефактологии вот-вот устроит в Ведомстве фестиваль преждевременного матоизвержения.

Этот бледный стервятник Паркс что, специально ждал до последнего, пока Верховный слиняет домой, прежде чем огорошить Оливию этой «потрясающей» новостью?

Все эмоции, все невысказанные слова, всё разочарование мироустройством и несправедливостью переросли в желание. Желание убивать. Ну, не в буквальном смысле, разумеется! Оливия зажмурилась, представляя, как её пальцы впиваются в безупречно отутюженный воротник, как надменная физиономия искажается от боли, как в глазах мелькает дикий страх, что она когда-то узрела на четвёртом курсе, когда Паркс получил от неё кулаком в нос. Костяшки рук призывно зудели, желая, чтобы их почесали о лицо этого высокомерного белобрысого крысёныша.

— Ладно, — прошептала она, разжимая челюсть. — Спокойствие. Ты просто зайдёшь, выскажешь ему всё, что думаешь, а потом… Потом придумаешь, как вычеркнуть его имя из всех отчётов за последние восемьсот лет.

Оливия три раза медленно выдохнула, пытаясь утихомирить пульс в висках и резво зашагала обратно, отбивая каблуками дробь по мраморному полу, украшенному, чёрт побери, разноцветными конфетти.

Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что от удара о стену с полки слетела пара книг.

— Паркс! — рявкнула Оливия. — Ты…

Фраза застряла в горле. Может, она ошиблась кабинетом? Но, Мерлин твою за ногу, ничего подобного.

Оливия открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, потом закрыла его и, ну, мягко говоря, была огорошена. На её столе, прямо на кипе важных документов, стоял… гусь.

Оливия замерла на пороге, наблюдая, как важная белоснежная птица с королевской осанкой, горделиво выгнутой шеей и маленькими чёрными глазками-бусинками, принялась методично уничтожать полугодовой отчёт, выщипывая куски ровно в тех местах, где были самые убедительные аргументы.

— Что… — Оливия медленно моргнула.

Гусь громко гагакнул и клюнул пергамент, оставив в нём аккуратную дырочку.

Оливия оглядела комнату. Ни Паркса, ни следов борьбы, ни намёка на то, как эта птица вообще сюда попала. Только…

Синее свечение.

Чёртов камень вновь начал подавать признаки жизни. Твоюжналево!

— О нет… — Оливия осторожно начала приближаться к гусю, перебирая в голове варианты столь неожиданного визита. Но все они упорно сходились к одному. — Ты… Ты не мог…

Гусь неожиданно взмахнул крыльями, подняв в воздух кучу пергаментов, и с размаху клюнул Оливию в руку.

— Ай! Да ты… — Она отпрыгнула, потирая укушенное место. — Паркс?

Гусь лишь задрал голову и издал звук, удивительно напоминающий тот самый снисходительный смех, который она ненавидела больше всего на свете.

— О, Мерлин… — пролепетала Оливия и пулей вылетела из кабинета, плотно затворив за собой дверь и даже накинув парочку запирающих заклятий для надёжности.

Двадцать минут спустя Оливия, запыхавшись, завершила свой забег по Ведомству.

— Вы не видели Паркса? — бросала она всем тем немногим бедолагам, кто ещё не успел свалить в закат с рабочего места.

Ответы до раздражающего скрипа зубов были одинаковыми: «Видел, как он шёл к вам, мисс Балджер!»

Оливия на трясущихся ногах плелась в сторону своего горемычного кабинета, уже представляя, как будет объяснять Комиссии по магическим происшествиям, что да, начальник Отдела международных отношений теперь гусь, и да, это она пренебрегла техникой безопасности, оставив неисследованный артефакт без защитного купола.

Гусь (или Паркс? Она всё ещё сомневалась) теперь сидел на её кресле, уютно устроившись среди разбросанных им же бумаг, и явно наслаждался хаосом.

— Ревелацио Арканум! — Оливия ткнула в него волшебной палочкой.

Ничего.

— Дисперго Магика!

Гусь зевнул.

— Да ради всего святого, Гоморфус Рестуцио!

Ни одно заклинание рассеивания чар не работало. Гусь лишь презрительно потряс крыльями и зыркнул на неё предвзятым взглядом. От него исходила угроза. Дело дрянь.

Испробовав ещё с десяток (ладно, с двадцаток) всех известных заклинаний, Оливия выдохнула и громко застонала.

— Чёрт! — Она почесала волшебной палочкой голову, подходя ближе к столу. — Ладно, Паркс, если это действительно ты. Знаешь что? Ты это заслужил.

Гусь выпрямил шею, очень недвусмысленно зыркнул на Оливию, резко взмахнул крыльями, прыгнув на стол, и громко гагакнул ей прямо в лицо.

— Зашибись! — Сдерживать эмоции дальше уже не имело никакого смысла.

***

Вы когда-нибудь пытались вынести гуся из Магического Ведомства в канун Рождества? Что ж, попробуйте! Увлекательное веселье!

Оливия, наложив-таки защитные заклинания на предательский артефакт, судорожно носилась по кабинету, пытаясь собрать мысли в хотя бы плохо организованную кучу (о хорошо организованной и речи быть не могло в такой ситуации) и решить, что же делать дальше. Определённо, гуся-Паркса нельзя было оставлять здесь. И нельзя было его выгнать из кабинета, бросив одного. Хотя… Нет, к сожалению, нельзя. Во-первых, гусь-Паркс мог потеряться, во-вторых, попасть не в те руки (а гусятина под праздники подскочила в цене), ну и в-третьих, Оливия, что уж греха таить, чувствовала и долю вины. Но куда сильнее ею двигала корыстная жажда не огрести от начальства на орехи, возобладавшая над здравым смыслом. И Оливия, не придумав ничего лучше, решила отвезти гуся-Паркса в лечебницу Зальгер и после того, как целители вернут исходный вид владельцу роскошного оперения, стереть к чертям собачьим ему память об этом инциденте.

Какой-никакой план (никакой).

Оливия превратила одну из своих многочисленных книг в большую картонную коробку и опасливо зыркнула на гуся. Тот пристально следил за каждым её движением, как показалось Балджер, прищурив глаза.

— Давай, полезай! — приказала юная орнитолог, поставив переноску перед ним.

Но, судя по всему, гусь-Паркс был вольной птицей. Он презрительно гагакнул и, быстро перебирая перепончатыми лапами, удрал в другой конец кабинета.

— Твою дивизию, Паркс! — Оливия подобрала коробку и осторожно стала приближаться к явно недовольному пернатому. — Да не могу я тебя в руках вынести, ты что, не понимаешь? Залезай, кому говорят!

Она бросила коробку на пол и резким движением ухватила Паркса. Гуся. Гуся-Паркса. Птиц громко загагакал, выгнул шею, желая щипануть охотницу, но Оливия с ловкостью укротительницы охотничьих вьюнов (заслуга уроков фитологии), ловко уворачиваясь от взбесившегося клюва, изловчилась и принялась пихать гуся в коробку. Его битва была проиграна, но, прежде чем тушка полностью оказалась заперта в тесном пространстве, совершенно неподходящем по стилю аристократической гусиной заднице, в знак капитуляции эта самая задница навалила жидкую кучу Оливии прямо на туфли.

— Зашибись! — Уже дважды Оливия за последние сорок минут не смогла подобрать других слов, чтобы описать всю безысходность ситуации.

***

Пустые коридоры Магического Ведомства, украшенные мерцающими гирляндами, огласились сдавленным шёпотом:

— Сиди тихо и не высовывайся, — сквозь зубы процедила Оливия, прижимая крышку коробки, которая отчаянно дёргалась в её руках.

Из-под картонной створки раздалось яростное: «ГА-ГА-ГА!», сопровождаемое глухими ударами крыльев.

— Чёрт тебя дери, Паркс! — Оливия чуть не выронила коробку, когда гусь злобно укусил её за палец из вентиляционного окошка. — Ты и в виде птицы невыносим!

Коробка затихла на мгновение, затем медленно, с театральным треском, раскрылась. Оттуда показалась белоснежная голова с чёрными бусинками глаз, полными немого укора.

— Не смей! — Оливия тут же вновь запихала недовольную голову в переноску и на этот раз запечатала заклинанием. — Ты сам во всём виноват.

Гусь-Паркс что-то недовольно пробурчал, но, по крайней мере, больше не пытался сбежать из укрытия.

Оливия, крепко обхватив обеими рукамиогромную коробку, уткнулась в угол золотого лифта, который своим громким появлением мог наверняка разбудить даже мёртвых. А ведь она хотела покинуть Ведомство как можно менее заметно. Оливия ткнула на кнопку Главный вестибюль, и двери начали закрываться, но в последний момент в лифт втиснулся Артур Листер, её несостоявшийся свёкор.

— А, Оливия! — радостно воскликнул он, увешанный рождественской мишурой. — Что-то мы с тобой немного задержались! Ты, главное, не опоздай, Дорин таких вкусных…

Коробка вдруг издала подозрительный шорох.

— Что это? — Артур опасливо покосился на подозрительную ношу.

— Книги! — Оливия ответила первое, что пришло в голову (кто бы сомневался, да?). — Очень... ценные. И... хрупкие.

ГА-ГА!

— Странные звуки издают твои книги, — нахмурился Артур.

— Это... э-э... интерактивное издание! — Оливия сильнее прижала коробку к груди, развернув вентиляционным отверстием к себе, чтобы вездесущий клюв не спалил всю шпионскую операцию. — С голографическими... гусями...

Спустя, как ей показалось, целую вечность, двери лифта наконец открылись, возвестив всех о своём прибытии рёвом преисподней, и Оливия выскочила, оставив Артура в полном недоумении, пообещав не опоздать к Стиву и Бекки на рождественский ужин.

***

Лечебница Зальгер в канун Рождества напоминала волшебную шкатулку. Гирлянды из золотых и серебряных шаров плавали под потолком, периодически рассыпаясь искрами, которые превращались в крошечные звёзды. Ветви остролиста, украшавшие дверные проёмы, слегка подрагивали, а в центре, рядом со стойкой приёма пациентов, стояла огромная ёлка, увешанная зельями в миниатюрных склянках. Даже учебный скелет в углу зала был наряжен в колпак Санта-Клауса, сжимая в костлявых пальцах табличку: «С Рождеством! Пусть ваши волосы растут только в нужных местах!»

И в этот праздничный, пахнущий целебными травами и немного гноем фурункулов (в зоне ожидания сидел угрюмый мужчина, наряженный в гнома, с волдырями на лице) уют ворвалась Оливия Балджер.

Её волосы торчали в разные стороны, будто пережили отдельное приключение. На плече красовалось перо неизвестного происхождения, а в руках она сжимала потрёпанную коробку, которая то и дело вздрагивала, издавая звуки, больше подходящие разъярённому птеродактилю, чем представителю семейства утиных.

— Тише! — прошипела Оливия, шлёпнув ладонью по крышке. — Веди себя прилично!

Коробка в ответ дёрнулась так резко, что Оливия едва её удержала.

Непутёвый птицевод подошла к стойке регистрации, где ведьма с именной табличкой «Мэри Покетт, отделение неотложной магопомощи» подняла на неё лучезарный взгляд.

— Чем могу помочь? — Мэри уже потянулась за бланком, явно ожидая очередного случая неудачных рождественских шуток.

— У меня… э-э… нестандартная ситуация, — Оливия поставила коробку на стойку, и та немедленно затряслась.

— Ага, — Мэри убрала руку подальше. — Живое?

— Технически… да.

— Опасное?

— Зависит от вашего определения «опасности».

ГА-ГА-ГА!

Коробка подпрыгнула, и крышка приоткрылась, выпустив наружу злобный жёлтый клюв.

— Гусь? — Мэри прищурилась и склонила голову, явно не ожидая увидеть нечто подобное.

— Ну… — Оливия нервно поправила мокрые от снега волосы. — Даже не знаю, с чего и начать...

Выслушав недолгий и максимально поверхностный рассказ, Мэри быстро написала записку и, взмахнув волшебной палочкой, отправила её куда-то на другой этаж.

Целитель Смит, мужчина с бородой, в которой, кажется, застряло прошлогоднее Рождество, осмотрел «пациента» с выражением глубокого скепсиса.

— Так, — он откинулся на спинку стула, — вы утверждаете, что это… человек?

— Да! — Оливия слегка ёрзала от нервного напряжения в кресле. — Он сунул нос в артефакт, тот сработал, и…

— И превратил его в гуся, — Смит медленно кивнул. — Понятно.

Он взял волшебную палочку, произнёс несколько диагностических заклинаний, затем нахмурился и провёл ещё несколько исследований.

Гусь-Паркс всю дорогу истошно вопил и явно был не рад такому повороту событий.

— Мисс Балджер, мне кажется, здесь нет никакого волшебства. Это просто гусь, — сделал заключение после ряда диагностик умудрённый опытом целитель.

— Что?!

— Обычный Anser anser domesticus. Никаких следов превращения, остаточной магии, ни даже намёка на человеческое сознание.

— Но… но он же… — Оливия указала на птицу, которая в этот момент настойчиво пыталась выковырять клювом пуговицу с халата целителя.

— Вы видели, как произошла трансформация? — поинтересовался Смит у потерявшей на некоторое время дар речи Оливии.

— Нет, но я уверена, что это человек.

— Хотите второе мнение?

Второе мнение оказалось таким же. И третье.

Трое целителей, семнадцать диагностических заклинаний и одна украденная и съеденная гусем запонка. Вердикт был единогласным: «Это просто гусь».

Оливия смотрела на птицу, которая теперь гордо восседала на столе, методично уничтожая её последнюю надежду на нормальное Рождество.

— Вы можете оставить его у нас, — предложил целитель Смит. — Возможно, это какая-то неизвестная магия, но любая трансформация имеет свой срок. Если…

— Нет, не надо, — слишком резко ответила Оливия, которая сразу же представила, как Паркс, придя в себя, тут же настучит на неё, не успей она стереть ему память. — Я сама позабочусь о нём, пока чары не развеются.

И вот так, с гусем под мышкой (в коробку он наотрез отказался залезать), Оливия Балджер вышла на улицу, где падал крупный неспешный снег, а до Рождества оставалось три часа.

Она посмотрела на гуся.

Гусь посмотрел на неё.

— Ладно, Паркс, — вздохнула Оливия. — Пошли домой.

***

Вы когда-нибудь встречали Рождество с гусем? Оливия тоже никогда. Однако в этот раз высшие силы, видимо, проиграли её в карты, и теперь она, отказавшись от рождественского ужина у брата Стива и его жены Бекки и сославшись на болезнь, судорожно наряжала свой маленький дом на окраине Лондона в разноцветную мишуру и готовила хоть какую-то еду на две персоны. Честно говоря, Оливия была так себе поваром, и в её арсенал входило ограниченное количество блюд. От запекания традиционного рождественского гуся пришлось отказаться по понятным антиканнибалическим причинам. Хотя одного конкретного гуся очень даже хотелось запечь!

Оливия стояла на кухне, скрестив руки, и наблюдала, как важная белая птица тыкает клювом в тарелку с овощами, затем резко отворачивается, будто ей предложили помои.

— Ну, что теперь не так? — спросила она, указывая на аккуратно нарезанную морковь.

Гусь-Паркс медленно поднял крыло и смахнул тарелку на пол.

— Прекрасно! Ты не ешь овощи. Картофельный салат тебе не нравится. Хлеб не подходит... — Оливия закатила глаза. — Может, сам себе что-нибудь приготовишь?

Гусь оживился и сделал шаг вперёд.

— О нет, только не это, — пробормотала Оливия, наблюдая, как пернатый начал методично рыться в её кухонных шкафах, вытаскивая клювом всё, что выглядело хоть сколько-то привлекательно.

Хотелось придушить эту несносную птицу, но Оливии не нужны были проблемы с законом. Когда же водоплавающий гурман добрался до банки с трюфелями (подарок родителей с прошлогоднего путешествия во Францию), Оливия поняла — это война.

— Ты же не серьёзно? — возмутилась она, глядя, как гусь тыкает клювом в стекло. — Это стоит больше, чем твой еженедельный бюджет на гель для волос!

ГА-ГА-ГА!

— Пошёл ты к чёрту, Паркс! — отрезала Оливия, однозначно для себя решив, что не поддастся на провокации этого пернатого демона.

Спустя час, покрытая жирными пятнами и проклиная всё на свете, Оливия поставила перед птицей блюдо, достойное лучших ресторанов Италии (по её абсолютно независимой (зависимой) оценке).

— Трюфельное ризотто с шафраном, — объявила она. — Если ты и это отвергнешь, я открою окно и будь что будет.

Гусь принюхался, сделал вид, что раздумывает, затем загрёб своим несуразным клювом несколько слипшихся рисин и начал есть с таким видом, будто делал ей одолжение.

— Мерлин, ты невыносим, — пробормотала Оливия, наливая себе бокал вина. — Даже в таком виде умудряешься быть самым раздражающим существом на планете.

Она, не притронувшаяся к своей тарелке, зато активно налегающая на вино, откинулась на спинку стула, наблюдая, как гусь-Паркс с невозмутимым видом подбирает последние рисинки. Казалось, он даже причмокивал (насколько это вообще возможно для птицы).

— Знаешь, — начала она, подпирая подбородок рукой, — если бы ты в человеческом облике вёл себя хотя бы наполовину так же смирно, как сейчас, мы бы, возможно, даже поладили.

Гусь поднял голову, и в его чёрных глазах-бусинках мелькнуло что-то, что можно было принять за снисхождение.

— Хотя, если подумать, — продолжила Оливия, наливая себе ещё вина, — это, пожалуй, самое несуразное свидание в моей жизни.

Пернатый удивлённо загоготал.

— Да-да, именно свидание, — усмехнулась она. — Ты — невыносимый гусь, я — волшебница, которая кормит тебя трюфелями. Романтика.

Гусь, казалось, задумался. Затем, к её удивлению, спрыгнул со стула, подошёл ближе и устроился у ног, свернувшись в белый пернатый комок.

Оливия замерла.

— Ты… ты что творишь? — спросила она, осторожно протягивая руку.

Гусь не укусил. Более того, он позволил ей провести пальцами по своим перьям.

— Мерлин, — прошептала Оливия, — мне начинает действительно нравиться твоё общество. Особенно, когда ты — гусь.

Гусь-Паркс прикрыл глаза, явно наслаждаясь вниманием.

— Если бы ты знал, как я ненавижу тебя в обычной жизни, — продолжила она, уже смеясь. — Ты высокомерный, самовлюблённый, невыносимый…

Гусь открыл один глаз.

— …но вот так, в перьях, ты почти милый.

ГА!

Оливия рассмеялась.

— Ладно, ладно, просто милый. Доволен?

Но только установившееся перемирие было прервано настойчивым стуком в дверь.

— Кого ещё принесло в такой час? — Оливия фыркнула, отстраняясь от гуся, который тут же обиженно вытянул шею и укоризненно захлопал крыльями.

Стук повторился, на этот раз ещё громче. Гирлянды на ёлке вздрогнули, а несколько шаров с рождественского венка на двери с лёгким звоном упали на пол. Гусь обиженно зашипел, явно недовольный тем, что его праздничный вечер прерывает какой-то наглый стучащий.

— Да-да, я тоже не в восторге, — шепнула Оливия, подходя к выходу. Она на секунду задержала пальцы на дверной ручке, внезапно осознавая абсурдность ситуации: вот она, Оливия Балджер, в Рождество стоит у себя дома и нервничает, потому что её могут увидеть в компании гуся, в которого превратился Паркс.

Третий удар по двери заставил её вздрогнуть.

— Иду уже! — крикнула она, резко дёргая дверную ручку.

Холодный зимний воздух ворвался в прихожую, заставляя заколдованные, плавающие в воздухе свечи трепетать. На пороге, засыпанный снежинками, с растрёпанными от ветра волосами и лицом, покрасневшим от мороза, стоял...

Оливия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенели глупые джингл-белсные колокольчики, заглушая даже стук собственного сердца. Она, судорожно вцепившись в дверной косяк, застыла на одном месте, словно каменный бюст уродливой гаргульи, что охраняла потайной ход в кабинет чар в Магической академии.

«Это галлюцинация. Слишком много вина», — пронеслось в голове.

Но холодный воздух, щипавший щёки, и совершенно реальная снежинка, упавшая на нос и мгновенно растаявшая, говорили об обратном.

Перед ней, тяжело дыша и сжимая в руке какую-то свёрнутую пергаментную бумагу, стоял...

— Паркс?!

Дрейк Паркс, живой, неоперённый и явно взволнованный, смотрел на неё с выражением, в котором смешались раздражение и беспокойство.

— Балджер, — начал он без предисловий, — ты случайно не видела гуся?

Оливия почувствовала, как её мозг на секунду отключился.

— ...что?

— Гуся, — повторил Паркс, словно это был совершенно нормальный вопрос. — Большого, белого, невыносимо высокомерного. Мне сказали, что тебя видели со странной коробкой в Главном вестибюле.

Из кухни донёсся громкий ГА-ГА-ГА, словно в ответ.

Паркс нахмурился, затем, не дожидаясь приглашения, буквально влетел в дом, обходя ошеломлённую Оливию.

— Подожди, ты не можешь просто...

Но он уже был на кухне.

И замер.

Перед ним открылась довольно любопытная картина: накрытый стол с остатками трюфельного ризотто, горящие свечи, и... гусь, снова восседающий на стуле, как почётный гость.

Оливия, покрасневшая до корней волос, поспешила объяснить:

— Я думала, что это ты!

Паркс медленно повернулся к ней.

— Что?

— Артефакт! — торопливо залепетала Оливия. — Ты же был там… Он сработал, когда ты... то есть, не ты, а... Мерлин всемогущий!

Она замолчала, понимая, насколько бредовой оказалась ситуация. Кажется, в настолько идиотском положении она не бывала ещё ни разу. Даже когда по ошибке на полном ходу влетела в мужскую раздевалку на пятом курсе.

Паркс уставился на гуся. Гусь уставился на Паркса.

— То есть, пока я носился по всему Ведомству в поисках этого пернатого чудовища, которому завтра открывать Парад магических существ, — после минутного замешательства начал Дрейк, — ты всерьёз решила, что я превратился в гуся... И вместо того, чтобы запереть меня в чулане, сплавить в сектор борьбы с проклятиями, да чёрт, я не знаю, что сделал бы на твоём месте... ты...

Он окинул взглядом стол, свечи, пустой бокал вина.

— ...устроила мне романтический ужин?

— Никакой не романтический! — взвизгнула Оливия, чувствуя, как её уши вот-вот и начнут дымиться. — После того, как в лечебнице тебе… то есть гусю... вернее, мне не смогли помочь, я решила… — Она чувствовала, как щёки пылают предательским румянцем, а руки нервно подрагивают. — Привести домой и... Я не хотела, чтобы ты голодал!

— Ты... — Паркс продолжал смотреть на неё с каким-то странным выражением. На секунду Оливии показалось, что сейчас он её проклянёт, но вдруг в его серых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно. Раз уж гусь найден, — неожиданно сказал он, снимая зимнее пальто и бросая свой свёрток в ближайшее кресло. — Я потратил на поиски этого перепончатого монстра весь вечер, нарезая круги по Ведомству, заглядывая под каждую ёлку и снимая с головы мишуру после этого, пока какой-то зачарованный лепрекон не сказал мне, что тебя видели с коробкой... Чёрт, Балджер.

Дрейк провёл рукой по лицу, и в его голосе впервые прозвучала не театральная усталость, а самая что ни на есть настоящая.

— У меня сорвалось всё Рождество, я не ел с самого утра, а тут... — он бросил взгляд на накрытый стол, на свечи, на ризотто, — ...а тут пахнет трюфелями. Ты действительно кормила этим гуся? Ты в курсе, что гуси не едят трюфели? — Он бросил взгляд на чистую тарелку гуся и на мгновение задумался. — Хотя, видимо, этот — исключение. Что только доказывает, что он чудовищно испорчен. А знаешь, к чёрту под хвост! — Дрейк поднял свои серые глаза, пристально вглядываясь в лицо всё ещё совершенно не владеющей собой Оливии. — Покормишь?

Она уставилась на него, пытаясь осознать происходящее. Паркс что, всерьёз хочет…

— Ты хочешь остаться?

— Ну, — он усмехнулся, — раз уж ты так для меня старалась...

Гусь громко гагакнул, будто протестуя против такого поворота событий.

— Заткнись, уродец! — сказал Паркс, не глядя на него. — Это вообще-то тебя не касается.

Гусь оскорблённо захлопал крыльями, но никто его уже не слушал. Потому что вот так, посреди рождественского вечера, в доме Оливии Балджер оказались два Паркса.

И один из них был чудовищно высокомерным гусем.

***

Говорят, любовь приходит тихо: на цыпочках, между строк, в случайных взглядах и неловких паузах. Но у Дрейка Паркса и Оливии Балджер всё было иначе.

Их любовь ворвалась громким «ГА-ГА-ГА!»

И много лет спустя, когда их дом походил на праздничную открытку, в углу гостиной стояла огромная роскошная ель, украшенная разноцветными огоньками, комната наполнялась смехом детей, а в камине потрескивали дрова, Дрейк и Оливия иногда рассказывали эту историю. Не сразу, конечно. Сначала отшучивались, потом улыбались, а потом — когда младшая дочь хватала их за руки и требовала «ну пожалуйста!» — всё же сдавались.

— Всё началось в Рождество, — говорила Оливия, и в её глазах мелькали озорные огоньки.

— И всё из-за одного невероятно наглого гуся, — добавлял Дрейк, слегка приподнимая уголки рта.

И тогда дети усаживались поудобнее, слегка ёрзая от предвкушения, и принимались слушать.

Родители рассказывали, как мама, уверенная, что папа превратился в птицу, кормила его трюфельным ризотто.

— А он ел? — ахали дети.

— Как джентльмен, — невозмутимо отвечал Дрейк.

— Из тарелки?!

— С невероятным достоинством.

Оливия смеялась, вспоминая, как настоящий Дрейк ворвался в её дом — мокрый, злой, с пергаментом в руках — и застыл, увидев гуся за столом.

— Ты устроила ему свидание! — притворно возмущался Дрейк и качал головой, посмеиваясь.

— Я думала, это ты!

— Ты кормила его моим ужином!

— У него были точно такие же нахальные глаза!

И тогда дети корчились от смеха, потому что, даже спустя годы, родители спорили, как и тогда — горячо, громко, но теперь с той самой тёплой ноткой, которая выдавала: они не променяли бы эту историю ни на какую другую.

А потом Дрейк и Оливия рассказывали о том утре после Рождества, когда снег лежал пушистым одеялом, укрывая Лондон, а они — два взрослых волшебника — пробирались по служебным коридорам Ведомства с сонным гусем под одеждой.

— Ваша мать тогда дрожала, как рождественские колокольчики на ветру, — смеялся Дрейк, а Оливия бросала в него подушку.

Но правда в том, что в те предрассветные часы случилось нечто более важное, чем возвращение крылатого заложника. Когда их всё же поймали на третьем уровне, Дрейк просто... солгал. Сказал, что это он профукал гуся, а Балджер ему помогала в поисках.

— Я тогда поняла, — говорила Оливия, поправляя одеяло на коленях у дочери, — что человек, который берёт на себя вину за кражу ведомственного гуся... Либо безнадёжно глуп, либо...

— Либо уже давно влюблён, — заканчивал Дрейк, и в его глазах отражалась вся та ночь: как они смеялись потом посреди улицы, как снег таял в волосах, как он, вдруг осмелев, наконец-то спросил: «Балджер, может попробуем? Без пернатых свидетелей?»

Как Оливия, краснея, кивнула.

Как на первое свидание Дрейк опоздал на полчаса, и она уже собиралась уходить, но он появился — с измятым пакетом в руках.

— Это не гусь, — торопливо сказал он.

Оливия развернула пакет. Там было ризотто. Трюфельное ризотто с шафраном.

— Ты серьёзно?

— А что? Символично. Сам готовил.

И она рассмеялась, а он улыбнулся — по-настоящему, искренне, без привычной насмешки и сарказма.

Теперь же, когда их спрашивали, как они поняли, что это — навсегда, они переглядывались.

— Когда я осознал, что приревновал её к гусю, — просто отвечал Дрейк.

— Когда я поняла, что он единственный, кто смог бы пережить этот ужин, не сойдя с ума, — также просто отвечала Оливия.

И они смеялись. Потому что это была их история. Смешная. Нелепая. Совершенная. Потому что именно так — с абсурда, смеха, с чего-то абсолютно невозможного — и начинается самое настоящее.

И если вы спросите, верят ли Дрейк и Оливия в судьбу — они, наверняка, ответят «нет».

Но в гусей, особенно под Рождество, определённо — да.