Письмо

Дэниэль Робсфорт молился, чтобы этот безумный день закончился поскорее. Утром кони в экипаже обратились чучелами — сколько бы возница ни бил их плетью, они не двигались; до редакции пришлось добираться пешком. Днем в окно врезался голубь, бедолага бился в мучительном припадке, пока не свернул себе шею. После работы Дэнни, как его звали друзья и коллеги, укусила лысая собака. Ему еще повезло — врач принял его быстро, обработал рану и выписал лекарства. Домой Дэнни попал к девяти часам.

Гертруда Робсфорт, его жена, подняла на уши соседей. Когда он вернулся, жена встретила его грозным взглядом и со скрещенными на груди руками, но ее гнев сменился на жалость, стоило Дэнни рассказать обо всем, что с ним сегодня приключилось.

— Ты у врача был?

— Был.

— Он укус смотрел?

— Смотрел.

— Лекарства дал?

— Дал, со мной все будет хорошо, Герра…

Она нежно улыбнулась. На щеках появился румянец.

— Тебе пришло письмо. От этого… Гарри

— Гарри Кинегана?

— Вроде да. Я оставила его в кабинете.

— Спасибо.

Переодевшись в домашний халат, Дэнни зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Герра не заглядывала внутрь, если видела закрытую дверь. В ней удивительным образом сочетались учтивость и бестактность. Открытые двери она считала приглашением зайти. Даже когда ей говорили обратное. Но закрытые двери воспринимала как сплошную стену. Дэнни все бы отдал, чтобы один день посмотреть на мир ее глазами.

На столе лежал конверт. Сургучная печать, надпись “Дэниэлю Робсфорту, город Невилвиль, улица 21-я, дом 5 от Гарри Кинегана”, подпаленные края. Гарри хотел сжечь письмо, но, видимо, передумал.

Они познакомились в галерее, Гарри приехал в Невилвиль, чтобы выставить свои работы. Картины успеха не сыскали, но Дэнни привлек сам Гарри, его взгляд на современное искусство. Художник проклинал “бесталанных творцов, которые не отличают кисточку из конных волос от кисточки из человечьих”. Дэнни назвал картины на выставке скучными, но Гарри услышал его слова… иначе. Так и завязалась их дружба. Когда Гарри уехал, они стали обмениваться письмами раз в месяц. И так больше двух лет, но в прошлом месяце Гарри ничего не отправлял. Дэнни подумал, что художник заскучал, нашел себе нового друга с более “яркими взглядами” — как он любил говорить.

Дэнни вскрыл конверт и развернул письмо.

“Дорогой друг!

Приношу свои глубочайшие извинения, что в прошлом месяце вы остались без моего письма. Боюсь, я столкнулся с чем-то непонятным и ужасным, о чем не должны узнать массы. Ведь если таковое станет известно, наша страна, а может и весь мир, погрузится в хаос. В связи с этим прошу вас не посвящать людей в то, что я опишу дальше. Вам я доверяю безоговорочно.

Стоит начать с того, что я мертв. Не в эту секунду, пока пишу эти строки, но в грядущем, когда письмо дойдет до вас. Заклинаю вас, ни в коем случае не посещайте Бранкраг! Ныне это гиблое место! Как и деревни вокруг.

Все началось со свиней на ферме Нотт. В пятничное утро я проснулся от ударов в дверь. На порог моего скромного поместья явился сам Джек Нотт. Он переступал с ноги на ногу, отводил глаза, бормотал себе под нос, и чудом я разобрал в его бреде просьбу. Нет, скорее мольбу, посмотреть на его свиней и помочь им.

Возможно, вы теряетесь в раздумьях: как будущий великий художник из богом забытого города связан со свиньями? Всему виной слухи, которые ходят среди жителей Бранкрага. Их слабые умы связали мою работу с незримыми искусствами. Меня считали практикующим магом! Уверяю вас, мои изыскания и походы по оккультным клубам никак с этим не связаны! Злые языки просто оклеветали меня!

Джек Нотт показывал свиней доктору, но тот предложил убить свиней. Фермер пожелал найти другой выход, поэтому обратился ко мне. Он отчаянно молил взглянуть хотя бы одним глазом на его бедных свиней. Я не нашел в себе сил отказать. Вы бы отказали бедному старику, который чуть ли падал на колени перед вами? Вот и я — то же.

Ферма Нотт лежит лежала на юге Бранкрага. Путь до нее занял полчаса. Джек Нотт не предложил мне чаю, не представил его жене и чудесным дочерям, даже не пригласил зайти в дом. Он повел меня к свинарнику. Уже на подходе я почувствовал неприятный запах. Все животные обычно воняют, свиньи не исключение. Старик Нотт сравнил этот запах с запахом разложения. Я знаю, как пахнут давние трупы, молю не спрашивайте откуда, и та вонь была другой. Она напомнила мне о гное, что заполняет прыщи на лице подростка.

В свинарнике меня ждали свиньи. И это никакой не оборот речи, не красивое словцо, и даже не преувеличение. Уж очень вы любите мне вменять сей грех! Они ждали меня. Десять свиней выстроились в ряд у дальней стены и не отрываясь смотрели на меня. Их черные, заплывшие жиром, глаза не моргали. На каждой я заметил следы укусов. Казалось, свиньи выпятили их с намерением и усмешкой.

Я повернулся к Джеку Нотту, чтобы не смотреть на этих созданий. И спросил, что случилось.

По его словам, на опушке леса ему встретилась одинокая свинья. Она стояла и смотрела в сторону Бранкрага, словно высматривала кого-то. Джек огляделся, покричал в поисках хозяина животного, но никто не откликнулся. Тогда он взял свинью себе.

Когда я спросил, был ли у свиньи укус, Джек отвел взгляд. Я видел, как в его голове встают на места кусочки пазла, и в глазах появляется осознание той глупости, что он совершил. Он посмотрел на меня с надеждой. Наверное, думал, что я скажу положить голову в пасть свинье и позволить той укусить его про чудесное средство. Было бы у меня такое лекарство, я бы не тратил его на свиней! Как разумный человек, я сказал ему, что свиней надобно усыпить. Джек расстроился, но согласился.

С тех пор семейка Нотт изменилась. Обычно при встрече с дочерьми Джека я, как и подобает джентльмену и свободному мужчине, хвалил их выбор платьев и шляпок. Но после забоя свиней они перестали выходить в свет. Мистер и миссис Нотт все же показывались на улицах. Они выглядели уставшими, иногда застывали посреди дороги и смотрели в пустоту перед собой. Однажды я поприветствовал Джека и спросил у него, не отправил ли он дочерей в другой город. Он посмотрел на меня взглядом деревенщины, которая только-только научилась говорить, и вместо внятного ответа пробурчал что-то под нос. Разумеется, я в тот же день рассказал все констеблю. Лучше бы я этого не делал. Лучше бы Джек тогда запер двери свинарника на ключ. Лучше бы он залил то проклятое место бетоном.

Ферму Нотт обыскали. От дочерей остались только кости. По словам констебля: в доме из них построили алтарь. В тот день весь Бранкраг был готов чуть ли не линчевать Джека и его жену. Когда констебль с помощником разломали алтарь, Джек взбесился. Прогремели выстрелы, и констебль вышел из дома в ужасном виде, на бедолаге не было лица. Как я его понимаю. В тот день из дома вынесли три тела: Джека, миссис Нотт и помощника констебля.

На неделю все успокоилось. Мне доводилось бывать в прибрежных городах и деревнях. Я подолгу бродил по набережным и любовался заходящим солнцем над водной гладью. Поэтому мне сразу привиделось, что весь Бранкраг замер как перед бурей.

Скажу честно и без прикрас: мне понравился вид тихого, почти вымершего Бранкрага. Было в нем нечто умиротворяющее. И возвышенное. Я редко позволяю гордости взять над собой вверх, сами знаете, я — отличный пример смиренного джентльмена. Но за эту неделю тишины я написал лучшую картину из возможных! Какая жестокая насмешка, дорогой друг, миру не суждено увидеть ее. Сие творение было мертворожденным дитем. Когда я понял это, не сдержал слез горести и смеха. Будь вы тогда со мной, назвали бы смех истеричным. Картину я сжег в тот же день. Хотел бы я описать ее вам, дорогой друг, но все детали выветрились из моей памяти. Вернее: их сместило нечто иное.

Все завертелось с такой скоростью, что мне трудно припомнить порядок. Констебля постигла та же участь, что и семью Нотт. Следом его соседей, следом их соседей. Как вы знаете, я живу на окраине Бранкрага, но эта зараза добралась до меня! За людьми оно освободило поглотило птиц. Чертов голубь врезался в мою шею и пробил кожу. Это случилось неделю назад.

Увы, к тому дню доктора уже не было. Я залил рану спиртом, думая, что все обойдется. Из дома уже не выходил. И слепой бы понял: с Бранкрагом покончено. Пожары, разруха, крики. Меня спасла удаленность от города. Я старался закрыться, старался не обращать внимания, но рана страшно зудела. Поэтому я сбежал в грезы. У меня имелся запас опиума для сладких снов. Но мои сны заросли черной плесенью. Сначала она показывалась на границе взгляда, но постепенно заполняла собой все. Я дышал ей, жевал ее, одевался в нее. Я поклонялся ей.

Я бы не мог называть себя творцом, если бы не попробовал написать картину под этим недугом. Помню, в одном из писем вы провозгласили меня безумцем. Это лестно, но с тех пор я повсюду носил кинжал обиды. И только ныне распрощался с ним.

Картина вышла ужасной и прекрасной. Не шедевр, но близко к нему. Я изобразил девушку, что однажды встретилась мне в борделе. Юная, с каштановыми волосами, завязанными в пучок. И с вольным взглядом, какой встречается у людей сильных и непреклонных внутри. Как раз из-за него она не покидала мой разум долгое время. Проститутка смотрела на меня с портрета, половину ее лица изъела черная плесень, но ее вольный взгляд не подчинился болезни. Именно он не дал мне сломаться в тот день.

Вскоре стены моего поместья покрылись все той же мягкой черной плесенью. Пока я пишу это, вижу, как ее частицы летают в свете свечи. Она прекрасна. Еда на вкус стала, как навоз. Я могу питаться только плесенью. Время истекает. В мои мысли вторгаются чужие идеи, я слышу, как бормочут слова на чуждом языке моим голосом. Я таю, как льдинка жарким летом.

Не думайте, что я сдался, дорогой друг! Я боролся. Так и знайте! Я отмывал стены, даже выжигал заразу во снах. Мне ведомы искусства снотворения и грезоходства. Когда понимаешь, что все вокруг лишь плод твоего ума, сон склоняется перед тобой. Возможно, благодаря моим удивительным умениям, уму и той картине я продержался дольше остальных. Но любая защита рано или поздно надломится. Если скрести стену ногтями достаточно долго, доберешься до другой стороны. И ныне во мне дыра. Сотни маленьких дыр. Вокруг меня летают насекомые, заползают и копошатся под кожей. Я чувствую, как их жвала кусают мои внутренности. Вчера я разодрал запястье, и вместо связок и мышц там нашлись белые жирные личинки.

Я не прошу помощи или понимания. Я желаю только предупредить вас о надвигающемся ужасе. Если вам повстречается застывшее на месте животное или люди начнут сходить с ума, беги. Собирайте вещи, покупайте билеты на поезд, спасайтесь любой ценой.

У меня есть друг, он живет в замке на острове Кууки. Его зовут Натаниэль Ватгон. Не пишите ему, не тратьте время. Просто купите билет на пароход и спросите местных. Он мой должник. Скажите, что я попросил его приютить вас и вашу жену.

Или вы можете обратиться к моему брату на юге континента. Он из тех мест, где часто идут воины, и где государства не успевают созреть. Его зовут Терри Кинеган. Мы не ладим, но если вы ему все объясните и покажите письмо, он примет вас, уверяю. Терри — добрый человек, хоть и тупой, как пробка.

И помните: не дайте себя ранить. Ведь тогда ваши органы ваши глаза ваш рот под вашей кожей прорастет эта черная плесень. Мы встретимся в тронном зале и низко поклонимся Ему.

Когда сгорит солнце, и наши земли опустеют — Он все еще будет дышать, и я буду. Не один. Мы продолжим шествовать по миру, сея Его семена, чтобы Он рос и властвовал.

Он — прекрасный восход после долгой ночи.

Скоро я увижу вас в Его обители, мой дорогой друг”.

Дэнни еще долго смотрел на письмо пустым взглядом. Его мысли затерялись, и ни одно слово не сорвалось с языка. А можно ли было что-то сказать? Гарри сошел с ума. Без сомнений. Это письмо было сродни наблюдению за больным человеком, который медленно тонул в безумии. Минутой раньше он говорит связно, и минутой позже — как в бреду. Дэнни тяжело вздохнул. Впервые ему подумалось: хорошо, что у Гарри нет ни жены, ни любовницы. Должно быть, видеть его в таком состоянии было агонией.

Дэнни просидел в кабинете, пока Герра не позвала на ужин. Затем встал и пошел к двери. Укус страшно чесался.