Белый шум

I

Зима в этом году выдалась снежной и морозной. Это единственное, в чём я был уверен. Деревья, укутанные до середины стволов снежным одеялом, прятались в низинах. Окружённые холмами, они создавали дополнительные места, где можно было укрыться и даже переночевать, не боясь замёрзнуть. Нависающие мохнатые снежные лапы с деревьев создавали шикарные убежища, и всего-то надо было аккуратно подлезть внутрь – ночлег готов. А если удачно развести костёр, то запёкшийся снег создавал купол не хуже крыши дома. Весело присвистывая, январский ветер обходил эти лощины и устремлялся к открытым просторным полям, переметая старый снег. Тусклое солнце висело в небе безжизненным блином, и я в сотый раз ловил себя на мысли, что оно никогда не меняет своего положения на небосводе. Просто висит и тускло светит, будто кто-то забыл выключить лампочку. Снег хрустел под лыжами, но звук был глухим, ватным. Эхо в этом лесу никогда не возвращалось.

Я будто хорошо зная эти места, прекрасно ориентировался. Но это неврождённая чуйка. Что-то похожее на мышечную память, будто я уже много раз ходил по этим лесам, хотя был здесь впервые. Наверное, я видел, как вели себя животные и птицы в лесу, инстинктивно следуя их повадкам. В животе скулило, но останавливаться было нельзя. Пальцы на руках и ногах я отморозил и не чувствовал совсем. Варежки потерял ночью, петляя между озёр. Я уговаривал себя, что осталось совсем чуть-чуть, до базы ещё немного, но силы покидали меня.

Взглянув на наручные часы, я поймал себя на мысли, что не так уж я сильно сдал. Десять километров за два с половиной часа – это, можно сказать, мой личный рекорд, хотя соревноваться мне было совершенно ни к чему. Связи с отрядом не было. Рация ловила только монотонный белый шум, в котором проскальзывали обрывки наших же вчерашних переговоров. Мой ТП (тактический планшет) неизменно показывал нули, но я, периодически, всё же экономя энергию, его включал, в надежде на загрузку хотя бы карт местности.

Сумерки наступали быстро, солнечный блин растворился, и леденящая мгла окутывала всё вокруг. Когда я вырвался из лап леса, увидел, уже недалеко огоньки кострищ. Эх, бестолковые, никакой маскировки. Я вмиг сосчитал количество людей, и даже, подойдя ближе, услышал разговоры.

– …Торчим, мёрзнем как дураки, – хрипло, часто затягиваясь сигаретным дымом, бубнил мужик, похожий на Карлсона: маленький, толстый, с лысиной на макушке и рыжими кучеряшками на висках. – Какой смысл от этой операции? Мы месяц сидим здесь. Пора признать – задание мы провалили.

– Ничего не провалили ещё! – худощавый пацан шевелил угли палкой, нащупал что-то, дёрнул – выкатил на снег свёрток в фольге. Схватил и, перекидывая из руки в руку, торопливо разворачивал. – Мешок вернётся, расскажет обстановку.

– Курево кончается, – сплюнул Свисток.

– Бросать надо, давно говорил!

– Мешо-о-ок! – радостно завопил пацан, не выпуская горячую картошку из рук.

– Тише ты, болван, ты чего орёшь как резаный? Вас за километр слышно.

Я снял ставшие уже ненавистными лыжи, отбросил их в сторону, стянул рюкзак со спины. Малец сунул картошку в рот, выбросил в костёр кожуру с фольгой. Весело перепрыгнув, схватил рюкзак.

– Ну, как там? Тишина?

Я махнул рукой и поплёлся в палатку к Трубадуру. Мне надо было срочно согреть конечности. Васька, наш повар, он же завхоз, он же Трубадур, в душе был пацифистом, поэтому в лагере заправлял хозяйством.

Трубадур, после короткого приветствия за руку, по моему лицу всё понял и без лишних вопросов засуетился. Он метался по большой палатке, нашей столовой, в центре которой стояли столы и скамейки. Хватал тазы, подкидывал дрова, растапливая засыпающую печь. Я развалился на скамейке как на кровати, раскинув руки и ноги в разные стороны, совсем не чувствуя пальцев. Трубадур убегал на улицу, возвращался с вёдрами, полными снега, стучал и звенел посудой.

Вскоре он стал делать странные манипуляции, приговаривая как заклинание: «9 столовых ложек поваренной соли, 1 столовая ложка сеченого листа алоэ, хорошо помятого и перемешанного с солью, и 1 столовая ложка сухой травы чистотела...»

– Э-э-э-э, друг, ты это чего задумал, а? – я смотрел выпученными глазами, как парень ловко эту смесь положил на кусок бинта, сложенного в несколько раз, и прижал сначала к ногам. Я застонал от нестерпимой боли. – М-м, етить твою налево. Угорел совсем? Ты где алоэ с чистотелом взял? Не забыл, что ты солдат, а не древняя травница?

Трубадур пыхтел, не обращая внимания на мои слова. Буквально через полчаса я был похож на мумию. Очевидно, что накладывать повязки его никто не учил, и мне вообще не стоило шевелиться, если я хотел остаться в них.

– Ночь продержаться надо. Садись, умою и накормлю.

Я начинал чувствовать, как мои руки и ноги теплеют. Новоиспечённый хирург мокрым полотенцем шкрябал по моему заросшему щетиной лицу, предварительно намылив его.

– А чего тихо так? – спрашивал я о событиях последних дней с набитым ртом, жуя рагу с тушёнкой.

– Да как ты ушёл и тишина. Мелкий и Свисток в разведку ходили, только следы обнаружили. Ползают вокруг нас, падлы, вынюхивают, – Трубадур не умел злиться по-настоящему и когда ругался, это выглядело забавно.

– Хорошо, что так. Передышка нужна обдумать всё, – Я хотел выпить водки, но Трубадур, воспользовавшись моим немощным положением, налил какой-то настойки (на черноплодной рябине с черёмухой, где он её нашёл только?) и давал мне её пить с ложечки, правда, столовой.

– Я тебе постелю здесь, чтоб ты рядом был. Наблюдать буду за твоим самочувствием. Вдруг температура поднимется или ещё чего, – он опять засуетился, пару раз стукнувшись о скамейку, но даже не обратив на это внимания. – Если что, ты это, не стесняйся, я и в туалет смогу помочь.

Несколько раз к нам в палатку пытались пробраться ребята и расспросить меня, но мой Доктор Пилюлькин, выгонял всех со словами, что «больному нужен покой». Я всерьёз стал опасаться, что он может «прописать» мне касторки. А я её с детства не любил, с тех самых пор, как научился читать.

Ночью у меня поднялась температура, и сам бы ни за что бы ни понял, что с ней делать. Я обмяк и ослаб, сознание превратилось в желе.

– Стоило оно того? – ворчал Трубадур, пичкая меня какими-то таблетками, растирая моё трясущееся тело.

– Стоило, Васька, стоило. Я спирта, почти два литра, принёс для твоих настоек. А главное, нашёл-таки реальную карту местности, – говорить было тяжело, сохло во рту и дико знобило. Про фотографию я умолчал почему-то.

II

Уже под утро Трубадур сбил мне температуру, и я уснул сладко и безмятежно. Где-то вдали слышал, как тихонько звенела посуда, потом почувствовал запах каши и какао, но всё это примешивалось в сон и делало его наполненным и красочным.

Проснулся от шума. В столовой галдели пятнадцать мужиков, перебивая друг друга и громко хохоча. Я попытался подняться, но, забыв, что руки и ноги замотаны бинтами, сделал это максимально неуклюже. Ко мне заглянул Трубадур и радостно поприветствовал. На его лице не было и тени усталости, как будто он тоже спал себе спокойно, а не возился со мной и не готовил потом завтрак на всю нашу ораву.

Когда он меня размотал, я с удивлением обнаружил, что и намёка на обморожение конечностей нет. Кожа была немного мягкой, какой бывает после бани, но никакого дискомфорта, боли или других симптомов, не было.

– Ну, волшебник! – воскликнул я, любуясь на свои «новенькие» руки. Но восторг тут же сменился недоумением. Я смотрел на свои чистые, розовые ладони. Это было ненормально. Так не заживают обморожения второй степени. Словно кто-то заменил повреждённую ткань. Эта мысль была неприятной, и я никак не мог от неё отделаться.

– Ой, да ладно, я с одним профессором однажды в поезде ехал, он мне много всего понарассказывал, а я записал. Вот, пригодилось! – покраснел от смущения Трубадур. – Алоэ и травы у меня ещё из дома припасены. Бабка знахаркой была, учила меня премудростям.

Я оделся, вышел к народу – меня встретили восторженными воплями. Мелкий бросился ко мне, с разбегу наскочив и чуть не повалив меня на пол.

– Э-э-э-э, хорош! Он ещё очень слаб, конечности отморозил, восстановление займёт месяц, не меньше! – запричитал Трубадур.

Меня охватило давно забытое ощущение счастья! Эти ребята были моей семьёй. Я перед ними как открытая книга, готовый порвать и растерзать зубами любого, кто посмеет тронуть их.

Во главе стола постучали ложкой о металлическую миску:

– По местам! К приёму пищи приступить! Вас ждут остальные, – скомандовал мордоворот с абсолютно седой головой, хотя на вид ему было не больше сорока пяти лет. – Что же вы, товарищ майор, устроили тут лазарет из столовой? Провоняли всю палатку непонятно чем, нарушаете распорядок, мешаете нести службу бойцам!

– Ах ты, дырявый носок! – я подошёл к мордовороту, тот резко встал, и мы по-братски крепко обнялись. – Всё бухтишь, Грустный? Порадовался бы, что ли! Я еле дошёл! Вышел по заячьим следам и карту добыл! Старую, ещё с пометками чьими-то!

– От эт хоршо-о! – довольно погладил себя по животу мордоворот. Грустный был не просто опытным, он был матёрым. Его судьба закидывала в самую гнусную реальность, которая могла вообще быть, и он всегда выходил из неё сухой, не запачканный.

В звании он был прапорщиком, но от карьерного роста отказывался – меньше спроса. А уважали его все, независимо от ранга, чина или звания. Мы с ним много лет шли бок о бок, доверяя друг другу, как себе. Единственным и существенным минусом было его депрессивно-негативное мышление. Сам он говорил, что думает, как реалист. Но все вокруг страшились его пессимистичных прогнозов ещё и потому, что они часто сбывались. И если Грустный орал: бежим! лежать! или замри! делали так беспрекословно, иначе – смерть была неминуемой. Да уж, скорее плюс, чем минус, но слушать его пророчества обречённости было невыносимо. Я его в этом плане разбавлял и ребяческий дух в лагере поддерживал.

– Так, давай ешь быстрее и за дело! Пока ты там прохлаждался, мы тут от скуки чуть не сдохли, – Грустный развалился на скамейке и полулёжа ел, тем самым стеснив ребят. – Пока тебя не было, нам с вертолёта кинули припасов, батарейки, тушёнка – американская, между прочим. Странно только ящик был старый, обшарпанный, краска облезла. И маркировка на нём какая-то затёртая, не наша. Как с какого-то старого склада.

После завтрака мы вышли на улицу и стояли с Грустным вдвоём, синхронно поставив руки в боки и пялясь на малиновый, размазанный по всему небу, рассвет. Снежные поля тоже окрасились в цвет неба, и нас окружала нереальная природа кислотных тонов. Солнце светило как-то не так, криво, будто, не вписываясь в этот цветовой ансамбль. На деле это был холодный бледный шар, который вселял надежду и веру в светлое будущее, только и всего.

Вся эта авантюра казалась нелепой. В декабре на Кольском полуострове пропала группа туристов – любители охоты на снегоходах. Среди них был сын подполковника ФСБ. И папаша поднял на уши всех. Сначала отобрали отряд лучших спасателей, снабдили их новейшим оборудованием, произвели заброску по последним координатам группы. Но когда спасатели на следующий день, да и потом не вышли на связь, у подпола началась агония. Он организовал самую настоящую военную операцию. Официально провёл по документам и, совместно с учёными, спасателями и другими всевозможными специалистами собрал нашу группу. Поговаривали всякое, даже пришельцев приплетали особенно впечатлительные. Моё воспитание не позволяло мне сомневаться в отдаваемых мне приказах, и я был один из тех, кто радовался боевому заданию. Нас бросили сюда с вертолёта вместе с необходимыми вещами, включая оружие для того, чтоб мы разбили лагерь, обосновались и, тщательно изучив местность, выяснили, что произошло. На подлёте наш вертолёт попал в зону высокой турбулентности, хотя небо было ясным. Выпрыгивали мы в спешке, вещи выкидывали не глядя, в нарушение всех возможных инструкций. Грустный тогда так орал, что ещё недели две потом команды личному составу отдавал шёпотом. И ведь с самого начала всё было неправильно. А мы, как слепые, полезли в эту ловушку.

Сейчас я уже понимал, что наше положение – игра в одни ворота. Жалкая подачка, которая упала с неба, лишь подчёркивала абсурд: о нас помнят ровно настолько, чтобы мы не сдохли с голоду, но на все запросы – молчание. «Никакой самодеятельности» – было сказано нам перед отправкой, но как показывала практика, самодеятельность – наше всё. Я надеялся на координаты, которые были забиты в ТПшках, но они сразу стали выдавать ошибку. Карта была, но толку от неё оказалось мало – она не соответствовала местности, как я уже выяснил.

Грустный шумно вздохнул, засунул руки в карманы штанов и ушёл в палатку. Я стоял и не мог надышаться. Здесь, в лесу, я был настоящим. Я был собой. Невероятное ощущение независимости и недосягаемости – меня никто не мог достать, остановить или заставить сделать против моей воли. Здесь всё подчинялось какому-то своему укладу, и любое вмешательство извне, способно было разрушить работающий как часы механизм.

– Ну, рассказывай! – громко скомандовал Грустный, когда я вернулся в палатку.

– Я ушёл неделю назад на разведку в поисках ответов. Почему с нами нет никакой связи? Мы регулярно отбиваемся от обстрелов и пытаемся хоть кого-то поймать и всё безрезультатно. Я ушёл довольно далеко. Сначала плутал, натыкался на свои следы, но потом, зацепился за заячьи. Они-то меня и вывели. Буквально через день пути, двигаясь в том же направлении, я вышел на заброшенный населённый пункт. Очевидно было, что заброшен он очень давно, но дома ещё не совсем сгнили, следов нет. Как и вы, я уже порядком устал ночевать в палатке на снегу. Забравшись внутрь жилого дома, я устроился на ночлег и просушил вещи. Это не наше поселение, точно. Надписи на английском языке, канадские флаги…

Через день я вышел на берег моря. То, что это море, даже не сомневаюсь. Солёный запах и крики чаек, как сон наяву. Подойдя ближе, попробовал море на вкус, чтобы понять, не сошёл ли я с ума. И тут, совсем недалеко, километрах в пяти, я увидел функционирующий маяк. Он возвышался на небольшом мысе. Я схватил лыжи и понёсся к нему. Я не знал, что меня там ждёт, но должен был узнать непременно! Не зря же неделю сюда шёл!

У меня пересохло во рту, и пока я жадно пил воду, в палатке стояла мёртвая тишина. Все смотрели на меня как на сумасшедшего, во взглядах читался вопрос: «А, он мозги не отморозил случайно?». То, что я рассказывал, не укладывалось в реальность, в наше задание и вообще, в голове.

– Я понимаю, звучит это всё как бред, но послушайте дальше! – я воодушевлённо продолжал рассказ. – Дверь маяка оказалась не заперта. В холле было прохладно, я оставил рюкзак и обследовал маяк. Сырости не было, воздух не спёртый – кто-то бывал здесь недавно. На первом этаже была просторная прихожая и, следом, зал с мягким диваном, круглым столом, накрытым скатертью и большим аквариумом с живыми гупяшками, чистой, прозрачной водой и светом. Я обратил внимание, что живые рыбы плавают как будто по определённой траектории. Кое-где разбросаны детские игрушки: деревянный паровозик, плюшевый Мишка, кубики с буквами. Мне стало немного не по себе.

Смотрителя, видимо, не было, но за маяком присматривали. Генератор тут, по-любому, радиоизотопный, термоэлектрический, поэтому и смотритель не нужен особо.

Но я заметил, что на маяке очень чисто, есть запас еды, холодильник работает, даже сроки годности на продуктах в рамках полугода. Кто-то был тут совсем недавно. Я поднялся на второй этаж. Там была кухня, а на третьем – спальня с одной большой и рядом маленькой кроватями. И, о чудо! комната отапливалась. Я поднялся на вершину маяка и вошёл в его фонарь. Поняв, что маяк безлюдный, я, потеряв бдительность и поддавшись искушению, принял душ, поел и лёг спать.

Утром я проснулся с ощущением, что слышал чьи-то шаги и детский смех, но обшарив все комнаты, я никого не встретил. Только обратил внимание, что посуда, брошенная мной вчера вечером, была вымыта и убрана в шкаф. Я точно её не мыл. Чем, честно говоря, был озадачен. Вышел на улицу, осмотрелся. Свежих следов нет, то есть никто не приходил, кроме меня. Либо кто-то в маяке был вместе со мной и прятался, либо я сходил с ума.

Позавтракал второпях, надо было возвращаться. Я отдохнул и набрался достаточно сил, чтобы вернуться в лагерь. Обшарив все шкафы, нашёл карту местности и записи. Записи я не разобрал, они на английском языке были. Единственное, что меня смутило, это дата последней заметки. Я перечитал дату трижды. Последняя запись была сделана 06 января 1995 года – ровно тридцать лет назад. Я не удержался и написал под последней записью: «Мы в лесу уже месяц вблизи границы с материком. Ищем пропавших туристов. Нет обратной связи с командованием. Нужно выбираться... 06.01.2025»

В холодильнике обнаружил спирт и решил, что прихвачу его, нам же ничего такого не присылали, а здесь, вероятно, было снабжение. И тут меня осенило, перепроверил сроки годности на консервах... 07.94. Да-да, 94, вчера, впопыхах я не разглядел, подумал, что 24 год, как же так? Но маяк не выглядел запущенным. Не было пыли, грязи, в конце концов, подход к нему был очищен от снега.

Я решил, что нет времени разбираться больше и наспех собрав свои вещи, ушёл. Обратно идти было легче, так как на руках уже была карта, и, к тому же я немного запомнил маршрут. На обратном пути я снова заночевал в заброшенном доме. Мне повезло, и я смог осмотреться более тщательно, чем до этого. Три пятиэтажки были отдельно стоящим поселением. Недалеко от него видны какие-то цеха, а дальше, километрах в пяти, карьер. Насколько мне позволило моё зрение – даже с брошенной на нём техникой. Эх, побродить бы там летом, можно было бы что-то понять. На карте есть ещё два разработанных карьера, обозначенных знаками «Опасно». Судя по этой карте, мы находимся на полуострове, шириной в сто и длиной в двести километров. Наш лагерь находится как раз на границе с материком. Кто по нам стреляет? Записи в тетради на английском языке. Значит, мы можем находиться вообще не в своей стране. Всё очень странно. Очень.

На минуту наступила гробовая тишина. Мелкий перестал чесать затылок и замер с открытым ртом. В глазах Грустного я прочитал не сомнение в моих словах, а ужасающее понимание – он мысленно складывал все странности последних недель в единую картину, и картина эта была чудовищной. А потом пошёл нарастать гул, обсуждения, крики и ругань.

– Молча-а-ать! – скомандовал Грустный, все замолчали, как остывающий чайник. – Вы что тут устроили? Информация крайне неоднозначная. Нужно всё проверить. Наверное, придётся отправить несколько людей, во главе с Мешком, чтоб более тщательно всё изучить.

– Думаю, надо пробраться в другую сторону и разведать, что же там, на материке, – я смотрел на карту, и меня начинало колотить от нетерпения разузнать всё как можно скорее. – Возьму с собой на этот раз Мелкого и Свистка.

Свисток аж дёрнулся от своего позывного.

– Да мы сто чёртовых раз уже ходили вокруг, ничего – только наши следы, и всё! Что зря силы тратить, – возмутился Свисток – Может, мы сами по себе стреляем, может, мы тронулись тут все. А, Мешок?

– А я не против прогуляться, нам-то что? Быстрее время пройдёт, толку от того, что тут сидим! – Мелкий был долговязый, с горбинкой на носу и большими навыкате, глазами. Почему у него был такой позывной, непонятно, вероятно, чтобы запутать врага.

– Я вам тут что, школьный театр предлагаю сыграть? Это приказ! Отставить разговоры! – меня начинали раздражать люди, я хотел остаться один.

– Товарищ майор, да Вы с ума сошли! – вскрикнул Трубадур вскакивая. – Я Вас вчера чуть ли не с того света, а Вы… Вам месяц лечиться надо, понимаете? Месяц!

Трубадур заботливо пытался донести до меня здравую мысль, но я уже всё решил. Через месяц начнётся время штормов, и тогда, точно не до путешествий.

– На выход. Все. – Голос Грустного прозвучал негромко, но с такой интонацией, что спорщики мгновенно смолкли. – Без обсуждений.

– Ты оставил тетрадь с записями на маяке? – спросил меня Грустный, когда все ушли. Он пристально смотрел на карту. Это была не топографическая, а карта с кучей технических схем, формул на полях, расчётов на обратной стороне.

– Да. Я хочу вернуться туда и проверить свою догадку. Потом на материк. А сейчас нужно заняться маскировкой. Уж больно мы заметные в лесу.

– Я в 1995 школу закончил…

III

Мы не успели договорить, как совсем рядом разорвалась граната. В ушах зазвенело, и мы, шатаясь, выбежали из палатки. Ребята уже неслись в лес с оружием, началась пальба. Я никак не мог сообразить, что происходит и откуда стреляют. В воздухе висело странное ощущение, будто звук выстрелов доносился со всех сторон.

Суета продолжалась около десяти минут, потом всё смолкло. Ребята ползли обратно, кто-то был ранен. Я помчался помогать. Постепенно всех раненых собрали у Трубадура в палатке. Он уже бегал с вёдрами, одновременно бросая дрова в печь и сухо командуя всем вокруг – кого куда положить, кому что снять. Я не пошёл в лазарет. Как заворожённый, накинул бушлат, нацепил лыжи и направился в сторону леса, откуда, как мне казалось, прилетело. Лес был еловый. Маленькие как на подбор красивые ёлочки выставили свои лапы и не давали пройти. Иголки царапали лицо, отмороженные руки, шею, кололи глаза и уши. Я смотрел под ноги вокруг, прислушивался, но ничего необычного не видел и не слышал. Просто тихий зимний лес.

То, что я увидел, пройдя сквозь него, не поддавалось логическому объяснению. Судя по следам, наши ребята бегали по кругу, стреляя во все стороны. Но при этом ступни буквально вдавливались в снег на месте, как будто они бежали по беговой дорожке. Следов к лесу или от леса не было! Я не понимал, как это возможно!

Вернувшись в лагерь, я стал всех расспрашивать. Один из солдат пошёл в лес по нужде, прилетела граната и грохнула возле палатки, его стали обстреливать. Он пустил в ответ очередь, и тут же на подмогу прибежали наши ребята. И уже все вместе, пробравшись сквозь лес, отстреливаясь, они прогнали этих засранцев, конечно, не успев ничего разглядеть подробно. То ли их было десять, то ли восемь.

Я выцепил из лазарета Грустного и сказал, что времени нет и нужно идти срочно на маяк, пытаться наладить связь с материком.

– Чем дольше мы тут сидим, тем хуже для нас, – я начинал понимать, что что-то с нами не так, что-то происходит ненормальное, но что, никак не мог догадаться. – Ты, Свисток и Мелкий пойдёте со мной.

Грустный смотрел куда-то в пустоту леса и молчал. Он не возражал и не соглашался, просто выполнял приказ старшего по званию. Какие мы друзья? Какие могут быть друзья на войне? Тут только товарищи. Товарищи по несчастью...

После перевязки стало понятно, что почти все оказались с царапинами, я заставил посчитать солдат, сколько они отстреляли патрон, и снова ушёл на место битвы. И не сомневался уже, что догадка моя оправдается, так и вышло – я смог найти примерно, но не больше, столько же гильз, сколько не хватало патрон в оружии. Это была паническая атака, а не военная. Солдаты стреляли сами вокруг себя, чудом не поубивав друг друга. Но чем она могла быть вызвана? Что могло привести в действие этот психический механизм? Граната! Откуда прилетела граната? Я вернулся снова в лагерь, пошёл опять к Грустному:

– Кому ты выдавал гранаты? – я был взволнован.

– Постовым, – Грустный не собирался оправдываться и вообще не понимал, к чему я клоню.

– Ко мне в штаб их, немедленно! – я начал внутри успокаиваться, как бывает, когда прошёл все стадии эмоционального взрыва. Мне не хотелось найти виноватых, мне хотелось понять! Это чувство зудело внутри и не давало покоя.

Двое ребят пришли ко мне в штаб и доложились:

– Нарушитель, товарищ майор! Попытка проникновения! Применена команда: «Стой, стрелять буду!», после чего противник продолжил наступление. Я, в свою очередь, выстрелил в воздух. Не получив желаемого результата, кинул гранату в противника.

– Ты кинул её куда? – я терпеливо спрашивал.

– В сторону елового леса, а они в ответ сразу кинули...

Повисла пауза. Проанализировав прошлые нападения, всё сходилось. Я отпустил ребят и сел за карту, стал думать. Поход к маяку займёт ещё две недели, но по-другому никак. Или не тратить время и пойти на материк, пытаться выбраться?

Так я бы и мучился в сомнениях, но пришёл Грустный и сказал:

– Ты знаешь, товарищ майор, у нас по ходу проблемы. Я посидел с пацанами, послушал. Они говорят, что видели противника. Видели их лица даже. Форма, как у нас, похожа очень, говорят на таком же языке... Они стреляли в самих себя! Эта территория заставляет нас видеть призраков. Наших же двойников! – прапорщик был немного растерян, но в целом держался достаточно строго.

– Я почти сложил всё в кучу. Осталось одно подтвердить и, можно сказать – дело раскрыто. Только что дальше с этим делать, не знаю, – и я рассказал о своей страшной догадке нашего сумасшествия.

Грустный сел на скамейку напротив меня за столом, сложа руки.

– Я устал. Не знаю почему, но каждый день мне даётся очень трудно. Как будто смысла жить нету. Ты знаешь, что я ушёл из семьи, чтобы они не мучились. Мои крики по ночам, стоны, я перестал радоваться жизни. Закрываю глаза – огонь. Люди горят. А здесь… Здесь тишина. Давит. Мы никому не нужны. Или уже мертвы. Это и есть ад, знать, что ты никому не нужен. – Грустный замолчал, опустив голову на руки. Я не перебивал его, не торопил. Ведь знаю, как важно иногда сказать всё, что на душе. – А я люблю их очень, понимаешь, и видел, как они страдают. Я хотел уехать и начать тихую жизнь в деревне, в глуши, подальше от людей. А тут это... прилетело задание и не отказаться...

У меня не было семьи и детей. Редкие связи с женщинами приносили мне лишь боль и страдания. Я не знал другой жизни, кроме службы. Здесь всё было понятно, просто и не надо ничего выдумывать. Понять его я не мог, а да, и не хотел.

День прошёл в хлопотах и сборах. Ночью мы старались заснуть, но ворочались оба и чувствовали нарастающую тревогу. Прислушивались к каждому шороху снаружи – к реальным звукам или к тем, что рождались в нашей голове, различить было сложно. С утра Трубадур, не спавший всю ночь, снарядил нас провиантом и накормил свежесваренной горячей кашей. Ещё раз поговорили с Грустным, проверили заранее приготовленные ТПшки. Мы всё время пытались поймать какой-то сигнал, найти своих, но на всех частотах был шум. Возможно, здесь и не могло быть никакой связи. Мы были изолированы. Наши сигналы не могли выйти за пределы этого проклятого полуострова, если мы, конечно, на нём ещё.

Ох, уж эти лыжи. Если бы хотя бы неделя прошла, но времени не было. Я понимал, что в лагере настанет момент, когда диверсантами не отделаешься. Забирать нас не планировали, указаний никаких не давали... Начиналась метель. Этого только не хватало, злился я и радовался только одному, что с картой идти будет проще.

Свисток ходил растерянный и пытался придумать что-нибудь, чтобы с нами не идти. Трус. То к Трубадуру бегал жаловаться, что живот болит, то Грустному ныл на свою судьбу, мать старую вспоминал. Но идти ему с нами пришлось.

Договорились пройти, сколько сможем. Всё-таки нам повезло, и ветер был в спину. Одно огорчало — не было следов зверей. Я уже понял, что животные – часть настоящего, неискажённого времени. Мы шли около часа и снова увидели наши палатки. Я не мог поверить своим глазам. Мы ходили по кругу. И вдруг я увидел зайца. Он, не торопясь, присматривался к нам, прыгал по сугробам неподалёку. Я принял решение молниеносно. Надо было идти за ним. Очевидно, животные не были заложниками аномалии и, как в прошлый раз я вышел из зоны по следам, так и в этот раз я выйду за зайцем. Времени объяснять не было, и я побежал, крикнув ребятам: «За мной!». Это сработало. Заяц ждал нас на пригорках и ускорялся на спусках, но не давал отставать. Он нас как будто вёл. Через два часа ходу метель стихла и вновь повисло безжизненное солнце. Я потерял зайца из виду, но уже увидел столбы электропередач и дома. Добравшись до заброшенного посёлка, мы выбрали место ночлега. Нужно было отдохнуть и набраться сил. Уже лёжа в своём спальнике, я думал о том, что наша миссия была провалена с самого начала — мы ходили кругами, пытаясь найти пропавших туристов и спасателей, а на самом деле их здесь и нет. Я, благодаря своему чутью и следам животных, случайно вырвался из замкнутого круга. Эта мысль мне не давала покоя, я долго ворочался и не мог уснуть.

С утра пораньше, я разбудил всех, и наспех позавтракав, мы постарались обшарить в посёлке все дома. Надо было найти как можно больше информации об этом месте. Здания стояли полуразрушенные, с выбитыми стёклами. В одном из таких домов раньше была оборудована лаборатория. Когда мы зашли туда, под ногами хрустели разбитые склянки. Кое-где рассыпались порошки, наверное, химические реагенты. На столах лежали разбухшие от влаги журналы. Из-за того, что окна были выбиты, надежды на то, что здесь хоть что-то сохранилось, не было. Но несмотря на это, воздух был химический. Я предупредил ребят, чтобы ничего не трогали руками. Ожогов нам ещё не хватало. В дальнем углу стоял необычный прибор, присоединённый к генератору. Мы нашли множество книг на английском языке, кучу рабочих журналов и записей. Я не знал английский, тем более технический, но Мелкий, оказалось, был лингвистом и вкратце довёл до нас общую мысль из текстов в большинстве своём, рукописей.

В восьмидесятые годы здесь проводили добычу урановой руды. При разработке одного из карьеров произошёл взрыв под землёй. Радиация накрыла весь полуостров (что-то Мелкий добавил от себя, уж больно красочно он нам рассказывал) и людей в спешке эвакуировали. Построили на границе с материком ограждающую стену и законсервировали таким образом местность – не впуская туда никого. Этот вывод он уже сделал сам. А это значило, что путь на материк для нас закрыт. Последняя запись в журнале звучала так: «К сожалению, прогноз неутешительный, радиация растёт. Входы в штольни завалили, но это мало помогает. Взрыв запустил реакцию, подобную атомному реактору. Что происходит под землёй? Это ад...»

А ещё этот неизвестный автор писал о странных и даже страшных событиях, которые стали происходить некоторое время после взрыва – спонтанных самоубийствах.

«Пока эвакуировали детей и женщин, мы мужчины, старались засыпать как можно лучше входы в штольни. Нас, около тридцати человек, половина уже в лазарете. Головокружение, слабость, тошнота, лихорадка, панические атаки. Какой-то вирус сжирает одного за другим. Сидим здесь уже вторую неделю, и нас никто не забирает. Послали ребят из лаборатории проверить, пока не выпал снег, вдруг что-то случилось? Когда они вернулись, рассказали ужасные новости. На границе стоял кордон из бронетранспортёров, и их не выпустили. Нас бросили тут выживать. Одна надежда на маяк, туда приходят корабли раз в месяц. Попробуем уйти морем. 15 сентября 1994».

Больше записей не было.

– Неужели при разработке урановой руды, они не знали о радиации? Ведь, дозиметры у них были! – я был поражён тем, что услышал.

– А если дело не в радиации? После заражения люди ведь не сходят с ума? Скорее всего, и бросили их, так как боялись заражения на материке. Обезопасились, так сказать. – Мелкий перекладывал книги, некоторые складывал к себе в рюкзак.

– Что с ними стало в итоге? – мы так и не нашли никаких больше записей, всё оборвалось в середине сентября девяносто четвёртого.

– Странно, что у нас нет симптомов… Может, радиация неглавная причина? – Мелкий продолжал листать журналы.

Мне было понятно, что находимся в опасной загрязнённой зоне, но насколько, могут показать только приборы. Мы разделились и стали искать что-то вроде дозиметров. К сожалению, всё оборудование вывезено, хотя старые барометры кое-где висели на стенах.

– Скорее всего, излучение высокой энергии прошло сквозь землю, дома и рассеялось. Так как люди ушли, само по себе оно неопасно, – рассуждал Грустный, наш ярый пессимист-затейник. – Скорее всего, они всё-таки ушли морем.

Переночевав уже без энтузиазма, мы направились на маяк. Мне не терпелось подтвердить свою теорию...

IV

Последние дни сильно мело. Зачастую мы продирались сквозь снежные горы. Подойдя к маяку, мы увидели, что вокруг него чистили и внутрь можно спокойно попасть. Пока ребята грелись, мылись и сохли, я влетел в жилую комнату и схватил тетрадь... 16.01.1995 год – дата последней записи. Это сегодня, только ровно тридцать лет назад... И мой листок пропал... Вырвана страница, на которой я оставил запись...

Я сел на кровать и уставился в окно.

– Ты чего расселся тут как пришибленный? – радостно потрепал меня по плечу Грустный.

– Посмотри. Этой записи не было, когда я сюда приходил, стояла дата 06.01.1995. То же число, только тридцатилетней давности. А теперь посмотри, кто-то чистит вокруг маяка снег, убирается в нём, делает записи. Кто? – Грустный привёл Мелкого и заставил его переводить записи в тетради.

«Этот январь очень снежный. Приходится чистить снег вокруг маяка каждые два часа. Завтра должен прийти корабль, но на море шторм и его опять, скорее всего, не будет. Уже три месяца не было. Мне придётся экономить еду. Что-то стало происходить странное – вещи пропадают со своих мест, откуда-то натекает вода, как будто то чьи-то растаявшие следы, кровать – помятая, но я на ней не спал... Эта зима сводит меня с ума. Да и немолод я уже… Хотя… У меня теперь есть ради кого жить. Надо проситься обратно на материк. К тому же Марика совсем уже большая, начинает задавать неудобные вопросы. Как ей объяснить, что кроме нас тут никого нет? Что я нашёл её возле двери маяка в сентябре, она совсем ещё малышка. Что-то ужасное произошло там у них – слышал я, как они там взрывают лес, копают, ищут что-то. Я к ним не лез, а они ко мне. У меня и ружьё имеется, смогу за себя постоять, но, чтобы дети из леса выбегали! Эх, давно не было корабля, давно... Хорошо, что я летом запасы сделал: и мясо навялил, и грибов насушил, и ягод! 16.01.1995»

– Товарищ майор, что это значит? – Мелкий был озадачен.

– А это значит, что мы тут не одни. Это значит, что и в лагере мы не одни. Но кто это... Как это...

Мы уселись на кухне. Для четверых здесь было тесновато. Думали, что делать теперь. На материк не пройти, оставалось только море, но как быть, если мы даже не знали, придёт ли корабль сюда когда-нибудь. Свисток нашёл радиопередатчик, с помощью которого сразу же попытался связаться с кем-нибудь на материке. В ответ он ловил лишь белый шум.

Мелкий читал записи в тетради, мы слушали, периодически рассуждали о том, кто этот человек – смотритель маяка и маленькая девочка Марика.

Вдруг мы услышали гудок корабля. Это было настолько странно, что я не сразу отреагировал. Когда до меня дошло, я подорвался и понёсся наверх по винтовой лестнице – в фонарь маяка.

О да! Корабль! На море было затишье, на удивление для этого времени года. Я видел, как маленькая шлюпка отчалила и направилась в берегу. Сердце колотилось! Казалось, в той шлюпке – всё, чего я ждал всю жизнь!

– Быть наготове, распределитесь по маяку, чтобы вас ни видно, ни слышно, – Грустный громко командовал внизу, и я, опомнившись, кубарем скатился по лестнице до первого этажа.

– Я сам! Я сам их встречу! – нельзя было никого подпускать!

– Ты даже не знаешь, что это за корабль, кто там! Олух! – Грустный орал сверху на меня, распихивая ребят, кого куда. – Ты подставляешь ребят, думай головой, ты же не один, у тебя в лесу целый отряд бойцов остался!

Но я его не слышал. Я знал, был уверен, что с нами ничего плохого случиться не может. Что нас нашли, и теперь всё встанет на свои места.

Я стоял у входной двери маяка. Остальные спрятались, затаились и ждали момента, когда нужна будет помощь. На шлюпке много не приплывёт, поэтому можно было быть спокойным.

Дверь осторожно открылась, и яркий свет ослепил меня на мгновение. В дверном проёме стояла девушка в тулупе, валенках и шапке-ушанке с развязанными ушами. Огромные глаза, как две оливки, смотрели на меня вытаращившись. Рот был открыт в восторженном вздохе, щёки и нос раскраснелись. Рыжие волосы, выбились из-под шапки и небрежно топорщились в разные стороны.

– Папа, я же говорила, я знала, что это правда! – по-английски затараторила девушка, на вид ей было лет тридцать. – Это невероятно! Я в восторге!

В маяк вошёл огромного размера мужчина преклонного возраста. Седая борода и пышные волосы на голове сбивали с толку и придавали его виду сказочности. Ему не хватало красного тулупа и посоха. Отодвинув девушку одним движением, он наступил мне навстречу, не глядя закрывая за собой дверь.

– Кто вы и что вам здесь нужно? – говорил он строго, но страха у меня не вызывал.

– Мелкий! Иди сюда! Я не смогу ответить им! – я был счастлив, как ребёнок!

Из темноты маяка вышли трое моих сослуживцев и, кивнув в сторону зала, проводили гостей туда. Хотя гостями здесь были мы.

– Здравствуйте. Меня зовут Миша, это мои коллеги. Ну, ты чего, переводи давай! – шикнул я на Мелкого после паузы. Он стал переводить в лучших традициях дипломатических переговоров. – Мы попали в жуткую ситуацию. Пока живы, но… не понимаем, что происходит здесь.

Я рассказал им о том, что мы потеряли связь с нашим командованием и, взяв на себя ответственность, пытаемся выбраться, но путь на материк отрезан, а единственный выход – это, море. Но как они узнали, что мы находимся в беде и почему пришли за нами или всё-таки не за нами?

– Мы должны были приплыть сюда десять дней назад, но из-за шторма пришлось отложить. Я расскажу, как всё было.

…Мне было пять, я сидела здесь и рисовала в альбоме. Передо мной лежала раскрытая тетрадь отца – он писал туда мысли, заметки и наблюдения, – девушка затараторила, тут же осеклась, покраснела и протянув мне листок, уже спокойнее продолжила. – На моих глазах стали появляться буквы. Я уже умела читать, но таких никогда не видела. Конечно, я очень боялась, что отец со своим строгим нравом не поверит мне, и вырвала этот листок. Я хранила его, смотрела каждый день, разглядывала буквы, но ничего не могла понять. Когда нас с папой забрали на материк, я, полная новых впечатлений, забыла на долгие года об этом листке. Пока однажды, мы не собрались переезжать. Собирая вещи, я нашла коробку, где лежали мои детские побрякушки и этот листочек. Он был совсем дряхлый и потрёпанный, но буквы, написанные карандашом, сохранились. С помощью переводчика я прочитала, что там написано, и решила попросить отца съездить на маяк. Мы знали, что за ним присматривают, но сами сюда не ездили никогда, хотя и скучали. Уже на корабле я рассказала ему истинные мотивы моего путешествия. Ой, как же он злился!

Девушка засмеялась рассыпчатым смехом, от которого у меня побежали мурашки. Я любовался ею. Невероятной красоты, изящной была эта молодая женщина. Я вспомнил про фотокарточку, которая всё время лежала у меня в нагрудном кармане.

– Марика, вас ведь так зовут? – спросил я и показал ей фото. – Это Вы?

Мне стало неловко оттого, что я копался в чужих записях. В то же время, я понимал, любой бы на моём месте также поступил. Марика смеялась как ребёнок – счастливым заливистым смехом, от неё веяло беззаботностью и покоем. Я никогда прежде не ощущал себя в большей безопасности, чем сейчас. Мне было уютно с этими людьми, мне было бесконечно хорошо...

– Вы попали в темпоральный капкан, – Марика говорила спокойно, уверенно, глядя мне прямо в глаза, отчего я смущался ещё больше, как мальчишка. Откуда я мог это знать, но я понимал, о чём она говорит. – Отец служил в Королевском канадском военно-морском флоте. Мы с ним, после его выхода на пенсию, два года назад, решили переехать южнее, чтобы наконец-то пожить в тепле. Я нашла записку из прошлого, то есть, будущего. И стала изучать вопрос. Мне были доступны некоторые засекреченные архивы, так как я тоже служила там же, где и отец. И вот что мне удалось узнать.

В середине восьмидесятых годов прошлого столетия учёные-геологи нашли урановое месторождение на полуострове в Канаде. Тогда начался настоящий радиоактивный бум. По всему миру строились атомные электростанции, атомный флот, оружие. Когда уран нашли здесь, бросили все силы на его добычу, за несколько месяцев построили поселение, согнали лучшую технику. Несколько лет добыча велась бесперебойно, несмотря на жёсткие условия Крайнего Севера. Начали прокладывать железную дорогу, хотели построить порт. Что произошло в тот день, трудно воспроизвести. Скорее всего, при добыче, образовался мелкий порошок урана – пирофорен, который самовоспламенился на воздухе, произошёл взрыв в шахте. Взрыв был такой мощный, что пошла волна по земной коре внутри, по всему миру прокатились цунами. Это уже потом связали в одно, а тогда непонятное что-то творилось. Но само поселение на удивление взрывом почти не тронуло. Только стёкла повыбивало. Женщин и детей эвакуировали, мужчин оставили зачищать место аварии. Сначала хотели отправить помощь, но потом стали происходить непонятные и невероятные события в близлежащих с полуостровом населённых пунктах. Люди выбрасывались из окон, сходили с ума, машины съезжали с дорог, многочисленные аварии. Военные запаниковали и огородили полуостров, не давая ничему живому оттуда выйти. Никто не знал тогда, что это и как бороться. Как только огородили полуостров, сумасшествия прекратились и все сделали вывод, что это опасная заражённая зона всему виной.

Мою маму и маленькую сестру эвакуировали в первые часы аварии, я была на рыбалке с папой, когда всё произошло. Мы с палаткой ушли на озеро. Несмотря на то что мне было пять лет, я прекрасно выдерживала такие лесные походы, очень их любила. Когда мы вернулись, увидели ужасную картину – множество людей, наших знакомых, папиных коллег, вероятно, взрывом были разбросаны по всему нашему посёлку. Я помню эту картину до сих пор, это было ужасно. Папа, недолго думая, схватил меня, и мы бежали к маяку. Когда были уже совсем рядом, на нас напала росомаха. Папа крикнул мне бежать к маяку, а сам...

Я успела. Так, моим отцом стал Джон. Конечно, память стирает границы, и боль потери не такая сильная становится со временем. Когда нас забрали весной – пришёл корабль, мы пытались найти мою маму и сестру, но их след терялся на границе с полуостровом. Больше я ничего о них не узнала.

Сейчас эта территория считается запретной зоной, она огорожена сплошной стеной. Над полуостровом висит туман, который не просматривается с неба, а вход на него с моря охраняется пограничными судами.

Что же касается вас, я узнала, что месяц назад, в районе той же широты, но на Кольском полуострове пропали туристы и, следом, спасатели. Как вы оказались тут, не известно, но в хрониках описано, что ваша группа пропала в лесах Кольского полуострова, в декабре 2024 года. Активность пропала вместе с вами, а вы, получается, оказались ЗДЕСЬ, объяснить это я могу только стабильной темпоральной аномалией, вызванной когерентным резонансом урановой руды.

– Но как объяснить, сброшенную посылку? – я был озадачен, а Марика улыбнулась, ласково, глядя на меня. – Я не могу поверить! Это Вы?

— А наша переписка во времени? Вы и это объясните?

— Я думаю, что время здесь сломалось, как стекло, и осколки 1995 и 2025 годов наложились друг на друга. Вы не путешествовали во времени, вы существовали в его разломе.

Мы сидели в тишине. Джон стоял возле окна и смотрел на море. Не оборачиваясь, оН сказал:

– Вы поедете с нами. Мы заберём вас на материк. Я вижу, как вы истощены, обморожены.

Грустный медленно поднялся со скамейки. Он был спокоен, но стальной голос придавал жёсткости его словам:

– У нас отряд в лесу. Двенадцать человек. Вы предлагаете нам их оставить?

– Мы подготовим спасательную операцию…

– Вы понимаете, что мы не знаем, как работает эта аномалия? Бросить бойцов, это предательство! – я хрипло, но уверенно поддержал Грустного.

– Кто-то же должен выбраться! – в разговор влез Свисток. Ну, конечно! Как же без его гениальных идей свалить по-быстрому. – Я мог бы добраться до командования и попробовать там объяснить…

– Мешок, пусть валит, от него толку здесь нет. Как связной он всё равно бесполезен, – Грустный сжал кулаки, я видел, что он злится, но не показывал виду при посторонних.

– Так и решим, Свисток и Мелкий, – я не успел договорить, как меня Мелкий перебил.

– Товарищ майор, разрешите остаться! Я могу вам пригодиться. Вы же языка никто не знаете, а вдруг чего, да как…

– Отставить! Решение командира не обсуждается. Будешь присматривать за Свистком, чтоб он там чего лишнего не разболтал, – я говорил Мелкому, а смотрел на Свистка.

Марика в ужасе, не понимая наших переговоров, но догадываясь, смотрела на меня. Она, как и все мы, понимала, если мы вернёмся в аномалию, нам будет уже не спастись. Снова вырваться из петли будет невозможно. А главное, нужно в неё ещё и попасть обратно. Шансы выжить в январском лесу были ничтожно малы.

– Мы вернёмся сюда с отрядом через три недели. Если вы сможете, вывезете нас отсюда. Я нашёл на полке здесь, в маяке старый компас и подумал, он не будет сбиваться, как наши электронные ТПшки. Возьмём его и попробуем вырваться из аномалии с помощью него.

Вскоре Марика, Джон, Свисток и Мелкий уплыли, оставив нас на берегу. Поднимался ветер. Я видел, как чёрная мгла над морем идёт в нашу сторону. Мы поторопились уйти в маяк. Нужно было отдохнуть и выспаться. Предстоял нелёгкий путь. Я заснул быстро. Усталость последних недель вырубила меня. Мне приснился невероятно реалистичный сон. В нём мы с Марикой сидели на террасе. Тёплое южное солнце огнём полыхало в её рыжих волосах. Вниз до самого причала уходила узкая аллея, по краям которой росли высокие шумные тополя. На причале качались маленькие белые яхты, хлюпая речной водой о борт. Марика рассказывала мне о своей жизни, а я думал, что так хорошо, как сейчас мне уже никогда не будет, крепко обнимал за её смуглые худые плечи и дышал счастьем.

Утром, проснувшись с чувством тревоги, я открыл тетрадь Джона и увидел слова, выведенные знакомым почерком: «Find another way out. We can’t help you. Marika. 17.01.2045».