По ту сторону Тьмы...

  Ведро грохнуло об пол, плеснуло на стены и ковер липкими брызгами. Живой перевел дух и с тоской посмотрел на содранные в мясо ладони. Еще семнадцать комнат впереди - а руки будто кипятком ошпаренные, боль просто невыносимая. Сейчас бы опустить их в холодную - нет - в ледяную воду, хоть на пару минут! Увы, непозволительная роскошь. И на том спасибо, что сегодня в кои то веки удалось выспаться. Крепкий сон здесь явление редкое, но всегда приятное.

Возле комнаты с позолоченными цифрами Живой ненадолго задержался, собираясь с духом. Будь его воля, он бы оставил этот номер напоследок, как самый гадкий. А лучше вообще в него не совался. Но порядок есть порядок, нарушать его чревато суровым наказанием. Плохо еще то, что отлежаться никто не даст; обслужил - иди работай дальше! Очень, очень плохо...

Дверь под номером шестнадцать плавно открылась. Преодолевая тошнотную щекотку в животе и дрожь в заранее подгибающихся ногах, он шагнул внутрь. Владелец комнаты вальяжно растянулся на широкой постели с алым покрывалом и кучей мягких круглых подушек. Густые черные волосы рассыпались по кровавому шелку, обрамляя лицо. Лицо порочного ангела.

Ниже бледной безволосой груди красавца, прямо из разверстой раны, росло сосудистое, багрово-черное деревце. Веточки жадно пульсировали, с хрустом прорастая сквозь плоть насаженного на них человека. Точнее, того, что им было примерно полчаса назад. Бледноликий никогда не дарил своим жертвам быстрой смерти. Человеческое тело, насквозь пронзенное живыми сосудами-ветвями деревца, содрогалось в конвульсиях, давилось, хрипело. Сосуды прорастали сквозь кожу, лицо, глаза, кровоточащий, широко раскрытый рот. Жадно пульсируя, они сосали живые соки, медленно растворяли плоть. Черноволосый гурман довольно щурился. Он даже не повернул головы в сторону вошедшего, но бросить ведро и драпать со всех ног, как того требовали инстинкты, было нельзя.

- Приятной трапезы. Чего желаете? - заученно-покорно пробормотал Живой, аккуратно опуская свою ношу на густой ворсистый ковер. Алого цвета, разумеется. Хозяин комнаты, не отвечая, поманил к себе длинным тонким пальцем. Пришлось снова взяться за ручку ведра и подтащить к самой кровати. Но вместо того, чтобы выбрать что-то из него, себе на ужин, Бледноликий схватил намозоленную руку прислужника и потянул к себе. Не сильно - вполне можно вырвать ладонь. Вот только последствия будут феерически кошмарными. Лучше потерпеть немного, и все закончится...

Высосанное почти досуха тело с кровавой чернотой на месте глаз и носа мягко шлепнулось на пол, в последний раз дернулось и затихло. Живой, сглатывая липкий ком в пересохшем горле, медленно шагнул к кровати. Глаза хозяина комнаты, похожие на блестящие темные маслины, алчно сверкнули.

Комната плыла перед глазами в тошнотворном, пахнущем солью, железом и духами хороводе. Запахи смешивались, густели, дурманили голову. Но дурман не глушил боль. Адскую, кошмарную, бесконечную. Живой молча кусал пропитанный духами алый шелк покрывала. Разглядывал причудливую мебель темного дерева, чтобы отвлечься. Столешница на изогнутых лапах, массивный старинный шкаф с искусной резьбой. Тяжелые портьеры на широком окне. А за стеклом - густой непроглядный мрак. Нет там ничего, совсем... или есть - такое, чему лучше не быть вовсе! Боль накатывала волнами, превращаясь в жидкий огонь, пожирала вены, плоть, кожу. Нельзя шевелиться, надо терпеть. Но как же больно, как кошмарно больно!

- Тише-тише, еще чуть-чуть... - тонкие холодные пальцы гладили окаменевшую спину, мокрые от пота волосы. - Хорош-ш-ший мальчик, хорош-ш-ший...

Наконец, пронзающие его шею иглы исчезли. Почти сразу ушла и боль, оставив вместо Живого мокрую еле дышащую тряпку. Бледноликий благодарно потрепал его по голове, сунул в окостенелую ладонь блестящую холодную монету. Потом небрежно порылся в ведре. Крошечный мокрый младенец, размером чуть больше ладони, еле слышно пискнул, подергивая ручками и ножками, точно лягушонок.

Дождавшись одобрительного кивка, Живой поклонился, подхватил ставшее вдруг неподъемным ведро и поплелся к двери.

***

Как сладок сон перед пробуждением... заветные минуты покоя, без боли в сотни раз переломанных, стертых ногах. Без непрерывного бега по кругу, заставляющего чувствовать себя загнанной сумасшедшей белкой.

- Мам, мама... мамочка! Мама!

Еще минута... немного, совсем...

- Мама, проснись, мамуля! Мама-мама-мама-а-ааа!!! МАМА!

Удар о жесткий каменный пол выбил остатки сна, взамен подарив резкую боль в ушибленной голове и коленях. Сама виновата - знала же, чем опасно позднее пробуждение!

Ухватившись за железные прутья кровати, с которой только что слетела на пол, Ма с трудом собрала ноги в кучу и поднялась. Чугунный шар, катающийся внутри черепа, несколько раз ударил в стенки и начал потихоньку исчезать. Теперь стоит поторопиться...

- Мамочка, мама, мамуля?! Иди ко мне! Мама-мама-мама!!!

- Уже иду, милый! - голос из-за сухоты в горле напоминал воронье карканье. Сорока-ворона, кашку варила, деток кормила... если не поспешить, сорочонок, орущий за дверью, превратится в дракона!

Сегодня детская напоминала кроличью нору. Только не того, доброго белого кролика из сказок про Алису. Норка плохого кролика, злого и жадного. Отовсюду: с полок, стульев, пухлых кресел и диванчиков ядовитых расцветок, смотрели кролики. Плюшевые, тряпичные, соломенные, пластиковые, с облезшей краской. Уродливые мордочки скалились, обнажая желтые резцы, красные глазки-пуговки зло блестели. Вместо морковок длинноухие сжимали в лапах отгрызенные детские головки, ручки, ножки. Сидящий в резной люльке ребенок тоже был в маске белого кролика. Длинные висячие уши он успел испачкать в чем-то буром, может, растаявший шоколад, или... кровь?

- Мамочка-а-а-а... мама? Иди сюда, скорее!

- Я тут, милый! Не плачь, мамочка просто крепко спала, вот и опоздала немножко. Пойдем на ручки!

Мокрые глазенки в прорезях кроличьей маски злобно сверкнули, но в этот раз, вроде бы, обошлось. Вроде бы.

Белая, под цвет маски, пижама оказалась мокрой насквозь. Пришлось почти бегом нести дитятко в ванную комнату. Обмывая тщедушное тельце с рахитично выпирающимим ребрами, Ма старалась не смотреть по сторонам. Лежащая в раковине голова судорожно подергивала уцелевшим глазом, хлопала синюшными губами. Кровь из порванных артерий неспешно стекала в слив раковины, оставляя на ослепительно-белом кафеле розовые следы. Голову уже начали облеплять мохнатые прожорливые паучки.

Обмыв тощее тельце она привычно и ловко натерла его детским кремом, обработала сладко пахнущей мазью несколько новых, отвратительных на вид пролежней. Потом завернула в большое полотенце и отнесла в кровать. Маша как раз закончила перестилать измазанную шоколадом, кровью и испражнениями кровать. Увидев Ма с ребенком она вытянулась и замерла с кульком грязного белья в руке.

- Все хорошо, можешь идти! - Ма бережно опустила малыша на чистую постель. Маша тенью скользнула к двери, волоча мешок с грязным тряпьем.

На самом деле, безликие "Маши" менялись каждый день, настоящих их имен никто не знал. Эта, последняя, была по счету десятой; значит, прошло уже десять дней. Больше недели бесконечного ада - истошных, режущих уши, визгов "сыночка", возни с его больным уродливым телом. Непроходящей боли в ногах, спине, голове. В ногах особенно. Постоянных жутких воплей за стенами детской. Но все это на самом деле такая ерунда. Терпеть можно, терпеть нужно, и не страшно.

Особенно когда знаешь, что есть вещи куда хуже и страшнее. Ма знала.

Ведь за стеной могла оказаться она сама.

***

Коридор тянулся бесконечно. Пол под босыми ногами проминался, мелко подрагивал, глухо стонал. Смотреть вниз было невыносимо, не смотреть - невозможно. Как и не думать. Не знать. Не слышать.

Не думать, что пол и стены коридора целиком состоят из переплетенных, крепко сшитых между собой человеческих тел. Не знать, что эти тела - живые. Не слышать хриплых, несмолкаемых стонов и плача, со всех сторон. Но хуже всего было наступать голыми ногами на скользкие глазные яблоки, хрустко ломающиеся носы, ощущать провалы судорожно раскрытых в крике ртов, царапаясь пальцами о торчащие зубы. Кровь, слюна, слизь вязко чавкали под ступнями, вызывая приступы болезненной дурноты. Растоптанные лица корчились, хныкали, некоторые пытались кусаться.

"Я не виноват! - хотелось крикнуть, оправдаться. - Здесь больше некуда ступить!"

Он молчал. Стискивал зубы и плелся дальше, по живой, бесконечно страдающей массе. От колышущихся стен исходил жар воспаленной плоти, смрад разложения и гноя. Тонкие, как паутина, трещины сочились темной вязью, стекающей вниз крупными каплями. Коридор тянулся и тянулся, уходя вперед длинной багровой кишкой. Тусклый свет давали круглые стеклянные шары, непонятным образом удерживающиеся на пульсирующем, пронизанном сеткой сосудов потолке. И в этих шарах, окутанное зловещим багровым сиянием, копошилось нечто. Пальцы, щупальца, крошечные человечки? Время от времени "человечки" замирали и свет постепенно тускнел. Но почти сразу вспыхивал с новой силой. Будто кто-то невидимый ловко заменял в них начинку на более свежую.

Еще десять шагов по надрывно стонущей, липкой плоти, жгучая боль от впивающихся в босые ноги зубов. Двадцать... сорок... а впереди ждала РАБОТА. Ненавистная, гадкая, нескончаемая, куда хуже, чем весь этот коридор из живого, плачущего мяса.

Дойдя до массивной двери, Некто устало сгорбился. Минуту можно позволить себе передышку, потом нужно протянуть руку и дотронуться, прося впустить его внутрь. Иначе будет наказание. ЗДЕСЬ ждать не любят. Дверь из темного, холодного металла уходила высоко вверх и терялась где-то в полумраке. Потолка над ней не было - только мутный плавающий ореол, то ли дыма, то ли тумана окружал эту последнюю преграду между живым коридором и РАБОТОЙ. Поверхность двери сплошь покрывали выпуклые узоры, в виде треугольников. Из каждого треугольника на Некто таращился мокрый подвижный глаз.

Они двигались вместе и вразнобой, создавая тошнотную глазную круговерть. Смотреть на нее было жутко и противно, до одури, не смотреть - невозможно. Сглотнув вязкую слюну, Некто протянул руку, стараясь не задеть глаза, и тронул пальцем холодный металл. Дверь беззвучно и мягко открылась. Густая тьма пахнула смрадом, прежде чем поглотить маленького работника без остатка.

Приглушенный багровый свет, похожий на разлитую в воздухе кровь, скрадывал очертания огромного зала, бросал на темные каменные плиты алые отблески. В центре зала находился глубокий бассейн, наполненный теплой липкой влагой. Нежащийся в этой влаге Глаз медленно пульсировал, пронизанное сосудами желтоватое яблоко подрагивало.

Стоящие на коленях вокруг бассейна дети терпеливо зачерпывали из больших глинянных тазов густую, маслянистую жидкость и натирали Глаз. Бережно, не спеша, круговыми движениями. От этой жидкости плоть на детских ладонях медленно таяла, превращаясь в кровавое месиво. Колени, стоящие на залитом едким маслом полу, покрывались язвами, постепенно переползающими все выше. Дети беззвучно плакали, у многих слезы были красными от крови. Но ни один не издавал ни звука. Те, что пришли на РАБОТУ раньше, уже дотлевали на скользких каменных плитах, превратившись в багровые лужи, с кучками дымящихся костей. Пройдет ночь - и каждый проснется в своей каморке, чтобы вновь отправиться сюда, в пропитанную нестерпимым страданием бесконечность. И все повторится сначала...

Некто усердно натирал скользкое глазное яблоко, стараясь не смотреть, как худая девочка рядом с ним кашляет кровавыми сгустками. И отворачивается, чтобы не попасть на Глаз. Ее руки разъело почти до костей. Он не знал, как звали соседку - им не дозволялось разговаривать. Только РАБОТА. Но как же больно. Как невыносимо больно... сейчас далекая темная каморка казалась недостижимым раем. Ничего, скоро от него не останется и кости, тогда его отправят отдыхать. Некто не знал, как именно это происходит - каждый раз, после жестокой агонии он просыпался в темноте, выходил в коридор и шел сюда. Наверное, ему и не положено ничего знать - он ведь в Аду? А если в Аду, видимо, есть, за что. Сюда ведь не отправляют за просто так?

Попытки напрячь память ни к чему не приводили, в голове крутилась только одна картинка - грязный голубой линолеум, неподвижное тело на полу, отчаянный женский крик над ухом. И острая, как гвоздь, боль в груди. Неужели, он чем-то обидел ту женщину и попал в Ад? Еще казалось, что он слышит пронзительный детский плач, откуда-то, издалека, но большего вспомнить не удавалось.

К горлу подкатил соленый комок. Некто отвернулся и выкашлял багровый сгусток. Осталось немного - но эти последние минуты самые страшные.

Нужно тянуть до последнего, чтобы не вызвать гнев Глаза; только когда станет совсем невмочь, можно упасть на пол и свернуться клубком. Страшно болят коленки, и руки жжет, как кипятком, а дышать все тяжелее, душит кашель. От жидкости в бассейне поднимается такой гадкий и едкий пар, что слезы текут из глаз, разъедая кожу. Он попытался шевельнуться и истонченная отравой кость ноги жалобно хрустнула. От боли в глазах потемнело, зал вокруг начал расплываться и меркнуть. Из последних сил, Некто отполз от бортика, упал в липкую, масляно-кровавую лужу и забился в конвульсиях.

РАБОТА наконец закончилась.

***

Он открыл глаза в привычной темноте. Полежал неподвижно, наслаждаясь отведенной ему минутой. Потом неохотно поднялся и, согнувшись в три погибели, поплелся к выходу. Каморка была крошечной - ни выпрямиться в полный рост, ни толком повернуться. Они ни разу не видел, как она выглядит изнутри - света работникам нижних этажей не полагалось. Да и зачем он им?

Снаружи, из точно таких же крохотных каморок медленно выползали бледные вялые люди. Все, как на подбор, с серыми лицами, в таких же серых одеждах, и с пустыми мертвыми глазами. Они молча расползались кто куда, каждый на свою РАБОТУ. Видеть их можно было только в начале "смены" - вечера, когда все возвращаются назад, попросту не существовало.

Некто иногда представлял, как его тело в виде хлюпающего желе приносят рабочие, в специальной корзинке, и выплескивают в камеру. Эта картинка казалась даже забавной. В отличие от того, что ждало впереди. Но ведь все могло быть хуже - Некто догадывался, что любой из работяг рискует оказаться на месте живого коридора, намертво вшитый в другие тела. Это хуже, куда хуже. Даже РАБОТА казалась не такой ужасной, в сравнении с такой участью. А если он однажды откажется идти, куда ему велено? Тогда его схватят и пришьют к сотням других страдальцев, не имеющих шанса на забвение, пусть даже и короткое. А чьи-то босые ноги будут постоянно наступать ему на лицо, ломая нос и зубы, топчась по глазам...

Не успел Некто ужаснуться такой мысли, как бесплотная рука легла ему на плечо.

Он видел их и раньше - подобие местной охраны. Высокие худые фигуры без лиц, похожие на изломанные манекены. Иногда они забирали кого-то из работяг с собой - просто подходили, касались плеча и указывали, куда следует идти. Но это происходило очень-очень редко. Так, почему сейчас? Что он сделал неправильно, неужели Глаз рассердился на него?!

Холодея при мысли о грядущем наказании, Некто молча плелся следом за проводником. Этим путем он не ходил ни разу - узкая каменная лестница забирала круто вверх, по спирали. Босые ноги гулко шлепали по холодным ступеням; Безликий, наоборот, ступал бесшумно, точно кошка.

Они шли и шли по бесконечным виткам лестницы; за это время Некто уже успел бы пройти стонущий коридор и встать перед дверью, ведущей к зловещему Глазу. И все шло бы так, как заведено. Мучительно, невыносимо, неизбежно... но давно привычно. А чего ждать теперь? Худших страданий?

Наконец, лестница закончилась, но терзания и страх Некто стали только сильнее. Безликий повел его по длинному коридору, но в отличие от привычного, сшитого из человеческих тел, этот казался странно обычным. Стены, обклееные шелковистыми розовыми обоями, мягкий ворс ковра на полу, изящные масляные светильнички в железных держателях - все это пугало неуместной обыденностью, каким-то фальшивым уютом.

Будь на то его воля - Некто развернулся бы и рванул прочь, сверкая босыми пятками. Прочь от этой пугающей фантасмагории, к привычному окружению и запахам. Здесь даже пахло иначе - чем-то приторно сладким, конфетно-цветочным, тошнотно-лживым. Тощая длань проводника вновь легла на плечо, подталкивая в нужную сторону.

- Куда мы идем? - не выдержал наконец Некто. - Я наказан?

Безликий не ответил. Пальцы на плече сжались чуть крепче, будто подбадривая. Удивительно, но это немного успокоило. Подведя подопечного к двери - тоже на вид довольно обычной, обитой светлым деревом - он пару раз стукнул по ней костяшками. Дверь открылась почти сразу, но внутри ждала не тьма, пропитанная душным ароматом тлена, а просторный кабинет. Проводник ввел туда сжавшегося в комок Некто и надавил рукой ему на затылок. Тот понятливо согнулся в поклоне. Безликий тоже поклонился, ловко сложив почти пополам изломанное тело.

- Привел? Хорошо, свободен! - невысокий кругленький мужчина поднялся из-за стола. Проводник, не выпрямляясь, шагнул назад и скрылся за дверью. Некто тоже не решался выпрямиться, даже глаз не поднимал. Его колотила дрожь.

- Не бойся, малыш. Подними голову, дай-ка на тебя взглянуть - вот так...

Пухлые пальцы ухватили за подбородок, мягко приподняли голову. Полноватый мужчина не выглядел опасным; наоборот - напоминал то ли продавца сладких булочек в школьном буфете, то ли доброго доктора. Но глаза на круглом простоватом лице не принадлежали ни доктору, ни продавцу. Из них смотрела Тьма. Первородная, ледяная, беспощадная. Она проникала прямиком в разум, пронзала тысячами острых копий, перетирая душу в бесцветную пыль.

Некто даже не успел осознать, когда провалился в стылую бездну.

Очнулся он на раздражающе мягком диване, с подсунутой под голову подушкой. Наверное, в очень далекой жизни его могло порадовать чувство комфорта. Но после бесконечной череды дней в черной холодной каморке, мучительной РАБОТЫ, ядовитого масла, разъедающего плоть, и непрекращающейся боли, любое непривычное ощущение казалось лишь новой пыткой.

Рядом вполголоса беседовали двое. Давешний знакомый и еще какой-то мальчишка, судя по голосу, совсем молодой.

- Возьмешь его себе, обучишь чему надо. Таков приказ сверху. Ему не место на нижних этажах... как оказалось.

- Мне своей работы мало? Он выглядит отвратительно, просто дохлятина вонючая, кому из наших гостей такое понравится?

- Отмоешь, оденешь. Ничего. В конце-концов, можешь поручить ему самое простое, хоть ведра за собой носить. Заодно и руки подживут - а то, не болят, скажешь?

- Я на свою работу не жалуюсь! И помощники мне не нужны...

- А наказание от вышестоящих? Спорить с ними вздумал?

Некто с трудом приоткрыл отяжелевшие веки. Возле письменного стола из темного блестящего дерева стояли полный мужчина и мальчишка лет двенадцати, в черной бархатной форме, напоминающей наряд какого-нибудь гимназиста. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, в прозрачных глазах светилась откровенная злоба. На груди у него, на тонкой цепочке блестел золотой жетон. Заметив, что Некто пришел в себя, толстяк улыбнулся:

- Очухался, доходяжка? Напугал я тебя... ничего, пройдет! Вот, твой новый наставник и начальник - ступай за ним!

Неловко поклонившись, Некто покорно засеменил следом за очень недовольным мальчишкой в черной форме. Тот, даже не оглянувшись, ужом выскользнул за дверь...

***

Некто сидел в высокой деревянной лохани, жмурясь от едкого мыла. Вода была почти холодной, но для того, кто очень долго не видел ничего, кроме РАБОТЫ, обычная ванная была сродни чуду.

Мальчишка с прозрачными глазами, сбросив бархатный пиджак и засучив рукава ослепительно белой рубашки, яростно натирал незваного помощника жесткой щеткой. Кожа уже стала ярко-красной и горела, но, видно, новому наставнику это казалось недостаточным.

- Никчемыш... - шипел он, точно ошпаренная гадюка. - Мне самому едва хватает доли... повернись! Еще! Наклони свою дурную башку!

Некто безропотно подчинялся. Он уже успел понять - назад, к привычной каморке и Глазу ему дорога заказана. Здесь, тремя этажами выше, все было настолько другим, что отупелый разум отказывался воспринимать происходящее. Живой - так буркнул свое имя злой мальчишка - отвел его в комнату. Настоящую комнату! Маленькую, но в сравнении с крохотным отверстием, где коротал свои часы скудного отдыха Некто, она казалась едва ли не тронным залом. Там даже была кровать! Салатовый ковер на полу, полка с книгами, шкаф для одежды. Не было только окна. Хотя, и правильно - на что через него смотреть! Но больше всего Некто понравился потрепанный мягкий поросенок в полосатой майке и фуражке, сидящий на полу, у ножки кровати.

Увы, разглядеть это богатство Живой не дал - вместо этого сразу потащил к стоящему в дальнем закутке деревянному корыту, толкнул в почти холодную воду и принялся злобно оттирать от грязи. Некто покорно терпел боль от жесткой волокнистой мочалки и грубых движений, только жмурился, чтобы едкое мыло не жгло глаза. Наконец, результат удовлетворил противного мальчишку - он рывком вытащил Некто из воды и швырнул ему серое, тонкое, как бумага, полотенце:

- Вытирайся, живо! Потом наденешь вот это!

В лицо полетел тряпичный сверток.

Кое-как обтеревшись, Некто развернул его: подобие униформы, что носил сам Живой, но более простая, темно-серая. И пуговицы не золотые, а из какого-то шершавого материала, похожего на камень. С трудом удалось натянуть одежду на еще влажное тело; ощущение оказалось потрясающим. Он давно привык к полной наготе; РАБОТА не требовала одежды. Постоянный холод и боль казались неотъемлемой частью существования, как и пробуждение на сыром каменном полу темной каморки.

Живой ждал его, сидя на узкой кровати и болтал ногами в блестящих черных ботинках. Оглядев отмытого и одетого помощника, он брезгливо поморщился:

- Ну и чучело! Постояльцам на тебя смотреть будет тошно. Ладно, пока не будешь сам заходить в номера... Звать тебя как, доходящий?

- Некто, - собственное прозвище вслух звучало совсем иначе, чем в мыслях. - Меня называют - Некто...

Живой толкнул его к небольшому зеркалу в углу комнаты, схватил широкую пластиковую расческу и принялся раздирать чуть подсохшие волосы, пытаясь уложить поаккуратнее. Потом с ворчанием извлек небольшую баночку, вытряхнул из нее на ладонь пригоршню скользкого геля и размазал по макушке помощника. Голове стало противно и холодно.

- Дурацкое имя, звучит непривлекательно! За что ты здесь, помнишь?

Хотелось ответить, что нет, но в голове сами собой замелькали картинки - боль от удара в живот, смрад крепкого перегара, плач ребенка в соседней комнате. Девочка... ее звали Галкой! Отец все время называл ее кретинкой и визгухой. А мать... она...

- Я убил своего отца, - неожиданно память вернулась, вызвав прилив нестерпимой боли. - Он был сильно пьяный и хотел пойти в комнату сестры, чтобы ее заткнуть. Я побоялся, что он ее просто пришибет, схватил его за руку. Он ударил меня, попытался оттолкнуть, но я держался крепко. Он оступился и упал виском об угол стола. Потом прибежала мама и сказала, что я...

"Что ты наделал, сынок... ты своего отца убил... что ты натворил?!"

Живой кивнул:

- Ясно теперь, почему тебя снизу забрали. Убить за кого-то - это тоже карается, но засчитывают лишь за половину вины. Вот кабы себя защищал, впаяли бы полный срок... ладно, раз так, твое имя теперь - Защитивший. Запомнил?

Обретший новое имя кивнул.

- Хорошо. Теперь слушай и запоминай - идешь за мной, делаешь, что скажу, ни шагу без спроса, ясно? Вопросы будешь задавать потом. Сейчас нужно набраться сил.

Он взял со стола копилку в виде пучеглазого белого кролика, вытряхнул из нее два темно-красных металлических кругляша, напоминающих монеты, но без всякой чеканки. Протянул один помощнику:

- Жри. Надеюсь, тебе потом выделят отдельный пай - мне и самому мало, чтобы с тобой еще делиться!

Защитивший удивился, но вспомнив про вопросы, молча сунул железку в рот. Кисловатый жгучий вкус опалил горло. Внезапно измученное слабое тело налилось непривычной силой, а в голове, впервые за очень долгое время, начало проясняться. Сколько же он провел в этом страшном месте? Месяцы, годы, столетия? Что стало с мамой и Галкой... и самое главное - есть ли шанс сбежать отсюда, хоть ненадолго?

Увидев, как заблестели тусклые глаза мальчика, Живой нахмурился:

- Даже не думай! Ясен перец, ты сейчас очухаешься и начнешь везде лезть, задавать тупые вопросы и искать дверь наверх. Сразу говорю - и думать забудь! Отсюда не выходят. Чтобы оставаться при своем уме и получать еду, нужно молча делать свое дело, как можно лучше. Без пайка ты очень скоро скатишься обратно к своему первоначальному состоянию, а паек дается только за работу, ясно?

Защитивший кивнул. Ему ли не знать про Работу?

Живой придирчиво оглядел помощника:

- Сойдет, вроде, потом отожрешься - будет получше! Старайся, из шкуры вон лезь, и помни - слова "нет" тут не существует! Будешь вместе со мной обслуживать постояльцев. Да, представь, тут у нас все есть, даже пятизвездочные отели, прямо как наверху, ха-ха... ладно, слушай инструктаж, салага: начинаешь работу с уборки номеров, строго по порядку. Не пропускаешь, не отдыхаешь, не блюешь на ковры, чего бы не увидел. Дошел до конца - идешь за деликатесами, потом покажу, где брать. Постояльцы приходят ближе к вечеру... на самом деле, тут ни вечера, ни дня не увидишь, но как-то рассчитывать свое время нужно. Потом самое поганое - в том же порядке идешь обслуживать всех, по очереди. Заходишь, глаза в пол, поклон, спрашиваешь, чего желает наш дорогой гость. Чего бы ни пожелал, исполняешь без писка!

Живой чуть замешкался, потом нехотя прибавил:

- Иногда они просят угощение, которое ты должен носить с собой, а некоторые... в общем, тебе может очень не понравиться то, чего могут захотеть, но помни железно - возражать нельзя! Не приведи Тьма тебе хоть замешкаться - прежний уровень, откуда тебя выцарапал наш Великий и Ужасный, покажется медом! А теперь идем, покажу, где брать деликатесы... тут у нас шкафчик, видишь это ведро? После работы не забудь начистить так, чтобы сверкало! Бери его и топай на стажировку, Защитничек!

Защитивший чуть поморщился - полная версия нового имени нравилась ему куда больше - но возражать не посмел. Взяв за ручку ярко блестящее, начищенное металлическое ведро, он поспешил за своим новым наставником...

***

- Мама? Мамочка... мамамама!!! Где ты, мама?! Ма-а-а...

Пронзительный визг, разрывающий уши, становился все громче, пронзительнее. Если так дальше пойдет, его услышат все; а там дойдет до Великого и Ужасного. Он терпеть не мог, когда подчиненные не могли разрешить свои проблемы сами - если Великого и Благодушного вынуждали бросать дела, он быстро превращался в Ужасного и Карающего. Но где же Ма - почему она не выполняет свои обязанности?

Помедлив перед неприметной, серого дерева дверью с прибитым вместо таблички изображением белого кролика, Защитивший шагнул внутрь. В лицо пахнуло едким смрадом мочи, испражнений и еще чего-то гадкого, но он даже не поморщился. За время работы в Отеле, он насмотрелся и нанюхался еще не такого.

Комната, оклеенная выцветшими, тошнотно-марганцового цвета обоями, была буквально завалена мягкими пыльными игрушками. Грязные мишки, поросята и кролики смотрели на него грубо пришитыми, мутными гниющими глазами, явно позаимствованными из здешнего мясохранилища. Отвратительное существо в детской кроватке буквально подпрыгивало, трясло прутья и визжало, что есть мочи.

Уродливое, похожее на морщинистый кулачок, лицо было краснее свеклы, некогда белая пижамка пропиталась слюной, мочой и дерьмом. Тряпичные кроличьи уши падали на глаза при каждом прыжке уродца. Рядом, на полу, раскинулось то, что еще недавно было "Машкой", одной из здешних уборщиц-однодневок. Защитивший не знал, из чего их делают, или из кого. Все они были одинаково невыразительны лицами, в мешковатых серых платьях, с пустыми кукольными глазами. И менялись почти каждый день. Эта, видно, оказалась слабее других - не выдержала и одной смены.

- Ма, ты где? - пытаясь не слушать омерзительный визг крикнул Защитивший. - Ма? Отзовись!

"Кролик" на секунду прервался, чтобы перевести дух. В этот момент Защитивший различил слабый стон из ванной комнаты. Игнорируя требовательно протянутые к нему кривые ручонки мерзкого дитятка, он прошел мимо и толкнул дверь.

Ма лежала на полу, слабо подергиваясь. Из ушей, носа и рта текли темные струйки, дыхание едва различалось. Ясно - обозлила свою "работу", визжащую сейчас похлеще цепной пилы - и осталась прошлым вечером без обычного пайка. А здесь это почти равносильно концу. Странно думать, что после Ада можно попасть еще дальше, но увы... если Великий узнает, Ма заменят. Защитник вздохнул. За время пребывания здесь он успел привыкнуть к ней. Из всех здешних работников она была далеко не худшей, иногда им удавалось перекинуться парой слов. Очень давно Ма совершила одну единственную ошибку.

Ее нежеланный сын, плод жестокой похоти кого-то из насильников, затащивших в машину несчастную женщину, долго кричал в закрытой комнате, за дверью. Она сидела на полу, с бутылкой и равнодушно слушала его вопли, пока они не смолкли навсегда. Потом допила, что осталось в бутылке и отправилась на балкон. Дальше был полет с десятого этажа, короткая боль ТАМ и бесконечная - ЗДЕСЬ.

"Кролик" - побочное дитя любви кого-то из постояльцев и смертной женщины - навечно стал ее сыном, взамен родного. Она смирилась, уже давно; покорно, раз за разом, вытирала ему тощую задницу, совала бутылку с теплым, розовым от крови молоком, терпела жестокие укусы ядовитых маленьких зубов. Если к концу дня дитятко, угомонившись, засыпало, Ма получала паек. Если же нет - ее ждало наказание, как любого из здешних работяг. Но силы ее постепенно таяли...

Защитник тяжело вздохнул, потом полез во внутренний карман. Извлек из него горячий, тускло мерцающий кругляш. Небольшая награда от одного из постояльцев отеля. Чистая энергия, сладкая капля жизни, закатанная в маленькую монетку. Она приятно грела ладонь и издавала едва ощутимый аромат сирени. Те, что выдавались им с Живым в конце смены, были холодными и кислыми на вкус.

Приподняв голову Ма, он разжал ей челюсти и сунул монетку в рот. Спустя секунду дыхание выровнялось, глаза из тусклых стали живыми, бестящими. Сейчас она казалась ему даже красивой, и чем-то напоминала его собственную мать. Сердце кольнула знакомая тоска.

- Зачем, сынок? - Ма ласково тронула его щеку, виновато улыбнулась. - Самому бы пригодилось, а я... все равно...

- Ничего, Ма! Иди успокаивай своего пискуна, а я побегу, работы много!

Не слушая сбивчивые благодарности, он поспешил к двери.

Живой встретил его злобным шипением:

- Куда опять пропал, дрянной мальчишка? Бери ведро и бегом за мной!

После пятнадцатой комнаты ладони горели огнем. Живой вовсю пользовался навязанной ему подмогой, заставляя помощника таскать тяжелую посудину и вычищать самые грязные номера. Защитивший не возражал, покорно оттирал полы и стены от липких потеков, собирал в мешок разбросанные части тел, заменял пропитанное кровью и ядом белье на кроватях. У него было огромное преимущество перед Живым - тот никогда не попадал на нижние уровни и не знал какая там РАБОТА. Великий и Ужасный с с первого же дня отметил смазливое личико новичка и дал ему хорошее, в своем понимании, место. Во всяком случае, далеко не худшее.

Подтащив даже наполовину не опустевшее ведро к следующему номеру, Защитивший заметил, как побледнел Живой. Шестнадцатый номер был для него самым ненавистным - правда, эту работу он на помощника не перекладывал, видно, пока не доверяя ему работу с настолько важными постояльцами. Глубоко вздохнув, Живой протянул руку:

- Давай ведро! К Мяснику в этот раз пойдешь сам, я точно не потащусь!

После шестнадцатого номера Живой всегда выглядел, как измочаленная тряпка. Защитивший заглянул в ведро, где среди скользких влажных потрохов слабо копошились крошечные человеческие зародыши и внезапно предложил:

- Давай, в этот раз я сам? Не бойся, справлюсь!

Живой на секунду замешкался, потом кивнул:

- Ладно, попробуй, раз такой смелый! В другой раз не запросишься, защитничек хренов!

Защитивший кивнул, поудобнее перехватил ведро и, осторожно приоткрыв тяжелую дверь, шагнул внутрь.

***

Что может быть лучше одуванчика? Крупного, медово-желтого, впитавшего в себя каплю солнца? Как раз на такой и смотрел сейчас Хранитель. Одуванчик был явно последним на земле, таким же, как он сам. Последний одуванчик, последний Хранитель, последний день мира. Атилль лежал на земле, раскинув крылья, и вдумчиво любовался одуванчиком. Эти симпатичные цветочки не росли больше нигде из известных ему миров. И вряд ли уже вырастут. Земля была самым уникальным и бестолковейшим сборником потрясающей красоты, различной мерзости и редкостной бессмыслицы. Каким образом все это столетиями варилось вместе, непонятно. Любая другая вселенная давно бы либо породила нечто более пригодное к существованию и развитию, либо просто уничтожила сей безобразный винегрет.

Самые неудобоваримые ингредиенты этого месива сейчас робко жались друг к другу, жалкими грязными кучками, укачивали и обнимали уцелевших детей, хныкали, переругивались. И с надеждой косились в его, Хранителя, сторону. Ишь ты - а еще недавно бегали со своими пулялками, выкрикивая торжественные лозунги, цапались, устраивали перестрелки. И куда вся бравада подевалась? Добравшаяся-таки до "уникального заповедника" редкая пространственная аномалия хорошо тряханула изгрызенную и загаженную прожорливым человечеством планетку, за пару дней превратив ее в растоптанный муравейник. Так и не сумевшие за годы своего существования придумать ничего по-настоящему полезного, навроде межпространственных переместителей аборигены оказались ожидаемо неготовы и , как следствие, тут же начали вымирать, целыми поселениями.

Вдобавок ко всему, каким-то боком на остатки несчастной земли занесло соседей с такой же несчастной мелкой планетки. Та же аномалия лишила дома чуть более развитый народ, но лишь чуть. Горе-переселенцы додумались захватить с собой некие подопытные образцы недавно выведенной, абсолютно новой формы жизни. Жизнь за время перелета чуть подросла, решила, что творцы явно обделяют ее продовольствием и, к моменту приземления, успела это исправить.

Поспешившие к месту приземления неизвестных доселе летающих аппаратов люди сначала недоуменно созерцали вываливающуюся из шлюза и жадно клацающую острыми жвальцами массу, потом начали отстреливаться, и наконец пустились наутек. Последнее оказалось самым полезным решением, правда, чуть запоздавшим, и новоприбывшие успели-таки отведать местного деликатеса из человечины.

Небесная братия какое-то время разышляла о судьбе злополучной планетки, решая, стоит ли вмешиваться, или дать всему идти своим чередом - возни требовалось много, а результаты были сомнительны. Окончательным поводом махнуть рукой стали угрожающие вопли со стороны гибнущих, в духе: "Ну, и где ваш бог?!" "Куда он смотрит, твою мать..." "Будьте вы все там наверху прокляты!" В итоге, люди немногоуспокоились и решили принести в жертву истошно визжащую тетку, под центнер весом - видно, чтобы наверняка понравилась высшим силам. Последние спешно свернули белые мантии и отчалили, от греха подальше.

- Дядя, а вы будете нас спасать? - подкравшийся сзади бутуз подергал Атилля за кончик крыла. Тот лениво прищурился. Он остался здесь не столько из жалости, сколько из-за врожденного неумения бить поклоны старшим и мудрым. Спасать эту планетку в одиночку? Пожалуй. Разве что, ему дадут личную армию.

Сзади что-то истошно взвизгнуло, послышались выстрелы и отборный мат. Бутуз всхлипнул и снова дернул многстрадальное крыло:

- Дядя-дядя, там мама... пожалуйста! Дяденька...

Проклиная все на свете, он поднялся на ноги. С сожалением покосился на одуванчик, смотревшийся на покрытой слоем пепла, выжженной земле, как нечаянно упавший в кружку с черным кофе кусочек сливочного масла. Скоро растает без следа, в вязкой горячей черноте. Оберег с символами света на груди обжигал кожу - он сжал его в ладони. Шагнул вперед, расправляя крылья. Солнце вовсю заливало выжженую землю щедрыми лучами, точно пыталось влить в нее новую жизнь. Но земля уже умирала - истерзанная плоть не могла впитать живительный свет, залатать глубокие раны. Люди яростно защищали свои жалкие баррикады на руинах былого мира - отстреливали наползающую со всех сторон голодную массу, загнав в укрытия женщин с ревущими детьми. Но многие из них оставляли малышню на попечение подруг и сами хватали оружие. Глупо, бессмысленно, безрассудно... За это Атилль и любил людей.

Он поднял руку с оберегом. Ослепительное сияние образовало подобие солнечного щита - часть наползающей массы с шипением обугливалась, но следом лезли все новые твари. Его сил не хватит уничтожить даже половину - а там наступит ночь и солнце уйдет с небес, оставив последних выживших во мраке, на радость атакующим.

- Вставайте вокруг, - со вздохом скомандовал он, стараясь закрыть как можно больше людей сияющим щитом. Те понятливо сгрудились вокруг него, образовав ощетинившийся оружием бастион.

Какое-то время им удавалось продержаться, даже заставить голодную биомассу отступить. Но силы и оружие заканчивались, а вместе с ними уходило за горизонт спасительное солнце. Ночь несла с собой ледяной холод и тьму - а с ней и печальный финал.

Изорванные в клочья остатки крыльев уже не могли прикрыть усталых, еле живых людей. Многие едва держались на ногах. Те, кто падал, уже не могли подняться, становясь добычей жадно урчащих тварей. Скоро они получат всех.

Невидимая тень выскользнула из сгущающегося мрака. Прошелестели, расправляясь, черные могучие крылья.

Ангел? Нет... непохож. Кто он?

В мраке вспыхнули золотые, нечеловеческие глаза.

"Кто ты? Что делаешь здесь? Земли больше нет, и ангелы давно покинули людей..."

"Меня называют Защитивший. Я жил здесь, очень давно. Я прошел все уровни Ада, я кормил демонов своей кровью, чтобы однажды вернуться домой..."

Атилль не успел сказать, что им и вдвоем не выстоять против голодной массы, а если и выстоят - что делать потом, с растерзанной в клочья планетой? Вслед за чернокрылым из мрака начали выходить другие фигуры. Они вскидывали бледные руки и чудовища с ревом отступали прочь. Луна освещала точеные белые лица, щедро даря им свое призрачное серебро. Люди молча наблюдали за неожиданными защитниками, не смея даже дышать.

Утро давно пришло, а измученные люди крепко спали, сбившись в кучки. Трое сидели рядом, глядя вниз на залитые солнцем руины некогда больших и шумных городов.

- Они справятся, - Защитивший вздохнул. - Люди и не с таким справлялись... особенно теперь, когда жрать их больше некому! Живой, а ты зачем пришел сюда, еще и половину наших постояльцев с собой привел?

- Приказ Великого и Ужасного! - хмыкнул худой черноволосый парень с темными, как ночь, глазами. - Люди теперь ничейные и смотреть за ними кому-то надо - а то, скоро и к столу нечего будет подать! Эй, белокрылый - ты с нами, возрождать эту помойку, или за своими теперь побежишь?

Атилль вдруг заметил возле себя еще один, пробивающийся сквозь пепел одуванчик. Бережно тронул пальцем крошечный кусочек солнца.

Ему и здесь было неплохо...