Дорога домой

Вышла на рассвете. Прислушалась – тихо. Ночью было громко. Днем вроде как не должно было ничего случиться, но мало ли. Идти страшно. Путь неблизкий. Стояла, смотрела на красный кривой круг, только выглянувший из-за горизонта, и ждала знака: добра ждать, или худа. Кривой красный круг подровнялся, потом на пару мгновений спрятался за ветку дерева, а потом снова вынырнул. Подмигивает? Стало быть, знак хороший. Или подначивает пойти на смерть?

Ладно, хоть до вечера стой, все равно идти когда-то придется.

Только вышла из-за угла своего укрытия, сразу почувствовала тяжесть свободы. Здесь я на виду и свободна подохнуть в любой миг. И виноватых не будет. Сама же высунулась. В такое-то время…

Выбитые окна смотрели на меня как пустые глаза трупа. Уцелевшие стеклопакеты похожи были на осуждающие очки учителя математики: опять дискриминант не смогла найти правильно? Опять ходишь тут под прицелом снайперов? А одно окно я никогда не забуду: оно смотрело хитро и зло. Стекло в раме треснуло, сверху и снизу куски выпали, остались как будто два непроницаемых глаза в пенсне, окруженные чернотой. Это окно точно задумало сделать мне что-то очень плохое. Я шла быстро и старалась не смотреть вверх. Хотя ноги не очень слушались, и по телу пыталась пробежать дрожь.

Вот и первый поворот. Там я кого-то повстречаю. Не жду ничего от этой встречи. Она не будет приятной, это точно. В лучшем случае – постовые с вопросами – не люблю этого. В худшем – вообще что угодно повстречается здесь, на окраине, на границе с лесом. Хотела остановиться. Но если сверху на меня смотрят, то это будет подозрительно. И даже не провернуть свой коронный прием: не сделать вид, что мне позвонили, и сказали поворачивать назад. Связи-то нет, и эти наверху об этом знают. Всё они знают.

Ноги продолжали идти, и я как бы остановилась только в своем воображении. Смотрела на людей впереди, а сама думала, что еще не повернула, что осталась за углом последнего дома. Глупо, да. Но это та свобода, которой даже они не могут отнять, хотя они могут вообще всё. Я шла к ним и чувствовала, что улыбаюсь. Не задержат же меня за это? Улыбка ведь – тоже оружие.

Я поравнялась с ними и замедлила шаг. Но мне ничего не сказали. Смотрели, автоматы свои держали, и всё. Кажется, я на секунду всё же остановилась возле них, улыбаясь как идиотка. Но потом пошла дальше. Мне стало теплее. От стыда за эту улыбку и остановку. И за то, что мысленно останавливалась, когда на самом деле шла. И за то, что боялась выходить из укрытия. Чего тут бояться? Мир как мир. Люди как люди.

Хотелось обернуться, но я сдержалась. Увидела цветок и стало ещё теплее, и ещё безопаснее. Этот захудалый цикорий так порадовал меня! Попыталась бы его сорвать, но я с детства помню эти жесткие стебли, не сорвешь его так просто. Пусть растет. Немного тут цветов в этом году. В прошлом зато было много, целое море.

Каменистая сухая земля настигла мое лицо. После серии громких хлопков настала тишина, только ненастоящая. Настоящая – это когда нечего слышать, ничего не звучит. А в этой тишине чувствовалось, что она что-то скрывает от меня. В ушах застыл звон, как будто все время вылетает стекло. В легкие постепенно вплывало облако дыма. Кажется, это все длилось примерно две вечности и рассветов случилось множество, и праправнуки того цикория успели состариться. Когда я нашла себя и постаралась увести куда-то, я стала искать солнце, но его нигде не было. Неужели проглотил какой-то крокодил из сказки?

В какой-то момент все закончилось. Пронесли раненых, мне дали воды, кого-то избили прикладом автомата. Я сидела, прислонившись спиной к забору. В оцепенении было что-то приятное. Казалось, что пока я вот так сижу статуей, больше ничего не случится. А стоит мне встать и пойди дальше – сразу начнется опять.

Но началось всё равно. Застрелили парня какого-то. Он стоял метрах в ста от меня, и грохнули его из проезжающей машины. Как в кино. И как было здесь в 90-х. Помню, тогда так разбирались со многими предприниматели, другие предприниматели. Сам выстрел меня почему-то не напугал. Наверное, после кассетных снарядов пистолетные пульки не особо впечатляют. Я пришла в себя, когда после выстрела, словно муравьи, полезли из дверей мужчины, в окнах что-то зашевелилось, откуда-то взялась машина, сразу двинувшаяся за той, откуда стреляли. К убитому подошел один человек, проверил пульс, взялся за голову. Достал телефон и сразу убрал обратно, забыл и сразу вспомнил, что теперь нет толку от этих железяк.

В утихающей суматохе я услышала, что это старые разборки соперников-бандитов. Эти банды и раньше махались, еще до войны, только без убийств. Может, только теперь доросли, а может, окружающий антураж сделал свое дело. Резанула ухо погремуха предполагаемого стрелявшего – Шумик. Я знаю, кто это. Он и жил в этом самом дворе на окраине. Целую вечность назад он был влюблен в меня. Нам было лет по 13. Такой он был смешной, ушастый, совсем не казался мужественным. Но однажды он проявил себя: когда я попросила его бросить курить ради меня, он ни секунды не думая смял и выбросил пачку сигарет. Меня впечатлило это. Но не сам поступок, а его взгляд. В этот момент он чудесным образом за долю секунды преобразился из мальчика в мужчину. Я не знаю, бросил ли он курить или нет, потому что я все равно продинамила его. Ну а теперь, стало быть, мальчик вырос вот в кого.

Почему-то я не нашла в себе сил удивиться, или предаться ностальгии. Но почувствовала желание уйти отсюда. Даже казалось необходимым уйти от возможности воспоминаний. Пора вставать. Не возможные взрывы пугали меня, а то, что человек из моего счастливого детства где-то рядом. Это человек из того мира, другого. Это привидение. А привидений я боюсь до сих пор.

Солнце к тому времени нашлось, оно было уже совсем высоко. Дым рассеялся уже давно, облака набежали и снова скрылись. Лето здесь никогда не подводит: сухое и жаркое, небо только дразнится темными тучами, но поить сухой песок не спешит.

Зато спешила я. Думала быстро проскочить частный сектор и оказаться на своей улице. Я боялась того, что увижу там. Я прекрасно знала, что там, но увидеть это было страшно. Наверное, впервые в жизни, определенность показалась страшнее неопределенности. Лучше бы мне не знать заранее.

Я шла, перепрыгивая через кратеры. Казалось, что гравитация растет по мере того, как укорачиваются тени. Моя кожа приятно жарилась родным солнцем, но идти в такую жару все равно тяжело. Вдруг я почувствовала себя кочевником, который вынужден был сорваться с места стоянки и искать новый дом, и уже долгие годы не может завершить свой путь, или хотя бы ненадолго отдохнуть.

Когда я отошла от той окраины, мне стало легче. Я шла навстречу самому страшному зрелищу в моей жизни. Я шла к своему дому. Я знала, что дом теперь существует в ином виде, только в метафизическом. И все же мне было легко и радостно.

Старый деревянный штакетник рухнул и перегородил улицу. Он обнажил пустынный двор, заросший колючками. В дальнем углу двора стояла покосившаяся избушка. Сваи, на которых она стояла, можно было принять за курьи ножки, если проявить фантазию. Я нашла силы усмехнуться этому сходству и приподняла край упавшего забора. Заскрипела дверь. Из избушки показалась Баба-яга. Её скрюченное тело в лохмотьях вскоре очутилось рядом со мной, хотя ступы и метлы было видать. Она рассматривала меня жадно, я чувствовала, что ее взгляд вытягивает из меня силы, молодость и чистоту. Мы сосуществовали молча, пока я убирала штакетник со своего пути. Справилась я легко и почувствовала, что должна старухе. Не знаю, почему так. Просто решила приставить этот полусгнивший забор на место. Не такой уж он тяжелый, а ей, наверное, не по силам его починить. Я приставила его к покосившимся опорам. Баба-яга осталась по ту сторону. Передо мной открылся довольно гладкий путь: асфальт все с теми же тридцатилетними рытвинами, что были здесь и до войны. Никаких кратеров от снарядов. Мне стало легче. Взгляд старухи уже не причинял такой мучительный дискомфорт. Я посмотрела на нее, чтобы молча попрощаться. Солнце слепило меня, и я невольно подмигнула.

Костлявая рука резко взмыла вверх, высоко над забором. Крючковатые пальцы с грязно-желтыми ногтями держали яблоко, зеленое и свежее, оно даже немного светилось. Я поняла, что это мне. Я взяла яблоко и постояла, не зная, надо что-то говорить или нет. Баба-яга удалилась в свою избушку, дверь захлопнулась за ней порывом ветра. Я посмотрела на яблоко, на всякий случай вытерла его о рукав. Почему-то в нем мне виделся добрый знак. Я доберусь домой. Я пройду через кладбище, я смогу.

Улица извивалась, ведя меня веселой траекторией прямо в ад. По сети гуляли страшные истории об этом месте. От простых и понятных проблем в виде запаха и грязи, там было нечто иное. Наверное, переизбыток боли. Ведь есть же у боли максимально допустимая концентрация? Наверное, души не отходили от своих тел, уговаривая их восстать и завершить незавершенные дела. Ведь все они погибли слишком внезапно.

А еще там были мины. Работы по разминированию в этом квартале не проводились, отложили на потом. Ходить там не запрещалось, потому что запретить-то некому. Но здравый смысл шептал «не надо». Увы, другого пути к дому у меня не было. Вот сейчас поверну – и я уже там. Пройду через кладбище, и всё. Дома.

Поворот. Полосатая лента, которой окружают место преступления. В кино, по крайней мере. И еще запах цветов. Не душистые гламурные розы с тонким ароматом, а грубый запах срезанной зелени, смешанный с запахом насекомых. Так пахнут цветы с дачи, гладиолусы и астры.

Я закрыла глаза и вспомнила розовые астры в хрустальной вазе на столе-книжке. Под вазой лежала вышитая салфетка. Из окна падал оранжевый луч закатного солнца. Даже вечером оно обжигало жаром. Мне стало так хорошо, что и идти никуда не надо: я оказалась дома, стоя прямо посреди улицы, прямо перед этим памятником Вселенской Несправедливости. Наверное, я могла совершить это путешествие в своем разуме, даже не приезжая сюда и не подвергая себя опасности. Но я здесь. Я уже совсем рядом.

Старое общежитие лежало, беспомощно растеряв свои кирпичи и своих прежних обитателей. Могилы были разбросаны хаотично. Они продолговатой рекой утекали вглубь квартала. Некоторые были едва различимы, другие пафосно возвышались цветущими горками. Не все одиноки, даже на кладбище мы не равны.

Я жадно смотрела на эту долину Смерти. Не могла не смотреть. Пока эти люди погибали здесь, я не могла быть рядом. Хотела, но не могла. Я думала о них каждую секунду, хоть и не знала каждого из них лично. Со многими из них, наверняка, мы встречались взглядами в те годы, когда жили здесь, под этим беспощадно жарким небом. Я должна была попробовать найти здесь одну могилу, но не была уверена, что смогу. Мне страшно было найти её и страшно – не найти.

Стоя по колено в этом мертвом потоке, я в задумчивости не заметила встречного живого потока. Вихрь огня возвестил о себе сперва запахом, а потом показался во всей красе. Сухое дерево покрывалось рыжей кроной, потрескивая сначала громко, а потом все тише на фоне приближающихся голосов. Я поспешила уйти. Встречи здесь – еще хуже чем там, у лесной окраины.

Люди с факелами догнали меня возле первой же пятиэтажки. Мне оставалось еще пять таких до моего дома. Кажется, они грабили опустевшие дома. Зачем они поджигали их – не знаю. Заметать следы преступлений бессмысленно там, где не существует законной власти. Здесь и преступлений существовать не может. Наверное, в детстве они любили костры.

Они отняли моё яблоко. Не знаю, почем не съела его, мне хотелось сохранить этот дар для особенного момента. Но дар надгрызли и швырнули в окно, где еще оставались стекла. Стекло разбилось. У меня отобрали и мою крошечную сумку. Там был только паспорт и блеск для губ. Паспорт забрали, а блеском жирно намазали мои пересохшие от жары губы. Они смеялись и улюлюкали.

Я посмотрела в сторону дома. Уже несколько лет я не была так близко к нему. Казалось, сейчас мама позвонит и угрожающе напомнит, что уже десять часов и я не успела домой вовремя, где я вообще? А я скажу, что почти пришла. Но она больше не позвонит, хоть ей наверняка и не все равно, дойду я домой или нет.

Я думала о том, что всё закончится. Ведь всё заканчивается? И я приду домой, хоть и буду без паспорта, и перестану быть собой после насилия безумных грязных бродяг. То ли с кладбища, то ли из моей памяти опять запахло цветами с дачи. Розовые астры. Вышитая салфетка. Оранжевый луч преломляется в хрустале вазы. Дом. Я дома.

Каменистая сухая земля настигла мое лицо.