Предотвратитель

По безлюдной вечерней улице, освещаемой тусклым светом фонарей, бежал мальчишка лет десяти. Он опаздывал.

«Блин, блин, блин!» — проносилось в голове Вити, — «пацаны уже стопудово на месте…»

Не сбавляя шаг, он представил как Колян и Димон ждут у кладбищенской ограды и со смехом обсуждают, какой Витя тормоз. А может уже не ждут? Колян вполне мог предложить забить на Витю и пойти на кладбище без него…

Да нет. Не кинут пацаны. Дождутся. Главное - успеть. Если срезать путь через пустырь - то шанс есть…

И Витя свернул в пахнущий бензином и ржавчиной узкий проем между гаражами. Фонарей здесь не было, но паренек хорошо знал местность и не боялся наступающей темноты. Вот надетая кем-то на пенек старая покрышка - значит надо сбавить шаг, чтобы через пару метров не угодить в почти никогда не высыхающую лужу. А вот разбитый синий «Запорожец» - значит после него будет яма, которую надо постараться перескочить с разбегу…

Когда до заросшего бурьяном и утыканного грудами ржавого железа и битого кирпича пустыря осталось совсем немного, откуда-то сбоку раздался грубый мужской голос:

— Стой, стрелять буду!

От неожиданности паренек аж подпрыгнул на месте. Большая и страшная тень метнулась за ним. Витя попытался поднажать, но незнакомец в черной кожаной куртке был быстрее и вскоре сильная рука схватила мальчугана за воротник.

— Твою мать! Стоять, кому говорю! Куда прешь, щегол?

— Отстаньте!, — безуспешно пытаясь вырваться из стальной хватки, крикнул Витя, — меня… меня на кладбище друзья ждут!

- Заткнись! — рука в кожаной перчатке накрыла рот паренька, больно сдавила щеки.

— Да пусти ты его, Казак, — хохотнул еще один страшный дядька в кожаке, подходя к ним, — пусть бежит, придурок, раз уж ему так на кладбище оказаться охота.

— Отвали, Крюк! — жестко прервал его «Казак», — сам разберусь.

Пожав плечами «Крюк» отошел в сторону и достал сигарету. Зажигалка высекла желтый коготь пламени, на секунду осветив его лицо, и Витя тут же пожалел, что успел его разглядеть. Оно походило на карту местности, где недавно прошла война. Уродливые шрамы пересекали его по всему периметру. Самый главный — толстый, сизый жгут — тянулся от виска к углу рта, оттягивая уголок губы вверх, отчего казалось что «Крюк» постоянно криво ухмыляется. Щетина на его подбородке росла клочьями, обходя рубцы, как трава обходит выжженную землю.. Сломанный нос уродливо торчал посреди лица как коряга из болота. Но хуже всего были глаза. Они смотрели на Витю без злобы и интереса, с холодным равнодушием - так разглядывают букашку перед тем как раздавить.

«И правда похож на капитана Крюка из «Питера Пэна». Даже еще страшнее.»

— Нельзя тебя на пустырь, шкед, — глухо произнес «Казак», развернув Витю к себе лицом, — сейчас я тебя отпущу, и ты почешешь туда, откуда прибежал, понял?

Он говорил без злости, даже наоборот, как-то заботливо. Но Вите от этого стало только еще страшнее. Он опустил взгляд, не смея смотреть в лицо «Казака», боясь, что тот окажется еще страшнее чем «Крюк».

— Я спрашиваю - понял меня, говнюк? — в голосе «Казака» послышалось раздражение, — кивни, если понял.

По щекам мальчика потекли слезы.

— Казак! — выдохнув в воздух струю дыма, подал голос «Крюк», — хорош уже резину тянуть, скоро начнется!

— Не ссы успеем, — хрипло процедил «Казак» и к ужасу Вити достал из-за пояса пистолет, - скажи пока пацанам, чтобы приготовились!

«Крюк» двинулся к укрытию между двумя покосившимися постройками – заброшенными складами. Витя испуганно смотрел в их окна, похожие на зияющие пустотой глазницы черепов. Изо рта мальчика вырывались клубы пара, растворяющиеся в осеннем воздухе как крошечные призраки.

— Даю тебе десять секунд, чтобы исчезнуть отсюда нахрен, — негромко, но отчетливо проговорил «Казак» Вите на ухо, - если через десять секунд ты еще будешь здесь, если заорешь или решишь вернуться, пристрелю! Если ты, сука, хоть кому-то - мамке, ментам или кентам своим - скажешь, что здесь видел – я узнаю, найду тебя и убью. Понял?

Витя кивнул.

— Вот и славно, — сказал «Казак» и убрал руку от Витиного рта. — Пошел отсюда! Раз…

Витя побежал.

— Два… — донеслось сзади и мир съежился до узкой воронки из темноты и боли в груди. «Три» и «четыре» догнали Витю, когда он отталкивался от мерзлой земли, готовясь перепрыгнуть яму, за которой виднелся разбитый синий «Запорожец».

Нога наткнулась на невидимую кочку и земля ушла из-под ног. Витя перелетел яму, но потерял равновесие и проехался ладонями по земле. Жгучие кристаллы песка болезненно впились в кожу, в нос ударил запах пыли и крови, но он вскочил и рванул дальше, не оглядываясь.

Он бежал так быстро, как не бегал никогда раньше. Казалось, что даже собственная тень, не выдержав бешенной скорости, оторвалась и отстала. Отсчета больше не было, был только свист ветра в ушах и собственное хриплое, сдавленное рыдание. Мир вокруг плыл и качался, как в бреду, саднили содранные в кровь ладони, колющая боль в груди становилась с каждым шагом все сильней.

Остановился Витя только когда прибежал к своему подъезду. А затем все, что накопилось внутри схлынуло и вырвалось наружу судорожным горьким потоком, прямо на серый бетон крыльца.

***

В этот раз я проснулся без крика. И даже не разбудил Олю - ее очаровательная головка мирно покоилась на моем плече, а волосы, пахнущие сладковатым шампунем с нотками цитруса, приятно щекотали мне щеку.

— Прости, дорогая, - посмотрев на часы, я начал аккуратно высвобождаться из её объятий. Оля в ответ проворчала что-то сквозь сон и несильно пнула меня под одеялом.

Первым делом я принял душ, холодными струями воды, смыв с себя липкий налет ночного кошмара. Затем тихонько прошел на кухню и начал готовить завтрак.

Я как раз закончил, когда моя любовь наконец соизволила выбраться из под одеяла и заглянуть на кухню. Растрепанная, зевающая, в растянутой полинялой спортивной футболке, которая, несмотря на всю свою растянутость, не могла скрыть выдающиеся прелести её прекрасного тела, моя малышка выглядела крайне соблазнительно.

— Доброе утро, — пробормотала она, потягиваясь.

— Доброе утро, засоня.

— Ты опять, — вздохнула Оля, бросив взгляд на экран ноутбука, где светилось очередное досье с фотографией и списком дел.

— Как обычно. Каждую субботу я делаю наш мир чуточку лучше.

Ах да. Вы, в отличие от Оли, не понимаете, о чем я. Значит, самое время немного рассказать о моей профессии. Я работаю акушером. Пять дней в неделю я помогаю новым людям появиться на свет. А по субботам избавляю мир от какого-нибудь мерзавца.

Можно сказать, я супергерой. Живу двойной жизнью, как Человек-Паук Питер Паркер. Хотя нет, я скорее Питер Пэн - не даю «потерянным мальчишкам» повзрослеть и стать бандитами и пиратами.

Конечно, я не умею пускать из рук паутину или летать, никаких суперспособностей у меня нет, но зато есть… устройство, позволяющее путешествовать в прошлое. Да, да. Настоящая машина времени. Именно она, вкупе с моим интеллектом, знанием законов квантовой механики и профессиональными навыками помогает мне в борьбе со Злом. Я, можно сказать, давлю его в зародыше. Во всех смыслах.

Как это происходит? Сейчас объясню. Благодаря рабочим связям у меня есть доступ к регистрационной базе роддомов. В новостных сводках и базе ФСБ я ищу имена преступников, стараюсь выбирать совсем конченых мразей, убийц, насильников и отморозков, преступления которых систематически повторяются словно симптомы давно запущенной болезни. Потом пробиваю по своим каналам в каком роддоме и в какое время они родились. И… отправляюсь в прошлое, где делаю свою работу, быстро и безболезненно. Затем я возвращаюсь назад, в будущее, где убитый мной ублюдок даже не успел получить имени и навредить кому-то. Его, грубо говоря, вовсе не было на свете. И никто кроме меня, никогда не узнает о его существовании, что дает мне самое лучшее в мире алиби.

— Вить, — Оля подошла ко мне сзади и обняла за плечи, — ты правда думаешь, что делаешь все правильно?

— Конечно, — я уверенно кивнул, — инъекция, которую я ввожу матери, практически не нанесет ей вреда, а вот эмбрион погибнет. Быстро и безболезненно. Самая гуманная казнь в мире. К тому же, эмбрион по сути даже не человек.

— Ну все равно, — моя любовь поежилась, — это… мерзко как-то. Ведь можно же, наверное, просто не допустить, чтобы они стали… такими. Ведь это же во многом из-за воспитания, я читала.

— Оль, родная, — я взял её за руку, не отвлекаясь от изучения информации об очередной цели моей праведной миссии, — каждый раз, возвращаясь из прошлого, я старею на то время, что провел там. Если я буду тратить время на перевоспитание, к примеру, вот этого вот Атаманова Василия Михайловича, то вернусь к тебе сорокапяти-пятидесятилетним хрычом. Думаю, ты не очень-то обрадуешься такому гостю!

— Это понятно, — Оля вздохнула, — но все-таки… неужели тебе не жалко их матерей?

— Жалко, — вывернувшись из Олиных объятий, я поднялся со стула и подошел к двери, на которой висел мой, постиранный и выглаженный, рабочий халат, — но, во-первых, они, как нам показывает настоящее, все равно не смогут воспитать своих детей.

На Олю этот аргумент, кажется, особого впечатления не произвел, ну да у меня имелись и другие.

— А во-вторых, куда больше мне жалко тех, кто пострадает от рук этих уродов. Помнишь, я рассказывал про ту девочку, Анжелику? Которую изнасиловали и закопали в лесу, а тело нашли только через месяц. Ей ведь было всего восемь. А тому уроду, который это сделал, там в прошлом, было тридцать восемь недель от зачатия. В прошлую субботу я вычеркнул его из нашей реальности. И Анжелика теперь живая. Я нашел ее профиль в соцсетях. Все у нее хорошо, ходит в школу, в соревнованиях по гимнастике участвует. Разве это не чудо?
Облачившись в халат, я подошел к полке с книгами, и вытащил спрятанное между «Основами гинекологии» и учебником по квантовой физике миниатюрное устройство, внешне напоминающее калькулятор или старый мобильник:

— Вот представь, что сделает бандюга, вроде вот этого вот Атаманова, если встретит на темной улице ребенка? Он, не раздумывая, пушкой ему в лицо ткнет. Просто так, чтобы напугать, по приколу. А у ребенка потом что? Как минимум - стресс и кошмары по ночам. И это еще в лучшем случае. А в худшем – эта сволочь пристрелит его, если он себя поведет не так, как рассчитывалось,…

— Я понимаю, — перебила меня Оля, — но все равно. Это как-то… представь, если кто-то также… умертвит нашего с тобой ребенка.

— Не говори глупостей, — я подошел к ней, нагнулся и через футболку поцеловал совсем еще маленький, не обозначившийся толком животик, — я этого никогда не допущу.

— Ладно, — сдалась Оля, — я просто боюсь, как бы ты не совершил ошибку.

— Не волнуйся, не ошибусь. Я уже не маленький мальчик.

— Но повзрослеть тебе все же пора, — улыбнулась она.

— Не дождешься. Никогда не повзрослею. Буду как Питер Пэн. А ты будешь моей Венди.

Я нежно взял Олю за подбородок. Она закрыла глаза в предвкушении поцелуя. Ее губы были мягкими, теплыми и пахли мятной зубной пастой.

Мне захотелось прижать мою девочку к стене и сорвать с нее эту дурацкую растянутую футболку, но я сдержался. Сначала работа, потом удовольствие.

— Хватит разговоров, — я отстранился от Оли, на всякий случай еще раз сверился с данными компьютера и вбил в устройство координаты, дату и время, - вернусь, глазом моргнуть не успеешь! Без меня не завтракай…

***

Время, по сути своей, такая же материя как, к примеру, кожа, Только регенерирует гораздо лучше. Если провести операцию аккуратно, то все заживет и даже шрама не останется. Главное - не пересекаться с собой из прошлого. Поэтому я, на всякий случай, всегда выбираю места подальше от своего родного города.

Сколько бы раз я не перемещался во времени, страшно всегда, как в первый раз. Каждое путешествие - операция без наркоза. Сначала мир вокруг дрожит как желе и кажется что ты в самолете в зоне повышенной турбулентности. Затем пропадают звуки, реальность теряет упругость и начинает осыпаться, как старая штукатурка, Нет, не так. Она отслаивается от материи, медленно и липко, как плацента от стен матки во время преждевременных родов.

А потом начинается распад. Ощущение ужасное - будто каждую клетку тела аккуратно разделяют на атомы, а потом спешно собирают и возвращают на место. В конце концов все чувства отключаются, и остается только чувство страха…

Памятуя о самом первом перемещении, завтракаю я всегда после путешествия. Главное сконцентрироваться на образе места, в котором необходимо оказаться по прибытию. Благо, в подобном состоянии очень легко сконцентрироваться на образе больничного туалета…

***

Первое что я чувствую после перемещение - кисло-соленый металлический привкус на языке, будто бы лизнул батарейку. Я машинально сглатываю, проверяя ощущения: целостность слизистой, реакцию вкусовых рецепторов, моторную функцию языка. Всё нормально. Значит, транзит прошёл без грубых ошибок.

Затем включается обоняние. Обычно запахи проявляются медленно, послойно. И иногда ароматы казенного клозета могут сыграть с ним злую шутку. Но в этот раз пронесло, судя по всему здесь совсем недавно убирались и запах хлорки перебивал собой все остальное.

Третьим возвращается слух. Сперва я слышу только далекую сирену реанимационной тележки, потом улавливаю плач младенца где-то неподалеку, и наконец начинаю различать чьи-то шаги за стеной. А затем из пустоты вокруг постепенно формируются стены - медленно, как проявляющиеся на рентгеновской пластине тени органов – сначала смутный контур, затем плотнеющий тон.

В этом роддоме я уже бывал, правда, на три года раньше. Надо отметить, за это время здесь сделали ремонт. В прошлый мой визит, краска на стенах совсем облупилась, да и зеркал над раковинами не было.

Умывшись холодной водой, я вышел из туалета и уверенно зашагал по больничным коридорам, стараясь избегать прямых источников света. Почему, спросите вы? Потому что здесь, в прошлом, где меня не должно быть, у меня нет тени.

Признаюсь честно, в первый раз, осознание этого меня сильно напугало. А сейчас этот побочный эффект мне даже нравится. Добавляет к моим межвременным вылазкам немного риска. Немного, потому что, люди, на самом деле не сильно обращают внимания на тени.

Вот и сейчас встретившиеся на пути медсёстры проходили мимо, здороваясь не глядя. Нужную палату я нашел за пару минут.

— Добрый день! Кто тут у нас Атаманова?

— Я, — подняла голову от подушки совсем еще молодая девушка, ровесница моей Оли, —Атаманова Вера Петровна. Что-то случилось?

— Все в порядке, не тревожьтесь, - натянув на лицо доброжелательную маску, соврал я, - доктор послал меня укольчик вам сделать, Витаминный.

— Хорошо. — улыбнулась Вера, — Васенька как раз перед вашим приходом толкаться начал. Как чувствует.

Почему-то мне стало до отвращения мерзко. То ли из-за разговора с Олей, то ли из-за милой и доброй улыбки этой девушки.

Придвинув табурет, я сел рядом с кроватью. Ватка. Ампула. Шприц. Пальцы выполняли привычный алгоритм с педантичной тщательностью. Я смотрел на движения своих рук как будто бы со стороны и чувствовал себя не в своей тарелке. Такого раньше не было.

«Соберись, Витя. Соберись. Она просто не знает, что за монстр созревает у нее внутри.»

— Как вас зовут? — внезапно спросила Вера, скользнув взглядом по моему халату.

От неожиданности я вздрогнул и чуть было не выронил шприц. Черт! Отвлекшись на вопросы Оли я совсем забыл прицепить бейдж с вымышленным ФИО. Что там было написано? Я понимал, что могу сказать что угодно. Но в голову как назло ничего не лезло.
— Виктор, — сказал я наконец, понимая что пауза затягивает.
— Вот Вася, познакомься, — сказала Вера, поглаживая себя по животу, — это дядя Витя. Будет нам сейчас укольчик делать.
К горлу подкатило что-то горькое и тяжелое. На мгновение, мне захотелось снова оказаться в межвременной зоне турбулентности, исчезнуть в лабиринтах времени, сбежать пока не поздно - подальше от этой девушки, её доверчивых, добрых глаз, ласкового голоса и большого живого живота. Я закрыл глаза и представил как через двадцать лет, постаревшая раньше времени Вера Петровна, убитая горем, посещает сына-уголовника в колонии строгого режима. Не помогло. Пришлось вытянуть из памяти досье на её пока еще не родившегося ребенка – тринадцать убийств, девять ограблений, рэкет, киднеппинг и финансовые махинации… Нет, нельзя сбегать, нельзя. Этот «пропащий мальчишка» не должен стать пиратом…
— Ну, привет, Вася, — я кое-как выдавил из себя фальшивую улыбку, — сейчас возможно будет самую чуточку больно. Как будто комарик укусит.
— Ничего, — девушка прикрыла глаза, — ничего, мы с Васенькой потерпим. Как наш папа говорит – терпи казак, Атамановым будешь!
Тринадцать убийств, тринадцать убийств… — мысленно повторял я как мантру, делая свое дело. Игла вошла в вену, прозрачная жидкость под давлением покинула шпиц.
— Ну вот, в общем-то, и все. Отдыхайте, — избегая взгляда Веры, я встал и торопливо двинулся к выходу.
— Спасибо, Виктор! Мы даже ничего и не почувствовали, правда, Вася? Видишь, какой дядя Витя молодец…

***

Когда плывешь сквозь коридоры времени, кажется, что проходит целая вечность. На самом же деле – чуть больше минуты. Яду нужно примерно столько же. Спустя полторы минуты Василий Михайлович Атаманов умрет, так и не родившись, а я вернусь к Оле, и мы сядем завтракать. Турбулентность. Распад. Сборка. Тишина…

***

…Понимая, что успеет вовремя, только если срежет через пустырь, Витя свернул в пахнущий бензином и ржавчиной узкий проем между гаражами. Фонарей здесь не было, но паренек хорошо знал местность и не боялся наступающей темноты.

Мальчика никто не остановил. Среди ожидающих в засаде бандитов не было Васи Атаманова по кличке «Казак» Его вообще не было. Никогда.

Витя не встретил на своем пути никаких препятствий и метеором влетел на заросший бурьяном и утыканный грудами ржавого железа и битого кирпича пустырь. Мгновением позже тишину разорвали очереди Uzi.

***

Оля недавно проснулась и только что села завтракать. Она сидела на кухне, поджав под себя ногу,: тост остывал на краю тарелки, солнечный свет из окна ложился на столешницу ровным прямоугольником, как аккуратно сложенная салфетка. Оля размешивала чай, думая о том, когда же наконец встретит нормального парня.

«Недаром ведь говорят, кто чай пьет, не вынимая ложку из чашки, тому удачи в любви не будет» — думала она, глядя как крупицы сахара растворяются на дне чашки, — «вот и у меня парня до сих пор нет. Надо что-то менять.»

Оля решительно выдернула ложку из чайного плена, и в этот момент воздух вокруг на мгновение как будто бы стал гуще, а пятно солнечного света на скатерти слегка дрогнуло. Оля оторвала взгляд от чашки с чаем и закричала.

Прямо напротив неё, из сгустившегося воздуха материализовался пожелтевший скелет ребенка лет десяти, с развороченной грудной клеткой. Череп был слегка повернут в ее сторону. Через окошко прямо на него светило теплое, утреннее солнце, но скелет не отбрасывал тени.

Остывший тост сиротливо лежал на краю тарелки, чай слегка колыхался в чашке. Ложка, звякнув, будто поминальный колокол, упала на пол. В дом пришла Гостья, которая не привыкла стучаться и ждать приглашения. Пришла за Олей, у которой от шока и ужаса остановилось сердце.