Встреча королей

– Видели когда-нибудь такой вывих, Эвел?

Адресат вопроса и до него еле скрывал нарастающий ужас: челюсть покойника была вывихнута самым неестественным образом, который можно представить.

– Удар очень тяжёлым предметом?

– Исключено: нет кровоподтёков. Это удивительно, но…

– Удар очень мягким предметом.

– Не знаю, не знаю… А ещё, Эвел, посмотрите на язык: он весь… раворочен… – Доктор Фригген раздвинул руками в перчатках складки рта и демонстративно показал коллеге что-то похожее на кусок мяса, который некоторое время держали в кислоте. Именно такая мысль моментально возникла у скептичного доктора Хардингера, но наблюдательный Фригген заметил: – Умерший прикусил язык. Очень сильно прикусил. Видите? Углубление на этом… куске слишком совпадает с расположением резцов на челюсти, чтобы усомниться в том, что я сказал.

Доктор Хардингер наклонился, приподняв очки, и всмотрелся в неприятную картину, не очень-то хорошо маскируя отвращение.

– Не знаю, что это может значить, Дик…

– Вот ведь совпадение! Так, что тут ещё интересного…

Тут в дальнем углу морга открылась дверь, и в неё вошёл патологоанатом мистер Томсон.

– Вы осмотрели труп? – спросил он биологов.

– Не до конца, – ответил Фригген. – И мы уже поражены.

– Как и я. Как и все наши сотрудники. Как и те, кто обнаружил труп. Мертвеца опознали. Дэниел Фримен, рядовой рабочий молекулярного завода.

– Поздравляю, – активничал Фригген (Хардингер к этому моменту отошёл от стола на два метра и превратился в молчаливую статую). – А мы с коллегой можем сказать, что… – И тут его глаза округлились. Потому что он параллельно с разговором начал ощупывать предплечье трупа.

Оно было мягким. Аномально мягким. При этом труп внешне выглядел вполне нормально (для трупа), не считая неестественной челюсти. Фримен не был утопленником, его не растворяли в ферментах, но…

Молодой биолог озвучил ошарашившую его мысль и добавил:

– Я никогда ещё не видел… вернее, не ощущал… Это… Это не похоже ни на один тип мышечной атрофии. Они как будто…

– А я ещё пять минут назад это узнал, – внезапно подал голос Хардингер. – Пока вы любопытно осматривали морг, Дик.

Теперь Фригген понял уровень отвращения, которое испытывал его пожилой коллега. Теперь оно окатило его самого. Отвращение… Формально в том, к чему в данный момент прикасалась его рука, не было ничего ужасающего; его пугал факт существования чего-то неопознанного.

– Криминалисты хотели, чтобы вы ознакомились с нашим клиентом без их подробных объяснений, чтобы на ваше мнение ничего не повлияло, – сказал патологанатом.

– А его пока и нет.

– Ну что ж… Да, взгляните-ка вот на это.

Работник морга подошёл к трупу и раскрыл его правый глаз.

Хардингер ещё как-то сдержал себя, а вот Фригген охнул и отшатнулся. Зрачок был огромным. Ненормально огромным. Не во весь глаз, но всё же.

– Сухие факты, – начал перечислять Томсон. – В крови обнаружено очень много адреналина и кортизола. Кровь довольно жидкая, хотя, в соответствии с базой данных, у Фримена не было проблем с гемофилией.

Фригген взял себя в руки и решил: чтобы перебороть непонятный страх, надо встретиться с ним более непосредственно. И поработать заодно. Фартуки на них уже были.

– Берите рёберный нож, – произнёс он (он знал, что труп ещё не вскрывали).

Через пять минут охнули все втроём:

– Боже… что с сердцем?

Всё сердце – от аорты до желудочков – пересекала рваная полоса, а лёгкие утопали крови.

– Томсон, вы его случайно не задели? – спросил Фригген. – Я не знаю, как такой разрыв мог произойти… без вмешательства извне. Как будто ножом…

– Да нет, явно не как ножом, – почти спокойно заметил Томсон и наклонился поближе. А затем лёгонько прикоснулся кончиками пальцев к тканям изуродованному органу.

Биологи ожидали реакции. Подтвердив их догадку, патологоанатом кивнул:

– Ткани мягкие.

– Трахея! – воскликнул Хардингер, указывая.

Все пришли к выводу, что её будто сдавило. Чем-то.

Ещё полчаса работы обнаружили полную расслабленность всех сфинктеров и странную деформацию позвоночника. Наконец предстояло вскрыть череп. Биологи уже давно сопротивлялись с желанием сбросить с себя фартуки, уйти домой и ещё и помыться, но работа заставляла их находиться в морге. К тому же страх прошёл, отвращение ослабло (но не исчезло), плюс присутствовала… интрига? В общем-то, вполне нормально для учёных – признак пытливого ума.

После трепанации всем открылся хороший такой инсульт.

– О господи, – произнёс Хардингер, скинул с себя перчатки и пошёл снимать фартук. Он степенно сдерживал себя всё время работы, и омерзению пришло время прорваться.

– Что мы имеем, – начал рассуждать Томсон. – Начнём с конца. Мощный инсульт. У Фримена не было проблем с кровоснабжением мозга. У него вообще не было проблем с сердцем и сосудами. Но отмечались неполадки с перестальтикой, вызванные генетикой; пока непонятно как, но следствием этого может быть открывшийся сфинктер…

Фригген не слушал рапорт (по стилю рассуждение было смесью рапорта и занудной лекции). Добросовестный Томсон пахал в этом морге уже двадцать лет, и не мудрено, что его сознание постепенно превращалось в сознание робота. Пахал он дофига: мало кто в XXIII веке, к которому люди стали изнеженными в определённых аспектах, согласиться посвятить хотя бы часть своей жизни лицезрению естественного и поэтому безобразного. На весь Но-Ло́ндзон было всего двадцать работников его профессии. Хорошо, что медицина и пресечение преступности к XXIII веку успели развиться до какого-то фантастического уровня – 99 процентов смертей естественны и не требуют вскрытия. Но с теми, которые требуют, приходиться разбираться таким образцам дисциплины, как он.

Люди стали изнеженными в каком-то плане. Изнеженными…

Рассуждая, молодой биолог поймал себя на ассоциации между предметом своего рассуждения и тем, что лежало сейчас у него под носом. Между тем, что он так недавно щупал и удивлялся…

– Дик.

Рассуждения были прерваны, и Фригген забыл, о чём думал.

– Что вы думаете об этом?

Вместо чёткого ответа Фригген произнёс:

– Зрачки. И сердце. И трахея.

– Это самое странное для вас? – уточнил Хардингер.

– Да. Более чем странное.

– Согласен.

– О, детектив Зо́тторо, – сказал Томсон человеку, вошедшему в морг.

И тут же этот человек развернулся и вышел. И через пятнадцать минут вернулся опять. В куртке.

– Забыл одеться потеплее, – с досадой на эту маленькую неудачу сообщил детектив. – Холодно-то как, чёрт возьми…

– Это морг, – с лёгкой улыбкой произнёс Томсон.

Сдержав раздражение от реакции патологоанатома, Зотторо сказал:

– Доктор Хардингер, доктор Фригген. Каковы ваши выводы по поводу способа убийства? Мне сообщили, что с этим трупом… что-то… странное. Я цитирую.

– Более чем странное, – повторил сказанное раннее Фригген. – Сейчас объясним.

Во время рассказа детектив морщился, охал и то и дело призывал господа. С одной стороны, это дело его заинтересовало и в какой-то мере помогло заглушить раздражение, которое одолевало его весь день; с другой – оно его ошарашило и испугало. Вернее, в большей степени его испугали выражения лиц биологов и тон, с которым они говорили, – ему передался ужас от непонятного. В конце он кинул взгляд на тело с трепанированной головой, вздохнул и сказал, что подтверждает своё участие в расследовании.

– Напомните, пожалуйста, при каких обстоятельствах Фримен был обнаружен, – попросил Фригген.

– Сегодня в 8:20 в подъезде своего дома.

– Спасибо.

Живые кинули взгляд на мёртвого, и Фригген сказал:

– Мы к тебе ещё вернёмся.

Мёртвый отправился в камеру.

Направляясь домой, Дорджес Зотторо представлял, какими будут объявления в новостях: «"Утром 20 июня, в пятницу, в подъезде двенадцатого дома на сорок второй улице был обнаружен жилец квартиры №34…" Нет, будет так: "Утопическую жизнь Но-Лондзона нарушило небывалое для этого тщательно контролируемого полицейскими силами мегаполиса событие…" А будут ли они вообще об этом сообщать? Ведь наши дорогие жители застрессуют так, что мама не горюй. Неженки… Привыкли к тому, что законность гарантирована, абсолютна и… И что им всё подавай на блюдечке: еду, фитнес, родительский капитал, курсы по осознанию себя. По сравнению с тем, что было пять-шесть веков назад… Так, Дордж. Успокойся. Мы, люди, прекрасно развиты физически, умственно и этически; у нас хорошо развитое общество, у которого – и это признаёт вся современная богема – есть недостатки. Как и у всех видов общественных систем. А ты, Дордж, – ты просто устал выполнять работу, на которую сам же и подписался; а когда человек задолбан, ему легко найти формальную причину срыва на всех и вся. И к тому же…»

– …и к тому же, – сказал он вслух, – никто не виноват, что ты поссорился с Лу́ной и ударил Гика. Это произошло по твоей вине. – И зашагал к станции спидвея.

С детства он был энергичным. Решительным. И любящим рассуждать на тему человеческого развития. Ему всегда казалось привлекательной романтика достижения целей с абсолютного нуля; но не получится же так жить постоянно. Да он и не пытался; просто любил мечтать. А ещё читать историю и экономические труды классиков всех времён.

«Ты хотел держать мозг в тонусе примитивным методом – то есть просто думать – будет тебе это».

***

– У нас никаких догадок, – раздосадованно сказал Фриггер и за себя, и за Хардингера.

Томсон пожал плечами:

– У меня тоже. За всю мою практику такого не было.

– Мы изучаем этот объект второй день, – раздражённо проговорил Хардингер, – и ещё ничего не выяснили! Только куча данных, которые может качественно обработать разве что только ИИ, изуродованное тело и забрызганные кровью костюмы!

Его коллеги сочувственно закивали: на рубашку учёного успело попасть довольно много несвежей крови.

– Коллеги. Вот что я предлагаю, – начал Томсон. – Абсолютно все данные о теле: точный состав крови, мягкость мышц, сухожилий и мозговой ткани, состояние нервной системы занесены в базу данных. – (Это значило, что в компьютере фактически находилась цифровая копия трупа Фримена вместе со всеми протоколами.) – Родственники Фримена официально согласились на кремацию. И поэтому…

– Давайте её осуществим! – подхватил Фриггер. – В компьютере работать лучше.

– И моделировать анализы, – важно заметил Хардингер.

Томсон без слов отправил уведомление родственникам покойного, задвинул труп в холодильник, наколдовал на панели управления нужную команду, осуществил подтверждение – и механизмы толкнули Фримена в гладкие извилистые тоннели, которые напрямую привели его в герметичное пространство, где его оперативно испепелило в атмосфере чистого кислорода.

Три человека вздохнули с облегчением.

– Господа, было приятно сотрудничать. Я здесь вам больше не нужен, – сообщил Томсон и собрался было уходить, но тут…

Дверь морга распахнулась, и в сопровождении криминалистов патологоанатом вкатил тележку с накрытым простынёй трупом.

Вполне нормальное явление для морга. Но, несмотря на это, Хардингер протянул:

– Не-ет…

Он что-то увидел в глазах людей, вкативших тележку. Что-то, что уже испытывал сам…

Пока его приветствовали (его и Фриггера знали почти все жители Но-Лондзона, кто был связан с медициной и биологией), он подходил к новому трупу.

– Кто? – спросил он.

– Эрик Литтерман, 23 года. Юрист из Северного района.

Простыню сняли, при этом не забыв отвести взгляды. Хардингер подошёл ещё поближе – и внезапно развернулся и почти побежал к Томсону и Фриггеру:

– Не-ет… Я уже вижу…

Фриггер подскочил к пожилому коллеге, и тот посмотрел ему в глаза:

– Дик, я увидел это без щупанья. Я уже…

– Ещё один такой же? – спросил Фиггер, и его глаза… округлились намного больше, чем до этого, как бы предвосхищая положительный ответ:

– Да…

***

– О’кей, – сказал себе Зотторо после того, как его уведомили о ещё одном странном трупе. – О’кей, чёрт возьми. Это не маньяческие убийства. И не естественная смерть. Это… что-то…

И тут он со всей серьёзностью представил, что угрожает Но-Лондзону с его обычным спокойствием и вполне возможной неподготовленностью к странным событиям. В его мозгу явно пролетело то, во что могли бы перерасти эти два мертвеца: крики, насилие, жертвы… кровь… На самом деле, частица «бы» здесь была ключевой. Но, просто… Двое суток – две аналогичных смерти. Страшновато.

Тут он моментально успокоил своё от природы богатое воображение (порой – слишком богатое). Он это умел, так как с 19 до 21 года посещал курсы по управлению паническим стрессом.

На часах была почти полночь. Дордж отложил книгу, выключил лампу и накрылся одеялом. И вскоре заснул.

Сон… Он в комнате. Сердце почему-то колотится. И дыхание частое.

Он в кровати. Лежит. Кругом темно, но с улицы в комнату бьётся свет фонаря.

Свет фонаря…

Неестественный свет фонаря.

Очень неестественный свет фонаря.

Это свет не от фонаря… Это свет от…

А от чего? Непонятно было. Но свет был очень красивым: белый и какой-то всепоглощающий, он почти не резал глаза.

Постепенно свечение сформировалось в расплывчатый бесполый силуэт; он ступил на ковёр и пошёл вдоль стены боком к кровати, становясь всё чётче. Всё чётче…

Всё-таки он не бесполый. Женщина.

Как только герой сна это осознал, женщина повернулась к нему. Она светилась полупрозрачным потусторонним светом и… глядела на него.

Непонятное белое существо стояло в трёх метрах от Дорджеса и глядело на него сквозь свою иссиня-белую световую оболочку.

Он это понял не потому, что видел направление его взгляда. Просто оно остановилось грудью к нему. Вернее, «она»… или всё-таки «оно»? Оно было непонятно в своей… белизне… прозрачности… нереальности…

Дордж всё-таки начал инстинктивно искать глаза существа. Поднял взгляд. И не понял…

Лицо. Вроде бы. Но… это же сон – а во сне всегда всё расплывчато и непостижимо. Так и сейчас: лицо было – были глаза, рот, нос, уши; но Дордж его не понял…

Вдруг оно бросилось к нему, ослепив вспышкой белого света…

Дордж проснулся. В первые мгновения после пробуждения казалось, что оно всё ещё стоит около кровати, – но только в первые мгновения. А так – всё как обычно: комната, мебель, ковёр, блэкаутные шторы. Дордж расслабил одеревеневшее тело и уронил голову на подушку.

Он чувствовал, что запомнит этот белый свет. Не лицо и даже не точные очертания силуэта, а только белый свет, исходящий от того существа; белый свет, который ринулся к нему по воздуху, словно пытаясь… Он не стал додумывать, что оно там пыталось делать. Он вообще перестал думать и снова погрузился в сон.

На следующее утро он опять отправился в морг. Учёные встретили его с не столько испуганными, сколько с измождёнными лицами: несколько часов подряд они пытались понять, что начало происходить в мегаполисе два дня назад. Полные данные об обоих покойниках уже содержались в компьютере, и всемогущее железо не могло понять причины странных явлений. Не только потому, что в базе данных не было патологии, подходящей под эти явления, а ещё и потому, что ИИ – всемогущий генеративный ИИ – не мог смоделировать ситуацию, являющуюся возможной причиной размягчений мышц, хрящей, костей и кровеносных сосудов. Вернее, он выдавал какие-то результаты: действие бактерий и вирусов, проникновение в организм каких-то страшных химикатов – но отладка автоматически переводила это в разряд «ошибок», по-человечески – «бреда».

– Мы бессильны, – констатировали оба учёных и помогавший им Томсон. – Это что-то новое. Мы направили официальное сообщение докторам биохимии из Поражского университета – с их помощью мы надеемся исследовать цифровые копии тканей этих граждан. А пока что, детектив Зотторо, просим вас, не откладывая, заняться расследованием.

– Расследованием? Но… у меня в голове пока что тоже…

– Все так говорят, когда начинают что-то серьёзное. Разгадка выпутается. Биология, работающая со статичным объектом и не способная здесь и сейчас как-то повлиять на ход событий, бессильна. В отличие от полицейской логики. Просим вас, – глазами людей, преданных своему делу и поэтому уставших от него, смотрели на него Фриггер и Хардинг, – выяснить, убийства это или смерти не по вине других граждан, а если первое (да и если второе тоже) – узнать, каковы же их причины и возможные следствия.

– Что ж… Мне уже не отвертеться. Буду иметь в виду то, что вы обнаружили.

После беседы Томсон отвёл его в сторону, чтобы передать официальные экспертные заключения, но по дороге ещё сказал:

– Знаете, Зотторо… Я думаю, что это…

– Я готов вас выслушать.

– …что это нечто… не поддающееся… в общем, необычное для нас. Для нашего мира.

Томсон выглядел взволнованным: опытный слуга закона сразу это отметил по неестественным движениям пальцев. Даже слишком взволнованным – и это Джигг Томсон с его безэмоциональностью, отточенной за годы работы в морге!

– Хотите сказать, что мы имеем дело с нечто фантастическим? Неземным?

– Именно, – твёрдо и решительно сказал Томсон.

– Я с вами соглашусь, – после некоторой паузы искренне сказал Зотторо. – И это настигло весь Но-Лондзон.

***

Он шагал по 438 улице в сторону клиники по исправлению слуха, чтобы забрать оттуда Гика и пойти вместе с ним в кафе. Он планировал сделать примирительную прогулку (ему было тяжеловато после того, как Гик получил от него несколько гневных ударов по затылку). Самое неприятное, что, по справедливости, они должны были предназначаться этой стерве Луне, в девичестве Файзенторг. «Какого чёрта ты лежишь и не помогаешь ему?!», «Я работаю по дому, а ты только и смотришь мультифильмы!», «Ну и что, что проработал двенадцать часов, – я вон всех роботов перепроверила»... Больная тема в последние месяцы. Всё-таки, плохое настроение у жены – неприятная штука. Как и у мужа, особенно, когда любимый пятнадцатилетний сын подворачивается под руку…

Дордж себя знал. Знал свою жизнь, свою работу. Сейчас опять начнётся цифровая волокита вместе с напряжённой умственной работой. И опять ему станет тяжелее переносить бытовуху, он станет срываться, а жена, привыкшая к доброжелательности, будет включать в себе защитные механизмы.

Работа, работа… (Может, взять на две недели отпуск и пожить для своего «я»?) Сын… Сыну, наверное, нехорошо от ссор и матерных ругательств родителей. Ну что ж… в двух минутах езды на спидвее от их квартиры есть филиал Семейного реестра.

Стоп. Никаких разводов. Сейчас – дело. И Дордж принялся думать…

Тёмная какая-то улица. Грязь, сырость, даже пованивает чем-то. Ничего, скоро будет выход на на проспект, а там (Дордж сверился с навигатором) – клиника.

Тут слева, в закоулке, блеснул свет. Дордж остановился: сознание мгновенно проанализировало, что свет этот не был похож на свет фонарей, фар или фотоаппаратную вспышку. Хотя… Свет как свет. И вообще – он длился всего миг. Дордж пошёл дальше, как вдруг…

Свет снова моргнул. Как будто… призывая… И на этот раз он продлился дольше.

Опять – уже длиннее секунды.

С каждым разом пульсирующий источник всё наращивал яркость, и с каждой вспышкой Дордж подходил к нему всё ближе.

В памяти что-то всплыло.

Тут моменты свечения стали становиться короче. Потом опять стали удлиняться. А потом свет озарил весь угол.

Хихиканье. И какой-то говор. И резкий звук удара чего-то твёрдого по чему-то мягкому. Два громких слова: «Один шаг!» И обрывок слова: «…бить…»

Уже на «бить» Дордж, не раздумывая, нёсся к закутку с пистолетом наперевес. Расстояние сокращалось; наконец он влетел за угол…

Его на миг ослепила вспышка того самого света, а затем на её месте он, проморгавшись, различил мужчину в тёмном старомодном костюме.

– Добрый вечер, Дордж, – сказал он и встряхнул красивой шевелюрой.

– Откуда вы меня знаете? – машинально вылетело из губ детектива.

В ответ незнакомец лишь улыбнулся.

Он был такой… чёрный… Далёкий фонарь бликовал на его аристократическом носе и здоровых скулах. Его костюм сочетал в себе нечто давно ушедшее в века и то, что ещё не пришло…

Только через две секунды после таинственной улыбки Дордж заметил человека в грязной одежде, лежащего у стены здания. И только ещё через секунду до него дошло, что «бить» и глухие мягкие удары относились к нему…

– Отойдите от мужчины, – приказал Зотторо.

– Отойти? – спросил незнакомец, подразумевая интонацией: «Вы, что ли, решаете?» А потом, как бы продолжая неозвученный вопрос: – Ну ладно. Считаете себя королями? Продолжайте. – И снова улыбнулся.

И отошёл.

И развернулся. И пошёл по узкому переулку навстречу далёкой освещённой трассе.

Дордж недоумевал. Но, тем не менее, кинулся к человеку, лежащему на грязи. Осторожно, конечно, взглядом проверив, нет ли у того каких-нибудь камней за пазухой. Ничего такого не оказалось, но вот его тело… В первый миг Дордж не сообразил, а потом понял – это оно… снова…

***

Понятия «бомж» в Но-Лондзоне, как и во многих других мегаполисах XXIII века, не существовало уже лет пятьдесят. И, тем не менее, первое слово, которое сказал доктор Хардингер, когда тело Джу Ли Гуана закатили в морг, было именно слово «бомж». Совпадали все признаки: одежда в грязи, плохой запах (помимо трупного), годичная небритость и так далее. Но лицо и оплывшая шея мертвеца сразу перевело его в глазах научных работников из разряда обычных бомжей в разряд «чертовщины, которая творилась в Но-Лондзоне последние несколько суток».

А через несколько минут (минут!) закатили ещё одну жертву – Камилу де Гикамо.

А на следующее утро – ещё одного такого же – Лэя Рональда Гранствера. С формальной точки зрения было непонятно, почему его привезли в морг: он дышал! Он был жив!Правда, его дыхание невозможно было бы зарегистрировать без специального оборудования: настолько он было слабо. А ещё прерывисто. И сердце у Гранствера работало странно: удары были тихие, но неимоверно частые. Мышцы были немного более твёрдые, чем у подобных ему покойников, как показало компьютерное измерение.

Вместе с ним прибыли доктора Лора Негги и Дротт Уальдсон из Порага (живые и готовые блистать интеллектом). С воодушевлением (ведь им предстояло работать с пока единственным живым воплощением проблемы, о которой они были начитаны, но пока не ощутили непосредственно всех её ужасов) они направились в близрасположенный исследовательский центр Максимуса Леттера. Подготовка под их руководством кипела: устанавливалось оборудование, приводились в действие средства для поддержания жизни, настраивались камеры и планшеты… И вот готово. Гранствер – в центре внимания. Его рассматривают, о нём говорят… Его снимают (пока не на репортёрские камеры).

– Доктора́! – воскликнул вдруг ассистент. – Посмотрите на показатели нейронной активности!

Четыре доктора разом повернули головы.

Нейронная активность была… очень необычной. Необычность, по правде, уже не была неожиданностью.

Все специалисты, что находились в помещении, отметили: что-то в этих показателях нейронов было от состояния, которое называется напряжением. Оно пронизывало нервную систему не полностью, просто в каком-то аспекте; во всех остальных аспектах она представляла собой вялое скопление кусочков органики.

Это могло быть уловимо только профессионалами, только на каком-то творческом, не строго математическом уровне восприятия. И опыт этих профессионалов подсказывал им, что напряжение было ох каким сильным.

– Знаете что, коллеги, – задумчиво произнёс доктор Уальдсон, – давайте-ка подключим когнитоскопию.

И через пятнадцать минут к коре оголённого мозга Гранствера была подведена сеть тончайших электродов, считывающих частоту и интенсивность электромагнитных полей мозга. Намечалось то, что возвышенный и не очень близкий к науке XXIII века человек мог назвать чтением мыслей.

– Магнитный экран на две минуты вправо, – командовал Уальдсон (в своё время он защитил диссертацию в этой области и был в ней профессионалом). – Аккуратно! Тут фонит. Отлично, фиксируй. Так… – Он посмотрел на графики. – Каналы совмещены, можно приступать к подключению базы данных.

К середине XXIII века люди выяснили, что разные сочетания показателей магнитного поля человеческого мозга можно соотнести с разными эмоциями и чувствами и даже с конкретными ассоциациями. Работа серого вещества оказалась сложным, невероятно индивидуальным, но всё же не без общих закономерностей природным шифром. Точной телепатией они от этого обладать не стали (и это обеспечивало рядовым гражданам безопасность в плане конспирации их личной жизни и всего такого), но в некоторых особо щекотливых вопросах применение всей этой дребедени очень помогало.

И вот программа, совмещая показания приборов с базой данных и индивидуальными особенностями психики Гранствера, выдала результат.

– Ужас? – полуконстатировала Негги.

– Или страдание. Да! Ключевая ассоциация – страдание, ужас и так далее, – подтвердил Уальдсон. – И являют они себя на очень глубоком, бессознательном уровне. Прямо на границе с соматикой, которая влияет на вегетативную нервную систему. Именно поэтому сердце бьётся так часто. А вяло оно бьётся, потому что общее состояние организма таково. Что-то его… размягчило, что ли. Раз… раз…

– Расколбасило, – внезапно предложил один из ассистентов, и Уальдсон согласился с ним улыбкой.

– Шок, – продолжил мысль Фриггер. – И сейчас организм переживает последствия этого шока.

– Скорее всего, вы правы. А причины? – задумался Уальдсон. – Причины… Надо исследовать память Гранствера. Это очень поможет вашему капитану Зоррото, который занимается делом загадочных смертей.

Четверть часа работы – и электроды были заменены на более тонкие и нежные, что улавливали изменения в магнитном поле, вызванных намного более глубинными процессами, надёжно сокрытыми в недрах жировой ткани.

– Есть совмещение! – прозвучала фраза, и база данных тут же была подключена.

Сколько всего фонило на экранах компьютера… Сколько всякого мусора… Считывание ассоциаций из долговременной памяти – сложный процесс. Но общий принцип работы был прост: нужно было среди всего хаоса пережитых мыслей и ощущений найти ключевые, самые яркие и интенсивные.

– Вот здесь среди мыслей почти пустота, – помогала Уальдсону Негги, – то есть, то состояние, в котором он сейчас. Надо просмотреть то, что по времени сразу перед пустотой. Вот!

Почти десять минут копаясь в проскальзывающих на экранах понятиях и логических связях, учёные установили самые частые: «непонятность проникновения», «мебель», «жилище» и самые ключевые: «шаг» и «вспышка».

– «Непонятность проникновения», – принялся рассуждать Уальдсон. – «Жилище», «мебель». Гранствера нашли в его квартире, ведь так? Ну, пока что подтверждается, что там он и умер. Ясно, что ему было непонятно, как последний человек, которого он видел перед смертью, проник в его квартиру. Но посмотрите: «шаг» (или «ходьба», или же «прыжок») и «вспышка» (или «свет») – они врезались ему в память аномально глубоко. Объекты, вызвавшие ассоциации с такими понятиями, были такими значимыми для его сознания, что заняли 70 процентов его. А за 7 секунд до пустоты – посмотрите на графики – они занимали вообще почти весь его мозг. Весь его мозг… Что же это такое было…

– Он мог шагнуть навстречу врагу, а тот мог ослепить его вспышкой. Например, из светового бластера, – высказался Хардингер, удивляясь, почему светило науки Уальдсон как-то очень долго и неактивно применяет не очень сложную дедукцию.

Уальдсон был задумчив. Не то чтобы задумчив. Что-то странное засело у него внутри после того, как он воспринял то, что высвечивалось на экране. У него был развитый мозг, воспринимающий этот мир чутко и с глубинным пониманием. И это сыграло свою роль: даже через данные, выведенные бездушной железкой через строгий математический аппарат, он интуитивно провёл связь и ощутил то, что, скорее всего, произошло с Гранствером. И с де Гикамо. И с Гуаном. Он ощутил… странность. Неестественность.

«Вспышка»… «Шаг»… И, кстати, как это связано с размягчённостью тканей?

Окружающим наконец передалось странное смятение в его застывших глазах. И воодушевление от того, что жертва непонятных явлений выжила, сменилась на такое же состояние, внешне напоминавшее задумчивость.

– Гранствер был творческим человеком? – зачем-то тихо уточнил Уальдсон. – Чем он вообще занимался?

Ассистент постучал по планшету и сказал:

– Техник завода. В детстве не увлекался ничем творческим, сразу пошёл по стопам отца.

– Значит, его метафорическое мышление оставляло желать лучшего, – пробормотал Уальдсон.

Все поняли: «вспышка» и «шаг» – это было буквально. Или почти буквально. И это ещё более усугубило «задумчивость».

Не дав овладеть ей собой полностью, Уальдсон распорядился сообщить детективу Зоррото текстом обо всех последних событиях в центре Максимуса Леттера.

Вдруг в помещении раздался звук, похожий на то, когда что-то с хлюпаньем распарывают ножом. Все с удивлением сообразили, что он исходил из груди Гранствера…

– Господи… – пролепетала доктор Негги, поняв, что у Гранствера разорвалось сердце.

***

Дорджу удалось отсудить у жены квартиру и отбить Гика. К тому моменту Луну он возненавидел: он не знал обо всём, что творилось у неё в жизни, но был твёрдо уверен, что взрослый человек так, как она, себя вести не имеет права. Никогда. Подумать только: ударить сына за то, что он сказал, что останется с папой! На глазах у папы! Когда шестнадцать лет назад он связывался с Луной Файзенторг, он и представить не смел, какой она станет после нарушения её прекрасной жизни, где она уступчива и добра со всеми только потому, что все такие же, – деспотичной капризной манипуляторшей.

Это была не семейная комедия. Ни на йоту. Ему было тяжело расставаться с женщиной, с которой он делил тяготы но-лондзоновской жизни шестнадцать лет. И Гику было тяжело, он это чувствовал. Но… Дордж пошёл в Семейный реестр не только потому, что Луна его достала, а ещё и потому, что этого требовало его достойное мужское эго (которое его психика содержала во вполне здоровой мере). И как он торжествовал! Как он наслаждался реакцией бывшей жены после их довольно нелёгкого спора у стойки Бракоразводного отдела! В один момент ему пришло в голову: всё-таки для человека (в каком-то аспекте) нет ничего лучше, чем его собственное эго. Себя мы знаем лучше, чем кто-либо другой, что бы там ни говорили психологи и философы; пускай даже на подсознательном уровне мы лучше остальных ощущаем свою психику, свои нравы, переживания. Это создаёт устойчивую систему, которая обволакивает наше самоосознание уютным одеялом стабильности. И… самолюбования. С определённой стороны это нехорошо; но с другой… Желание усладить эго нередко мотивирует человека на достижение целей, которые впоследствии оказываются значимыми для общества; к тому же нельзя забывать о чести и достоинстве. Главное – не переходить в крайность. Вернее даже, за черту, отделяющую эгоизм здоровый от нездорового.

Философские рассуждения Дорджа длились недолго. Как и его торжество.

Внезапно он осознал, что ему светит: у него на носу почти фантастическое дело – а тут ещё куча бумажек и подписей, их цифровых копий, снова бумажек, снова копий… И это и рядом не стоит с нарушением привычного уклада жизни и сексуальной фрустрацией. «Вот насладился ты победой. А дальше? О последствиях человек не думает в момент наслаждения. Слишком короткий этот дофамин, получается…»

Когда вечером они пришли домой (без Луны), Гик тихонько спросил:

– Пап.

– Ну?

– Вы будете общаться?

Зоррото сдержал раздражение сжатием губ и произнёс:

– Сынок, я… сам решу. Прости, я сегодня раздражён, сам понимаешь. Но… ты можешь общаться с мамой, если захочешь.

И тут неожиданно для Зоррото пятнадцатилетний лоб выдал с интонацией семилетнего:

– Я бы хотел, чтобы мы общались все вместе…

– Я бы тоже хотел общаться вместе с моим отцом, которого застрелил тот засранец из Сан-Педро!!! – рявкнул Зоррото так, что пацан отшатнулся. – Я бы тоже хотел общаться вместе со всеми родственниками!!! И вместе с ними отрезать тому гермафродиту его хозяйство!

Гик уставился на тяжело дышавшего, раскрасневшегося отца. И понял, что лучше ему промолчать. И уйти в свою комнату. Уходя, он услышал разговор отца с самим собой:

– А ещё этот тип в чёрном костюме убивает людей! Он появляется из белого света и убивает людей… Он растворяет их мышцы и хрящи в кислоте или где там, я не знаю, и доводит жертв до состояния овощей. Каким-то ужасом. Этот урод… я не знаю, как он это делает, но, судя по тому, что мне изложили, он это делает! И делает хорошо! Вот сукин сын…

Дордж стоял, опёршись головой о буфет. И думал: «Все в Но-Лондзоне живут счастливые. На всём готовеньком и развитом. Не без проблем, конечно, но всё же. И все им помогают. Да и мне, конечно, тоже страна помогает; весь мир помогает… И они всем помогают. А я… А что я? Я – слишком большая выскочка внутри себя. Самомнение… Я думал, что добьюсь чего-то, если буду брать на себя дофига ответственности. Думал, что справлюсь. Да пошло оно!» Как он в тот миг надеялся, что вся утопия, описываемая в но-лондзоновской прессе, есть фикция… В определённой мере эта фикция заставляет людей верить в утопию и таким образом становится не фикцией, приближаясь к реальной утопии. Чёрт…

Сын окончательно оставил отца и пошёл в свою комнату. Ему тоже было о чём поговорить с самим собой (про себя).

Когда он вошёл, ему показалось, что в дальнему углу дёрнулась занавеска.

«Галлюцинации… Может, это от слёз, которые наворачиваются на мои глаза?»

Нет, занавеска дёрнулась. Как будто от движения воздуха сбоку.

Порыв ветерка… в закрытом помещении?

Гик подошёл к окну и закрыл его. Сел на кровать.

И увидел на полу чёрную тень.

Первый миг – его тело только приняло информацию, рефлексы встали в боевую стойку. Второй миг – ёкнуло сердце. Третий – … Он внезапно понял, что видит что-то очень неподходящее под привычные для него законы мироздания.

«Непонятность проникновения».

«Жилище», «мебель», «окно», «занавеска».

А вот «вспышки» и «шага» не было…

Дордж стоял около открытого холодильника и думал, чем же заглушить стресс. На глаза ему попался жирный кусок телятины с макаронами в чудном соусе. Пока он относил их к микроволновке, думал: «Вот где счастье – чувствовать на языке этот жир, этот вкус…»

И тут из комнаты сына он услышал громкий мат.

Это был не тот мат, за который следовало наказать. Это был сигнал для отца о том, что нужно помочь сыну. Особенно учитывая всё, что творилось в Но-Лондзоне в последние дни.

С пистолетом наперевес Дордж уверенно вошёл в комнату Гика…

Перед ним стоял он. Тот мужчина. В своём неизменном костюме и с той же безупречной (в каком-то роде) улыбкой.

Гик сидел на кровати бледный, как мрамор.

Пистолет упал на пол.

Человек в чёрной одежде проследил за оружием глазами, как будто бы придерживая его взглядом, чтоб оно не сильно громко стукнулось об пол, затем поднял всепроникающие глаза на Дорджа и сказал:

– Добрый вечер, Дордж. – И встряхнул волосами.

Дордж попятился к стене и сполз по ней. Он почти не дышал. Вернее, пытался, но что-то сдавило ему горло. Тут же в мозгу образовалась цепочка, ведущая к тому, что он слышал однажды в морге, когда говорили о вскрытии Дэниела Фримена. Сдавленная трахея.

Эта тварь душит его на расстоянии…

– Нет, – сказала тварь, нанизывая Дорджа на свой взгляд. – Я этого не делаю. Это всего лишь страх.

Подумав (и даже не поняв, как это у него получилось), Дордж согласился: да, это страх. Всего лишь.

– Благоговение перед властителями естественно и не всегда ощущаемо на сознательном уровне, – продекларировало создание. Таким томным, красивым голосом. О боже… Это вселяло какую-то… эстетику? На фоне-то ужаса незнамо от чего!

Создание продолжало:

– Вы не понимаете, как я сюда проник. А зачем мне проникать, если я, грубо говоря, и есть этот мир? И мир этот, кстати, иногда (я подчёркиваю: иногда) напоминает мне кое-что из вашей культуры. Ну, такое, как воронка вверх дном… да? А иногда – наоборот, скажу честно, можешь мне поверить. Только он плоский, этот мир. Плоский, как мышление некоторых в плане признания того, что… мы иногда можем здесь погостить. В мире, который создали, вложив душу. Мы же имеем на это право?

Язык Дорджа дрожал.

Существо медленно повернуло голову к Гику. Тот весь сжался, но не потерял жёсткое, мраморное выражение лица. Нет смысла что-то менять, когда перед тобой…

Дордж не поверил сам себе.

«Властитель»… «Я и есть этот мир»…

Подтверждая его мысли (вот оно в телепатии было асом, как и во всём… более чем во всём), создание вскинуло руки; его голова преобразилась: из висков вытянулись рога, глаза удлинились и стали огненными, как Солнце; кожа покрылась шипами, на пальцах выросли когти… И вмиг всё всосалось обратно. Или растворилось…

– Только что было одно из ваших представлений меня. Теперь понятно, кто я?

Дордж уже давно всё понял. Но создание его огорошило:

– Нет, не понятно. Ты…

– Ты убиваешь их… – констатировал Дордж. Он не понял как, но у него получилось выговорить целых три слова, глядя на ужасающего монстра. Половина всех вселенских сил – нехорошая половина – сгустилась в одном теле, и оно стояло перед ним…

Внезапно оно вскинуло бровь.

– Во-первых, не перебивай меня, пожалуйста. Я хотел сказать, что вам, людям, постоянно надо навесить причины того, что вы обозначаете негативом, на какой-то один конкретный образ. Вы смешны в этом. Во-вторых: не я убиваю этих людей.

– А кто? – автоматически выдали губы Дорджа.

Существо улыбнулось ещё шире. Не злорадно, а просто… по-отечески.

– Как не хочется так рано раскрывать интригу… К тому же: ты ведь любишь всего добиваться максимально упорным способом и получать удовольствие именно от процесса. Так допри сам.

Он не наклонялся к нему, хотя Дорджу казалось, что он к нему наклоняется. Наклоняется, читая эту проповедь… Но в конце концов реальность победила над грёзами и человек в чёрной одежде в глазах полицейского выпрямился и повернулся к его сыну. Подмигнул парню и…

И сжался в точку, сопроводив этот процесс вспышкой чёрного света. Парадоксально, но факт: чёрный свет.

Прошло очень много времени. Дордж с Гиком сидели в тех же позах, и их тела отказывались работать. Они только дышали и думали о чём-то пространном (мозг укомплектовывал пережитое). Они оба были в состоянии, которое даже наука XXIII века не в силах была объяснить в полной мере: это было более чем шок, это было… нечто вообще немыслимое. Встреча с самим Дьяволом равносильна нереальному испытанию для всех систем организма, потому что Дьявол – то, что живёт не в нашем мире, хоть и является им самим; если мир – это стянувшийся тор, то Дьявол обитает за его стенками. Нет: он держит его… держит внутри себя…

К утру оцепенение прошло, и Дордж взял себя в руки. Гик где-то часа в три просто свалился на кровать и остался лежать с приоткрытыми глазами. Когда Дордж встал и, пошатываясь, пошёл на кухню, Гик последовал примеру отца. Вместе они открыли холодильник, вместе доели телятину с макаронами в соусе. И всё это время они были как будто отчуждены от собственных тел.

Дордж не знал, что там у Гика, но он отчётливо чувствовал, что не мёртв; что мышцы, хоть и ватные, не были размягчены, а кости функционировали как надо; что сердце исправно качало кровь и сфинктеры удерживали все продукты жизнедеятельности. Он спросил у Гика о начале встречи с Сатаной, и тот ему ответил, как вполне вменяемый человек: появление гостя сопровождалось густым чёрным светом, больше напоминавшим глянцевую тень. А около мёртвого Гуана Дордж видел белый свет, хоть и такой же таинственный. Плюс Дьявол сказал «мы» – значит, есть… ещё кто-то?

Тут перед сонными глазами у детектива явственно проплыл белый силуэт. Почти что бесполый, однако ж нет… это был скорее женский пол, чем мужской. Моментально вспомнился сон.

Получается… что людей в Но-Лондзоне убивает… то белое создание?

В ту минуту Дордж не воспринимал его как полную противоположность Дьяволу. Не только потому, что Дьявол больше не казался ему прямо-таки воплощением зла, а ещё и потому, что он не ясно представлял себе то существо: кто оно? Как, элементарно, оно выглядит в подробностях? Он даже не был уверен, сталкивался ли с его поступками. Но дедукция твердила: оно, и больше никто. Дедукция вместе с бессознательной чуткостью к взаимосвязям между вселенскими процессами.

«Допри сам». Он и допёр. Но почти не испытал прилив дофамина. Потому что: «А какого, чёрт возьми, фига жертвы такие… измученные? Причём более измученные, чем мы с Гиком…»

– Гик, – сказал он сыну, глядя в стену, – сиди здесь. Или пойди на улицу. Или к маме. Куда хочешь.

Гик непонимающе посмотрел на отца, но продолжил есть. А отец в каком-то сдерживаемом исступлении поплёлся к выходу, надел форменную куртку и вышел из квартиры.

Как нервные импульсы бродят по лабиринтам аксонов и дендритов, сплетённых в тугие узелки глубинной памяти, так наш герой добрался до того места по этой самой памяти. Он встал в переулки, уперев руки в бока. Мимо проносились машины, редко, но сновали люди, над головой работала пневмопочта. Грязь, вонь, тусклый свет. Давай, белое создание, появись. Появись. Появись!

– Я раскрою это дело, – бормотал он себе, и его шея тряслась, – я узнаю… правда это… или я уже слишком несчастный для этого города… вернее, так думаю…

Солнышко перескочило зенит. Прошёл вечерний час пик. Сгустились сумерки, повеяло туманом.

Около девяти вечера к Дорджу подошёл мужчина и доброжелательно спросил:

– Вы как, капитан, не замёрзнете? Сколько уже тут стоите?

– Приятно, что знаете звания. – Голос Дорджа был тусклым, как и его глаза.

– Да я сам из полиции. Вам повезло, что я… Так, у ну-ка… пойдёмте-ка со мной. Вам повезло, что я проходил мимо.

Дордж, потому как сам был полицейским, сразу понял, что его коллега заподозрил в нём наркомана. Ну что ж… По душевому состоянию он от таких не сильно отличался.

– Подождите, – машинально сказал он полицейскому и достал телефон из кармана. За секунду до этого его внутреннее «я» взяло себя в руки, и он вознамерился позвонить в центр Леттера и сообщить, пусть запоздало, о произошедших с ним событиях. Коллега терпеливо подождал, пока Дордж разблокирует телефон и уронит его из ватных рук прямо в грязь. За секунду до смерти гаджета Дордж увидел всплывающее окно с сообщением от Гика, но не обратил на него внимания.

– Ну вот, – сочувственно сказал полицейский. – Щас мы тут почистим и…

И тут Дордж просто пошёл вперёд.

Полицейский то ли потерял его в закоулках, то ли Дордж улепетнул от него за счёт быстроты бега. К полуночи он добрался до своего дома, взлетел в квартиру, заварил себе кофе, сел в кресло и… начал бороться со сном. Тело пыталось размякнуть в мягком кресле, но Дордж сопротивлялся. Наконец он понял, что с кресла нужно встать. Тут и кофе был готов. Попивая его, Дордж бродил по квартире, как тигр. Совсем случайно зрительная память выдала сообщение, которое он не стал читать: «Папа, я поехал к бабушке. Через сутки после ухода дай знать о себе, если не позвонишь – обратимся в полицию». Во пацан вырос. Уже отошёл. Поставил цель: поехать к бабушке, а не в какие-то сомнительные районы.

Собравшись с мыслями, Дордж начал искать старый телефон Гика, чтобы рапортовать-таки своим товарищам по расследованию. Сейчас он его зарядит, наберёт выученный номер…

– Один шаг, – сказало что-то. У него над ухом. И так же далеко, как и близко.

Дордж замер. Но не испугался. Поначалу. Потом сердечко чуть ускорило работу, а глаза зафиксировали, что, судя по отражению на стене, мягкое освещение в гостиной слишком уж яркое и белое.

В голове пролетел вопрос: «Неужели?..» Не веря себе и всему происходящему, Дорджес обернулся.

Оно стояло и улыбалось. И светилось тем самым светом.

Свет не резал глаза, хотя был достаточно ярким. Блэкаутные шторы были задвинуты, поэтому с улицы свет не мог увидеть никто.

Наконец-то Дордж разглядел его лицо. Оно было…

Лицо как лицо. Не суперэстетичное, не суперкрасивое, но и не уродливое, конечно. Тело тоже ничем особо не выделялось, ни в плюсе, ни в минусе. Дордж даже не понял, была ли на существе одежда: белёсая полупрозрачная материя словно являлась частью создания. Вместе со светом, который оно излучало.

– Один шаг, – повторило оно.

И тут Дорджа… нет, его ничего не окатило. Внутри него осторожно возникло и потом разрослось какое-то очень приятное ощущение. Просто приятное. Вся его приятность была в простоте и тихой гармоничности – а вызывало его созерцание белой девушки, ощущение её рядом с собой.

– Я нашёл тебя… – пролепетал Дордж… И дофамин тут же ослабился, потому что возник вопрос: – Ты их убиваешь?

Существо мотнуло головой.

– Тогда… тогда кто? – спросил Дордж без тени негативных эмоций, но только с интересом.

– Этот мир, – нежно сказало создание.

Боже, какой у него был голос… Да никакой! Оно просто… Оно будто не разговаривало, а просто шевелило ртом, и Дорджу летели его мысли непосредственно в голову. И мысли эти заставили глаза Дорджа вопросительно округлиться.

– Послушай, – сообщило оно, – ты уже встретился с Дьяволом и со мной. Значит, тебе пора знать. На самом деле, тот, кого ты видел до меня, – не Зло. Абсолютное Зло гораздо страшнее. По каким угодно законам его невозможно спроецировать в виде отдельного существа: по своей сути оно слишком разрознено, деструктивно и хаотично.

При этих словах Дорджу стало не по себе. Но существо не стало зацикливаться:

– А вот я – Абсолют. Правда, то, что ты сейчас ощущаешь перед собой, – проекция, подстроенная под законы твоего мира, которые основываются не на Абсолюте. Но то пространство-время-энергия-сознание, где я обитаю, – это царство Абсолюта. Абсолютного наслаждения.

Дорджа перехватила дрожь. Но хорошая – как при оргазме.

– Иногда мы с ним вливаемся в середину этого мира в виде проекций себя. Наблюдаем, рассуждаем… Иногда нам очень нравится… – Она захихикала, и Дордж вспомнил этот смех. И в реальности, и в воспоминании он показался ему абсолютно девичьим, розово-белым, румяным и в меру сладким. – А иногда… Ну, сам понимаешь. И я иногда бессовестно… – (она так мило иронизировала, что дрожь начала одолевать Дорджа с ног до головы), – …похищаю некоторых из вас и уношу к себе. И… Я вижу недоумение на твоём лице. Сейчас объясню. – Она позволила Дорджу сесть, при этом тоже опустилась, подобрав струящуюся юбку, и разгадала тайну: – В мире абсолютного наслаждения любой организм становится слабым и вялым за неимением факторов, поддерживающих его в тонусе. И когда после такого Рая организм попадает обратно, каждая мелочь кажется ему пыткой, каждое окружающее существо воспринимается им как абсолютно ужасное. И тогда он умирает от абсолютного ужаса: разрыв сердца, инсульт и так далее. Кто-то от болевого шока сжимает челюсти так, что раскусывает язык.

С минуту Дордж осознавал. Потом, глядя в глаза деве, спросил:

– Он вообще не… не приспособлен?

– Вообще.

Дордж опустил глаза, досадуя на свою непонятливость. Существо утешало его:

– Ты даже не представляешь, что такое Абсолют. Создания из вашего мира вообще плохо осознают бесконечность. Полная расслабленность: физическая и когнитивная. Никаких проблем. Никакой гравитации, никаких чужеродных тел и внешних раздражителей, с которыми организму надо бороться. И ещё: только ты. Твои мечты: обыденные и эротические. Все они – реальность. Твоё эго есть ты сам.

«Эго…» – мысленно повторил Дордж.

– Да, – вставая (и Дордж вставал за ней), декларировала дева, – абсолютный эгоизм – одна из форм счастья. Только не вздумайте применять эту формулу в вашем мире, где всё относительно: вас будут осуждать, вы, не будучи абсолютными дураками, будете анализировать своё поведение – и станете несчастными. Впрочем, кому я это сейчас говорю…

Она сделала паузу. Дордж попытался подойти к ней. Она пятилась. Дордж шёл за ней. Она пятилась, отходя в какую-то тёмно-светлую вертикальную бездну, растворяясь в ней; и он, Дордж, в ней растворялся. Казалось, ещё шаг, и…

И…

Неужели…

Это возможно…

– Всего один шаг…