Смерть грядёт

Смерть грядёт. Уже два месяца как стало известно, что солнце неожиданно «взбрыкнуло». Оно распухает и распухает, и скоро станет совсем жарко, невыносимо для любой жизни на Земле. Не то что бы этого не должно было случиться, но раньше прогнозы были куда более оптимистичными – нам, «разумной» жизни, людям, давали что-то около пяти миллиардов лет. Пяти миллиардов лет до этого, в высшей степени, печального события. И я вам скажу, что на мой взгляд, эта цифра в пять миллиардов лет, ценнее такой же, но в денежном эквиваленте. Особенно сейчас, когда дело повернулось круто и всё пошло совсем не так, как предполагалось. Мы-то думали, что к тому времени, когда солнце разбарабанит нас, людей, уже как вида не будет. Мы даже всеми силами приближали нашу всеобщую кончину, истребление. Шли к нему, бежали, весёлым маршем, семимильными шагами; втайне, но очень искренне надеясь, что уж на наш-то век всего хватит, уж нам-то не придётся ощутить на своей шкуре ужас предапокалипсиса со всеми вытекающими и перетекающими. Но какая ирония… природа всё-таки сделала свой ход первой. И всем нам придётся сгореть в огне неугасимом. По самым оптимистичным оценкам нам осталось от шести до девяти месяцев; и все это знают и… но об этом далее.

Размышляя подолгу и о многом, я в конце концов решился вот на что – поездить по миру, пока ещё есть возможность и посмотреть, как доживают свой, вдруг ставший чересчур коротким век, люди в разных странах, местах; что изменилось в их природе?

Благо границы теперь везде открыты, хоть что-то хорошее в сложившейся ситуации. Ей-Богу, человеческое во мне неистребимо и удивляет меня самого: люди стараются найти хоть что-то хорошее, даже в самом беспросветном мраке. Это и веселит и раздражает одновременно. В этом и наша сила, как вида, и наша слабость тоже. Отчего-то я особенно досадую на то, что и во мне эта черта представлена в полной мере. Я злюсь на себя за то, что я человек? Или просто уже мозги начинают плавиться, и в прямом и в переносном смысле? С каждым днём становится всё жарче. Надо торопиться, пока ещё всевозможный транспорт не потерял возможности функционировать. И ещё я решил, что буду записывать и описывать всё, что вижу: диалоги, впечатления, виды. Зачем? На этот вопрос нет прямого ответа – одни предположения, смутные догадки. Это меня успокаивает, придаёт жалкому остатку моей жизни какую-то значимость, наполненность; насквозь фальшивую, теперь абсолютно ненужную, но такую сладкую. Воистину: утопающий и за соломинку хватается.

Трудно сломать устоявшийся уклад, отказаться от привычки всё записывать, разбираться, архивировать. Это такая древняя человеческая черта. Что ж, не вижу смысла не потакать своим привычкам, особенно когда всем так недолго осталось. Да и я всегда хотел стать писателем; когда если не сейчас?

Что ж, в путь! И да не кончится у меня бумага, не подведёт меня в самый неподходящий момент ручка. Ох, надеюсь, что и блокноты свои я по́том не залью… жарко.

***

Я в ужасе и это не из-за всё нарастающей жары, хотя, надо признаться, она порядком выматывает. Угнетает и тело и дух; подавляет погода ещё и тем, что ты прекрасно знаешь – с каждым днём будет только хуже. Это осознание того, что уже никогда ничего не изменится, уничтожает более всего. Ты страшишься неизбежного и одновременно, где-то там, в самой потаённой глубине души, в местечке, в существовании которого тебе стыдно признаться даже самому себе, ты жаждешь ужасной развязки. Жаждешь, как глоток тёплой противной воды, с отвратительным привкусом нагревшейся жести. Потому, что уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца. А вода? Теперь всё тёплое – холодильные установки не справляются, но то ли ещё будет? Люди стоят в ужасных очередях, чтобы получить хотя бы такую воду. Готов спорить, у богачей дела обстоят получше, но, честное слово, я им не завидую – они лишь продлевают свою агонию, делают её более утончённо-изощрённой. Впрочем, что это я? Мыслимое ли дело сейчас сетовать на социальное расслоение? Сгорим-то все одинаково. Это всё привычки старого мира. Мне же нужно запечатлевать, идти, смотреть, общаться с людьми, описывать… И вот тут-то как раз главная проблема – писать, собственно, не о чем. То есть всё осталось как было; буквально. Все и каждый знают о надвигающейся, неотвратимой, всеобщей смерти и… продолжают жить как жили. Не поменялось ничего. Можно подумать, что и не было тех ужасных известей о скором конце света.

Я смеюсь про себя: что за глупый и одновременно ужасный рок, из всех возможных сценариев и паттернов поведения, заставил людей выбрать… ничегонеделание? Неужели прокрастинация достигла таких масштабов, что даже страх смерти люди ленятся воспринять должным образом? И одновременно мне стыдно за свои мысли: а чего, собственно, я ожидал? Как в фильмах? Грабежей, убийств, изнасилований, всеобщего хаоса, тотального и повального? И всё же дико: ничего не изменилось.

После моего решительного отбытия из родных мест, прошло около двух недель. Благо транспорт ещё ходит; и везде одно и то же: обычная, размеренная я бы даже сказал, жизнь. Если не замечать всё увеличивающиеся очереди за водой, всё более и более нарастающую жару, то может сложиться впечатление, что людям всё равно. Или что они изо всех сил стараются не замечать слона в комнате. Теория и практика негласного общественного договора в действии, честное слово.

Работают государственные и даже развлекательные учреждения; и все, прошу заметить, в штатном режиме; никаких запретов, закрытий, но никаких и излишеств. Хотя, казалось бы, всяческие клубы, бары и прочие увеселительные заведения – вот где большинство искало бы спасения от страха в эти последние дни. Но ничего неординарного. Люди ходят на работу, с работы, спешат, толкутся на улицах – словом, обычная жизнь. И это даже пугает. Доходит до смешного, и я бы посмеялся, если бы горячий воздух не забивал при этом глотку: меня сегодня оштрафовал полицейский, за переход в неположенном месте. И так как писать всё равно особо не о чем, представлю-ка я эту историю в лицах:

Полицейский (П): – Добрый день, мсье, сержант Дидье. Вы, только что пытались перейти улицу в неположенном месте; вынужден вас оштрафовать, сейчас выпишу квитанцию, постойте пока.

Я: – Добрый день, сержант, но вы... что, не знаете, что в мире делается?

П: – А что, мсье?

Я: – Как что? Предапокалипсис. Скоро конец света, странно даже, что вас сейчас больше всего штрафы волнуют.

П: – Мсье, мне прекрасно известно текущее положение дел, но это никому не даёт право нарушать правила дорожного движения. Вот ваша квитанция; банк через дорогу. Оплатите в течение десяти дней. Будьте осторожны, счастливого пути.

Я спиной чувствовал, как сержант ещё какое-то время смотрел мне вслед, пока я не затерялся в толпе, переходящей в этот момент дорогу. Что любопытно – никто и не думал нарушать правила – все шли чинно-благородно. Да и я не думал ничего нарушать – просто задумался, так получилось. Все вокруг обливались потом, а уж стойкий сержант Дидье, в своей пусть и летней, но достаточно тёмной форме, и подавно. И всё же, окружающие старательно делали вид, что ничего не происходит. И эта отрешённость, обыденность, пугала больше солнечного жара. Можно, конечно, всё было списать на общий шок, если бы с того момента как учёные объявили финальный обратный отсчёт, не минуло почти три месяца – четверть срока по самым оптимистичным подсчётам. Шок не может длиться вечно. Нет, здесь нечто иное, пока мне непонятное, но я выясню – всё равно делать нечего. Штраф я, кстати сказать, оплатил, отстояв немалую очередь в душном банке. Вентиляторы справлялись едва-едва. Почему же я сделал это? Сам не знаю. Поддался общему настроению? Не думаю, вероятно, мне просто стало неудобно перед сержантом Дидье, который даже перед лицом смерти столь невозмутимо и честно исполнял свой долг. Такой вариант мне кажется наиболее вероятным.

***

Я стараюсь выходить ночью – всё равно удушливо, жарко, но хотя бы чуточку полегче. И вот, что я заметил: как и в старые добрые времена, – на улицах людей всё также немного. Также работают ночные клубы, стриптиз и прочие увеселительные заведения. Даже проститутки выходят на промысел. Но людей и в заведениях и около коко́ток, гораздо меньще, чем можно было бы ожидать. Не подумайте плохого, я не шпион и не извращенец, я просто всё ещё пытаюсь понять: что происходит с людьми? Почему они никаким образом себя не проявляют?

Или… или это я какой-то неправильный? Мыслю шаблонами из фильмов и книг? Или ещё того хуже: жажду хаоса, разрушения и всего такого прочего? Но ведь случись такое, что я буду делать? Как выживать? Я ведь об этом и не думал. Просто лелею подспудную, присущую каждому человеку, неутолимую тягу к саморазрушению. Вернее я думал, что каждому, но реальная жизнь доказывает обратное.

Впрочем, может быть, это всё оттого, что сейчас я нахожусь в Швейцарии? И здесь все люди привыкли жить по правилам, чинно-благородно? Нет, серьёзно: за всё моё пребывание в Берне меня и ограбили-то всего один раз; и то потому, что я в потёмках зашёл в какой-то боковой переулок. А что, если податься в горную Швейцарию, в деревушки повыше? Как там изменились нравы? Изменились ли? Решено: завтра же отправляюсь в Лаво́ – там и берег Женевского озера, и виноградники; глядишь, и дышаться полегче будет. Да и сельскую жизнь там можно понаблюдать воочию. А уже оттуда попробую забраться повыше.

***

Уф! Давненько я ничего не писал в блокнот – жара всё хуже, а мои надежды, вписать на эти влажные страницы, хоть что-то стоящее – всё тщетнее. До Лаво я добрался на перекладных – транспорт уже почти не ходит. А здесь, на берегу Женевского озера, где люди и раньше жили всё больше по старинке, нынче и вовсе нечто вроде средневековой пасторали. Транспорт всё больше гужевой, (вообще, довольно забавно наблюдать своеобразную инволюцию – ещё недавно машины сновали везде, а теперь – люди всё больше оглядываются назад, пытаются напоследок пожить так, как жили их отцы и деды. Я много где это замечал во время своего путешествия. Когда постоянно перемещаешься, проще делать своеобразный срез наблюдений – видеть, как в разных местах, совершенно разные, незнакомые друг с другом люди, стремятся к одному и тому же, да ещё и на один и тот же лад. Интересно это так проявляется нечто древнее, общечеловеческое, что всегда было в нас, спало, а теперь, перед лицом абсолютной и всеобщей гибели, пробудилось? Это… стремление к чему-то изначальному, древнему, настоящему? Может оно и так, ведь нынче всё лишнее, наносное, всё то, что мы так упорно лелеяли на протяжении веков, буквально выгорает; с каждым днём всё больше и больше.

Уже всё больше и больше нагреваются водоёмы: вода, в вечно холодном Женевском озере, теперь почти как в горячей ванной. Боюсь представить, что творится сейчас в более тёплых регионах; в Африке или Аравии, например. Виноградники погибают. Молча и неподвижно, словно стойкие войны, что держатся до конца, лозы усыхают, скрючиваются, протягивая руки-ветви к небу. Синему, словно лазурит, глубокому, яркому и безжалостному небу.

Страшное зрелище. Людям тоже непросто: особенно много погибших среди детей и стариков – воды на всех не хватает… Не надо думать об этом, а то пить захочется ещё сильнее… буду лучше дальше писать, пока хватит сил.

Меня снова постигла печаль: пусть я и удалился от больших городов, но писать всё равно не о чем. Здесь, в деревнях и маленьких городках, жизнь точно также не изменилась нисколько. Вот только сегодня у меня состоялся небольшой разговор с рабочими, что чистили колодцы и дренажные канавы на окраине некогда утопающего в зелени городка.

Я увидел их, голых по пояс, жилистых, обливающихся потом, но продолжающих выполнять свою работу, несмотря ни на что. В глубине души я уже знал, что они мне ответят, но не смог пройти мимо. Я должен, должен был задать им тот же вопрос, какой задал в своё время сержанту Дидье. На что я надеялся? Может подспудно рассчитывал на то, что они дадут мне тот ясный, прямой ответ, ради которого я и отправился в путешествие? Почему, почему ничего не поменялось, даже перед лицом всеобщей гибели? А может не этот вопрос меня всё время мучал? Может я просто боялся признаться даже себе в том, на какой в действительности вопрос я хочу получить ответ?

Где моё место в этом, готовящемся к смерти мире? Как дожить остаток дней достойно?

Ох… наконец он сформировался, вырвалось из меня. Я испытал тогда немалое облегчение, на краткий миг стало, кажется, даже прохладнее. И сформировался во мне этот вопрос-ответ после краткого, я бы даже сказал грубовато-резкого, диалога с рабочими.

Я: – Скажите, мсье, – обратился я к крупному, светловолосому мужчине, как мне показалось – к бригадиру, – а для чего вы всё это делаете, ведь конец скоро? – мужчина прекратил чистить канаву, разогнулся, провёл по вспотевшему лицу широкой, мозолистой ладонью, утирая пот; потом прищурившись, глянул на меня, словно обдумывая, стою ли я того, чтобы мне отвечать, но в конце концов произнёс:

Бригадир (Б): – То есть как это зачем? Ну конец да, так что с того? Людям чистая вода не нужна, что ли?

Я: – Так ведь всё выкипать вот-вот начнёт, стоит ли время тратить? Не лучше ли эти последние дни с родными провести, с семьёй?

Б: – Пока же вода есть? – мне показалось, что в голосе мужчины появилась суровость.

Я: – Да… – с недоумением я смотрел на него, не понимая к чему он клонит.

Б: – Так вот, значит, и дело будем делать до конца. А сейчас, извините, мсье, не могли бы вы пойти по своим делам? У нас с парнями ещё работы полно.

Я хотел было что-то возразить, но к нам стали подтягиваться остальные рабочие. Все они смотрели на меня настороженно. Я предпочёл не становиться причиной конфликта и убрался подобру-поздорову.

Нет… и здесь, чует моё сердце, не найти мне ответа на только что сформировавшийся вопрос. Надо, надо всё-таки забираться повыше, как я и решил изначально. Уверен, горные деревушки ещё остались, как и люди в них. Те, что испокон веков, живут на краю цивилизации, да и просто на краю. Может там…

***

Я понял… наконец-то я понял! Здесь, на самом верху, между небом и землёй, в окружении чёрных, изрядно облысевших гор, исполинов, против воли расставшихся со своими, казалось бы, вечными, ослепительными алмазными венцами. Что ж, по-своему их новый облик даже красив.

Я забрался в опасное место. Крестьяне теперь сюда даже и не заглядывают; и меня предупреждали. Но я как чувствовал: в горах мне откроется ответ на мой вопрос. Ну и что что остатки льда продолжают сходить? Хвойные леса порыжели, иголки обращаются в пыль – подумаешь. Здесь есть хотя бы иллюзия прохлады, воспоминание о ней и какая-никакая тень.

Казалось бы, столько воды должно быть там, внизу, ведь вечные ледники тают, но жара такая, что вода живёт только краткий миг. Миг, между падением с горы и приземлением у подножия. Хотя по утрам ещё бывают туманы, даже не туманы, а так – странное их подобие, дымка. Будто бы фантомная боль Земли, действие по привычке. Словно старушка-Земля иногда ещё смутно и отрывисто вспоминает, о том, что должно быть то-то и то-то и делает как может, по воспоминаниям, по догадкам, наощупь.

Мир словно истаивает, он как будто иллюзия, которая вдруг вспомнила о том, что она иллюзия, устыдилась того, что так надолго задержалась; и теперь исчезает; всё быстрее и быстрее, чтобы уступить место… чему? Людей совсем мало осталось, даже здесь, где пока ещё чуточку легче, а что теперь делается в городах, я и представить боюсь.

И вот здесь-то мне и открылся наконец ответ на столь долго мучавший меня вопрос, а узнав ответ на один вопрос, я, как по волшебству, узнал ответ и на другой – про своё место в мире в этом умирающем мире и про то, как же дожить достойно. Как же всё взаимосвязано. Теперь всё кажется таким очевидным, а я ощущаю себя глупцом и упрямым ослом. Мне стыдно. Ответ на все мои вопросы всегда лежал на поверхности, но я, упорно и намеренно не замечал его. Не обращал на него внимания из гордыни и страха.

Поведение людей – это не отупение, не шок и не нежелание замечать пожар, даже тогда, когда волосы у всех уже начали тлеть – это осознанный выбор. Раз уж ничего нельзя изменить, то и в себе менять ничего не стоит. Надо жить как жили.

О! Теперь мне открылось: сейчас в этом выборе я вижу не слабость, но силу. Дожить так как есть, не впадая в крайности: ни излишнего распутства, ни черезкрайнего благочестия. Именно так и обстоит дело в фильмах. В жизни всё иначе: непонятно как, но все люди, которых я встречал по пути, пришли к одному и тому же заключению – стойко держаться привычного уклада жизни.

Есть в этом что-то сократовское, не правда ли? Когда перед казнью один из друзей Сократа принёс ему роскошный плащ, философ возмутился: «Неужели мой плащ годился только для жизни, а для смерти не пригоден?»

Теперь люди поступают как Сократ. Не в этом ли истинная сила человеческого рода, сила, столь ярко проявившаяся, очищенная в горниле всё разрастающейся огненной катастрофы? Перед лицом надвигающейся гибели, выбрать единственно верный путь – остаться неизменными, дожить, как люди со всеми их достоинствами и недостатками?

Я уверен, что да. Сейчас, глядя в ядовито-аквамариновое небо, жаркое и жестокое, словно раскалённая сковородка, я мысленно обращаюсь к разумным существам, (если таковые есть), на других планетах.

Смотрите, смотрите на нас, на последние дни нашей древней колыбели. Не желайте нам удачи – она нам более не понадобится. Просто улыбнитесь за нас, словно поднимаете тост за ушедших. Тост, исполненный грусти, но грусти светлой и тихой.

Ведь это была хорошая жизнь.