Вышел зайчик погулять

— Можно?

Он протиснулся в дверь, мятый и невзрачный. На рубашке рядом с пуговицей засохло кровавое пятно. Интересно, это он настоящим кетчупом капнул или синтодрянью. Хотя где теперь достанешь настоящий.

— Я тут вот... Принёс.

Протянул пакет, перевязанный джутовой верёвкой. Сельхозник, значит. Чего ему надо-то?

Я принял подношение, вопросительно вскинув брови.

— Простите…

— А! Да! Это самое… лазил тут на чердак, так там коробки валяются. Чуть не от прапрабабки остались, понимаете?

— Пока не очень.

Он терпеливо вздохнул, как человек, вынужденный объяснять банальности ораве первоклашек.

— Ну вы же начальник археологии. Вам это всё нужно.

Последняя фраза отнюдь не являлась вопросом. Жители Купола-2 редко утруждают себя сомнениями. Раз я имею несчастье заведовать Археологическим Бюро, значит, ко мне следует тащить уродливые ободранные корпуса средств связи XXI века, чудом уцелевшие обрывки семейных фотографий, кусок нейроброни Ли Шуня — последнего императора Марса — по неизвестным причинам завалявшийся в огороде Бредетты — последнего алкоголика Купола.

Пакет, лежавший на ладони, начинал оттягивать мне руку: я почему-то застыл под цепким взглядом посетителя. Аккуратно опустив свёрток на стол, я уточнил:

— А что, собственно, находится внутри?

— Да этот… заяц.

— Заяц.

Ну что ж. Не самое странное из того, что оказывалось на моём столе.

— А... — я неопределённо повёл рукой в сторону гостя, — позвольте полюбопытствовать, с кем…

— Вакиф меня зовут. Секретарша сказала, можно.

— У меня нет…

Я осёкся. Конечно, это была не моя секретарша. Археологическое Бюро Купола-2 — организация, в которой сотрудниками числятся двое: я и Масуд. Тот, правда, уже месяца два как слинял на Перламутровые Пастбища в поисках лучшей доли — как это называли сотни лет назад. Я ещё рапорт не подал, а его комнатушку уже оттяпали металлурги. Вот у кого и секретарши, и столы из золотого дерева, и персональные лифты. Все эти соображения мелькнули в голове, и я ограничился кратким:

— Понятно.

Сельхозник Вакиф утёр нос рукавом и предложил:

— Открывайте.

Спасения не предвиделось. Я взялся за край верёвки и распустил узелок. В пакете действительно скрывался заяц с отбитым ухом и трещинкой на розовом носу. Учитывая гладкость материала и блеск глазури, заяц был фарфоровый. Он стоял на моей ладони, прижав лапки к груди и направив оставшееся в целости ухо к потолку. Если б не значительные дефекты, Вакиф наверняка отнёс бы его антиквару, а так не придумал ничего лучше, чем завернуть в бумагу и презентовать мне. Чудные крестьянские дети, как писал древний сенегальский поэт. Помимо зайца, в пакете лежала папка с тесёмками. Вот это была настоящая древность, я таких лет пятнадцать не находил. Как только Вакифу удалось благополучно её доставить и не развеять по дороге пылью!

Я выдвинул ящик стола, нащупал пинцет и приподнял край папки. Ага, карта памяти. Почему её решили хранить таким нелогичным способом — один из вопросов, на которые археология не может дать ответ. Мне случалось работать с внешними дисками, извлечёнными из цветочных горшков. А как-то раз я доставал плату из кошачьего скелета. То ли бедное животное умудрилось её проглотить, то ли кота захоронили вместе с платой: может, там хранились самые счастливые мгновения жизни питомца. Во всяком случае, я решил, что так оно и было. Подтвердить догадку не получилось, поскольку я не сумел расшифровать данные.

— Берёте? — хмуро спросил Вакиф.

Я оторвался от папки.

— Послушайте, вы же понимаете, что много дать я не смогу? Бюджеты нынче...

Вакиф мотнул головой.

— Да не, мне ничё не надо. Это я подумал, вот, лежит без пользы, а вдруг пригодится кому.

У меня потеплело на душе, и я взглянул на него совсем другими глазами.

— Что ж, спасибо вам. Я изучу содержимое карты, и если оно представляет научную ценность, данные с неё обязательно попадут в музей Купола-1.

— А если не представляет?

Мне стало неловко. Речь всё-таки шла о чердаке его пра-какой-то-бабки. Это всегда деликатная тема.

Вакиф цыкнул языком.

— Да знаю я, что на помойку отправите. Что уж. Не дёргайтесь, переживу как-нибудь.

Он помолчал и добавил неожиданно:

— Вот так живёшь, думаешь, что труды твои не пропадут, а кому это всё теперь? Для чего?

Я развёл руками, но не успел ничего ответить, потому что он быстро спросил:

— А у вас-то дети есть?

Я машинально ответил:

— Один.

— Повезло, — заметил Вакиф и скрылся за дверью. Дверь, по своему обыкновению, скрипнула, как зубы старой ведьмы.

Я поднял зайца повыше. Да, дети теперь обладали куда большей ценностью, чем археологические находки, тут Вакиф был прав. А всё-таки — кому, интересно, принадлежала эта фигурка? О чём она рассказывала: о разорившемся семействе, о мирной жизни за стеклом старинного серванта, о бесполезной страсти коллекционера? Я подумал, что остался едва ли не единственным человеком во всей известной Вселенной, который ещё задаётся подобными вопросами. Ну, не считая разве что Салеха. То-то у нас обоих не сложилась личная жизнь.

***

Салех был улыбчив, чернобород, громогласен. Толстые пальцы вырастали из колец какими-то обломками плоти, разрушенными колоннами. Колонны летали по воздуху, как будто их снова и снова разбрасывало взрывом: Салех любил сопровождать свои речи быстрой жестикуляцией.

— И представь, дорогой мой Аршан, — говорил он, смахивая крошки, застрявшие в бороде, — парит он передо мной на этом дурацком экране посреди кабинета и говорит: увеличь, мол, выработку, любезный Салех, процентов этак на тридцать. А я ему говорю, директор, говорю, дорогой мой, а на кой мне её увеличивать? Кому, я говорю, продукцию сбывать? По-вашему, я должен забить склады, чтоб оно там лежало, никуда не годное, никому не нужное? А он, честное слово, вот хоть убей, как взревёт, как взбрыкнёт, как дикий осёл — осёл, он осёл и есть — и кричит: твоё, говорит, дело не рассуждать! Твоё дело исполнять распоряжения вышестоящего руководства. Аж перекособочился весь.

Салех замолк и в удивлении покачал головой.

— Вот до чего нервы у него разошлись, подумать только! Я уж думал, он лопнет и красиво разлетится по комнате. Такими, знаешь, мерцающими кусочками. Удивительный всё-таки человек. Так чаю подлить, дорогой?

Он сделал бы это в любом случае, не принимая во внимание мой ответ. Чай у Салеха был крепок, как последние объятия смерти. Он ещё сыпал туда какую-то отраву с местных полей, которая делала жидкость в стеклянном стаканчике густо-бордовой. Вкус отменный, на языке оставалась лёгкая горчинка. Салех причмокнул и наполнил мой стакан. Я обхватил ладонью стеклянный бок, погладил его в задумчивости.

— Ну а у тебя что нового? — спросил Салех. — Всё такое же старое?

И сам рассмеялся над этой нехитрой шуткой.

Я пожал плечами.

— Да не знаю. Как думаешь, может, и мне на Перламутровые Пастбища перебраться? Всё веселее.

Салех кинул себе в стакан синеватый порошок и варварски загремел ложкой.

— Да куда ты денешься от своих носителей. Только кричишь: скука да тоска, а сам бы зарылся в древности с головой, не дозовёшься. Чего тебя это прошлое так интересует, не пойму. Сейчас-то какой в нём смысл и прок. Ничего уже не исправишь.

Я сделал маленький глоток. Немного осталось на свете людей, понимающих цену истинных радостей жизни.

— Ты ведь, друг мой Салех, любишь старинную поэзию?

Глаза его стали узкими и вспыхнули искрами предвкушения.

— А ты встретил что-то, заслуживающее внимания?

— Да… сложно сказать. Пару стихотворений всего-то. Автор неизвестен.

Салех кивнул: как обычно. Я закрыл глаза, и по экрану памяти покатились строчки — чёрным по белому — так записывается во Вселенной любое безвозвратно ушедшее событие.

Но тикают часы, весна сменяет

Одна другую, розовеет небо,

Меняются названья городов,

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

И медленно от нас уходят тени,

Которых мы уже не призываем,

Возврат которых был бы страшен нам[1].

Несколько минут прошло в молчании.

— Да-а… — проговорил Салех и щёлкнул языком. — Какая жалость, что мы не узнаем, как звали этого поэта. Ты доставил мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Благодарю, дорогой.

Он провёл ладонью по столешнице из золотого дерева.

— Эх, будь ты чуточку более практичен, ну хоть самую малость! Уж я бы нашёл, куда тебя пристроить.

Я улыбнулся.

— Да знаю, знаю я! Призвание, и всё такое. Но сыт-то не будешь, так?

— Понимаешь, Салех, — сказал я серьёзно, — дело ведь не только в сытости. Была же парочка столетий, когда люди решили эту проблему. Умереть от голода в том мире было практически невозможно. А помнишь, чем всё закончилось?

— Это твоё ремесло — вспоминать, — чуточку лукаво ответил он.

Я подхватил:

— Да, именно, ремесло! Память — это ремесло души, и когда мы утратили его основы, тогда-то всё и покатилось к неизбежному исходу. Когда закончились войны, когда укротили эпидемии, когда придумали лекарства от смертельных болезней, когда поняли, как можно накормить голодных и осчастливить страждущих — было уже поздно! Мы как-то безропотно и с готовностью начали вымирать. Боже мой! На пороге тотального рывка, почти что перед последней дверью... Неужели, чтобы выжить, мы нуждаемся в страдании? Вот ты веришь в это? Я нет, я противлюсь этому всем существом. Но как тогда объяснить болезнь угасания? Что мы потеряли, друг мой Салех? Я закопался в древности, как ты говоришь, потому что надеялся отыскать ответ.

Салех вытащил из кармана трубку. Настоящего табака уже нигде не достать — конечно, если ты не металлург. Зажав чубук в зубах, он невнятно произнёс:

— Нашёл?

— Не уверен. Но предполагаю, что всё дело в Великом Забвении.

— Ты так это называешь?

— Термин неофициальный. Придумал сам и, как видишь, даже медали не прошу.

— Какой молодец, — заметил Салех, помахивая спичкой. Спичка погасла, и он бросил её в пепельницу. — И что же? В чём суть?

Я задумался. Объяснить такое нелегко.

— Ты ведь знаешь, что три века — с условно-девятнадцатого до начала условно-двадцать второго — как будто ухнули в пропасть? Словно огромный пласт земли, который взял да и сполз в океан. От них почти ничего не осталось, обломки да черепки, вроде вот этой карты памяти, которую мне сегодня чудной фермер принёс. Где-то в это время люди отдали хранение информации на откуп ИИ. Сложно сказать в точности, что произошло. Одна незначительная ошибка, другая... Есть ли беда в том, чтобы перепутать даты жизни какого-нибудь второстепенного писателя? А поменять местами суфиев и шиитов? А неправильно определить столетие, в котором Сократ учил истине? Одна фактическая ошибка за другой... Вал ошибок, и всё труднее их исправить. Вот скажи мне, Салех, кто твои предки?

Он пыхнул трубкой.

— Ммм... Я всегда считал, что они были выходцами с африканского континента. Недаром — как это писали древние? — кожа у меня благородного оттенка слоновой кости. Видишь, я могу играть на твоём поле. Не очень уверенно, но могу.

— А я вот натыкался на источники, где было написано, что большинство обитателей Африки имели кожу различных оттенков чёрного.

— Чушь! — решительно заявил Салех.

— Там приводились весьма убедительные сведения о том, что кожа африканцев становилась тёмной из-за длительного воздействия солнца, которое влияло на выработку меланина, выделявшегося для фотозащиты.

— Но в Африке мало было солнца…

Он замолчал, а лоб его прорезала глубокая вертикальная морщина.

— Ну, ну… — подбодрил я.

Поразмыслив, Салех отмёл сомнения.

— Ой, знаешь, дорогой мой, всё это мотыгой по песку или как там…

— Вилами по воде.

— Ну и чёрт с ними, с мотыгами, с вилами. Вот мой чай, вот моя трубка, вот моё сиюминутное счастье, ничего мне больше не требуется.

Я покачал головой.

— А ты никогда не хотел делиться этим счастьем с кем-нибудь?

— Так я делюсь! Ты прямо напротив меня расселся, неужели не чувствуешь?

— Да нет, я имею в виду…

Салех стал грустен и сутул.

— А у тебя получилось? — спросил он.

— Пойду поработаю. Мне, в отличие от некоторых, чтобы есть, надо хорошенько трудиться.

Салех недовольно махнул на меня рукой.

***

Если бы я вздумал писать тебе письмо, друг мой Салех (или не тебе, а — Мосане, конечно же, Мосане), я бы написал что-то в таком роде.

В русле древней литературной традиции: из тех времён, когда литература была настоящей знаковой системой и передавала сообщения на одном из подлинных языков — от человечества к человечеству.

Я бы написал:

«Ничего у меня не получилось, и получиться не могло. Человеку на жизнь отпущена пара дней, а то и часов, счастья, и надо ползать на коленках, собирая его, как огромную головоломку. Если удастся сложить кусочки в правильном порядке, наградой станет покой: вот, я делал, что мог, и вышло неплохо. Имею ли я право утверждать что-то подобное?

Говорил я тебе когда-нибудь, что мой отец был коллекционером? Он мотался по всем Куполам, управляемый страстью к антикварным вещицам, по-моему, добрался даже до Альтамиры, разыскивая не то книгу, не то электронное устройство — я читал потом его записи, и строчки эти произвели на меня крайне удручающее впечатление. Он был убеждён, что Великое Забвение (он называл его Лакуной — как видишь, поэтичностью натуры я обязан маме, а не ему) обусловлено влиянием извне. И когда я говорю «извне», я имею в виду именно то, о чём ты думаешь: из-за границ человеческой цивилизации. Отца вела идея найти неоспоримое свидетельство, некий письменный источник, на основании которого он мог бы утвердить свою гипотезу. Но ты и сам знаешь, что с тех пор как численность населения освоенных планет начала стремительно уменьшаться, искусство хранения древностей постепенно приходило в упадок, и теперь даже обрывок информации имеет великую ценность. Впрочем, знание полезно, лишь когда встроено в систему, и не тебе я буду объяснять, с какими трудностями мы сталкиваемся в этом отношении.

Когда конкретно отцом овладело стремление объяснять естественные явления при помощи внелогических построений, я не знаю. Вернее, не помню — мы все ещё говорим об ограниченности и ненадёжности механизмов памяти, не так ли? Картинки вспыхивают, отпечатываются на обратной стороне век, словно разноцветные пятна обретают резкие очертания и тоже становятся языком, понятным лишь мне — адресанту и адресату. Серое небо, серые окна, в доме нельзя громко разговаривать: маму мучает мигрень. Я до сих пор не уверен, что приносило ей большее несчастье — головные боли или вечное отсутствие отца. Если бы я мог погрузиться в детство, как в ванну, до краёв наполненную водой, меня бы снова захлестнули переживания тех лет. Интересно, знакомо ли тебе то чувство пустоты, которое охватывает ребёнка, когда он не может дать вещам подходящие имена, потому что не обладает достаточным запасом слов? Возможно, именно по этой причине я до сих пор — как ты говоришь? — перебираю обломки чужих жизней: надеюсь, что мне попадутся недостающие названия.

Сейчас я бы сказал так: у меня было много времени и мало любви.

После того, как у нас с Мосаной родился сын, я долгое время думал, что делаю всё по-новому. Пока не обнаружил себя в кабинете без таблички на двери, а её — в Куполе-1. Древние пишут — на другом конце света. Мы знаем всё, кроме действительно важного: почему поступаем так, как поступаем.

Вынужден разочаровать тебя. Даже когда наши отношения с Мосаной треснули, как земная кора, а мой сын покатился в бездонную пропасть, возникшую на месте семьи, которой его лишили, я не подхватил знамя отцовской борьбы. Я, конечно, унаследовал пустоту, вход в которую отец пытался завалить пыльными редкостями, но мне вечно недоставало энтузиазма, и я не смог загореться его идеей настолько, чтобы продолжать поиски. Я втискивался за стол, считывал данные, дешифровывал, восстанавливал, заполнял пробелы. Меня это устраивало, правда.

Я хотел сохранить равновесие, потому что на планете, потерявшей три Купола из десяти по причине того, что некому стало поддерживать инфраструктуру, сложно оставаться полностью спокойным. Да что планета, весь обжитой мир не внушает абсолютно никакого спокойствия. Зато белый фарфоровый заяц с отбитым ухом — как ни странно, справляется с этой задачей. Возьмёшь его в руки, покатаешь в ладонях. Представишь, как он стоит на полке, и чей-то любопытный нос прижимается к стеклянной дверце, а глаза блестят от непреодолимого желания погладить узкую мордочку. И вот зайца воровато достают из-за стекла, но пальцы такие неловкие, а заяц такой скользкий.

От этих мыслей становится легче. Любая вещь подобна следу, и в конце цепочки мы так или иначе обнаружим человека.

Кто он?

Может быть, это я. Но чаще всего — нет».

***

Дома меня поджидала засада.

— Привет большому начальнику, — сказал я, смахнув наверх значок вызова, мерцавший на стене.

— Ну и где тебя носило? — спросил Иван Максимович. Он вызывал во мне трепет, подобный тому, какой я испытывал, если в моём кабинете оказывалась вещь, обладающая настоящей исторической ценностью: такие имена, как у него, встречались всё реже и реже. Отчасти поэтому мне так сложно было с ним общаться.

— Работал в поле, — сообщил я, приложив руку к сердцу.

Он фыркнул.

— Ага, в курсе твоих изысканий в кабинете Салеха. Отчёт по находкам когда будет готов?

— Сегодня и будет! Смотрите-ка.

Я продемонстрировал зайца. На лицо Ивана Максимовича набежала тень.

— Ты мне что предлагаешь? Ты мне предлагаешь финансирование на следующий год под эту… что это? Просить финансирование под зайца?

Я пожал плечами.

— Закроют нас к чёртовой матери, — устало произнёс он.

— Ну, вас-то нет.

Иван Максимович снова фыркнул. Чаще всего я разговаривал с ним с глазу на глаз, поэтому понятия не имел, реагировал он так на всех сотрудников или за какие-то заслуги выделял меня.

— И долго мы продержимся? — неожиданно серьёзно спросил он. Имел он в виду нас с ним, Центральный музей, человечество? Я снова пожал плечами. В конце концов, каждый имеет право на любимые звуки и жесты.

— Ладно, — посуровел директор ГАБа — Главного Археологического Бюро планеты Гизелла. — Ты там не прохлаждайся. Работай давай, землю носом рой, если надо. Через три дня жду нормальный отчёт, и к Салеху чтоб — ни-ни! Работнички достались…

Я козырнул, но этого он увидеть не успел, даже жалко стало.

На пару минут я замер, потом решился.

— Вызов: Мосана.

По стене побежала серебристая рябь. Зрелище было красивое и наверняка для кого-то создавало успокаивающий эффект. Но меня эти тени и блики только вгоняли в тоску.

Хотя чего я, собственно, ждал?

***

Проснулся я под вечер, когда об окна уже разбивались волны кромешной тьмы, означающей в Куполе окончание суток. В глазах — песок. Когда попробовал покачать головой, шея чуть ли не заскрипела. Включил зеркало, поглядел на своё опухшее бесстыжее лицо и строго сказал:

— Никакого тебе больше дневного сна! Я за тобой слежу!

В окно ударил резкий белый свет. Какого-то чёрта я бросился на пол. Уже в положении лёжа, потирая отбитое бедро, мысленно поинтересовался у себя, кто, кроме непроходимых дураков, выкидывает такие фокусы в сорок лет. Потом мою голову посетила запоздалая идея выглянуть на улицу. Я с некоторым трудом поднялся на ноги, дёрнул створку окна. Чёрная фигура пыталась перелезть через забор в дальнем углу моего не пойми с каких времён запущенного садика. Непохоже было, чтобы человек этот был обладателем редкой грации или невероятного проворства, потому что он то и дело соскальзывал, пинал забор ботинками, и мне даже показалось, что я слышу сдавленные чертыхания: настолько отчаянными и неловкими были его попытки. Я хотел уже забраться на подоконник и пуститься в погоню, но тут незваный гость взял-таки желанную высоту и скрылся в темноте.

Я постоял у окна, раздумывая, какие действия мне следует предпринять. Думать в одиночестве было скучно, и я вызвал Салеха.

Салех ответил без видео.

— Ты хоть знаешь, который час, драгоценный мой? Третью стражу насчитали бы древние!

Я прикинул в уме.

— Ничего подобного. Вторую. К тому же упоминание земного измерения времени не вполне обосновано, не считаешь?

Салех пробурчал что-то насчёт клятых учёных и их клятого всезнайства.

— Вот и дружи с вами после этого, — сказал я. — У меня в саду шлялся неизвестный тип. Как думаешь, я должен что-то делать по этому поводу?

— Выпить за его здоровье?

— Не зря меня сегодня начальство насчёт тебя предупреждало…

Салех иронически хмыкнул.

— Твой Иван Максимович и сам того… не дурак. Так что за тип и с каких пор у тебя есть сад?

Я кратко обрисовал ему ситуацию. Салех слушал сочувственно. Сложно, конечно, утверждать, поскольку я в буквальном смысле слова разговаривал со стеной, но вздохи и угуканья моего собеседника растекались по серебристой поверхности красивыми извилистыми линиями. Выслушав мою речь, он предложил:

— Давай я ищейку вышлю. Полетает там у тебя, отпечатки снимет, экспертизу следов проведёт.

Я ткнул в стену — поглядеть на время. Потом сказал:

— Да не, ладно уж. Время-то не детское, а мне завтра вставать, землю носом рыть.

— Зачем?

— Затем, что у меня ещё есть работа. Ну, пока есть.

Мы распрощались, и я вернулся в кресло, в котором, собственно, и заснул четыре гизелльских часа назад. На столе передо мной стоял зайчик. Я взял его, покачал на ладони. Казалось, он навострил серое ухо, различив вдалеке обеспокоивший его шум. Отставив зайца в сторону, я поднял рюкзак, валявшийся на полу, и выудил из него вакуумный пакет с подарком Вакифа. Всё равно уже не уснуть.

Я осмотрел карту памяти, видимых повреждений не обнаружил, поэтому положился на удачу и вставил чёрный прямоугольничек в дешифратор. Стена вспыхнула и развернула передо мной старинный экран с иконками-папками. Надо же, повезло.

Я скомандовал:

— Открыть «15.07».

В папке обнаружились фотографии, чего и следовало ожидать. На изображениях мужчины и женщины поднимали руки в приветствии, становились к камере вполоборота, поправляли причёски, придерживали летние шляпы за поля. Мир за их спинами синел, зеленел, розовел. Я задержался на снимке рыженькой девочки семи-восьми лет. Она хохотала, прижимая к себе огромного плюшевого кота. Помню ли я собственного сына таким счастливым? Стоит ли чего-то исчезнувшая улыбка давно умершего ребёнка?

Зажмурившись, я помотал головой и перешёл к следующей папке.

Фото. Видео. Тени, тени, тени.

В последней папке, называвшейся «ДД», обнаружилось кое-что интересное. Кто-то сфотографировал рукописные страницы и заботливо систематизировал файлы, не без изящества обозначив их «01», «02» и т.д. Я велел дешифратору увеличить чёткость и принялся разбираться в написанном. Больших усилий прикладывать не пришлось, поскольку почерк автора оказался крупным, круглым, едва ли не детским, и программа мгновенно выдала субтитры. Записи велись на земном сенегальском типа 02: период (предположительно) условно-двадцать первого века. Я немного оживился. Такие артефакты попадались редко.

Сначала речь шла о мальчике, подхватившем какое-то вирусное заболевание. Автор дневника сокрушался о том, что вовремя не заметил признаки недомогания и теперь вынужден сидеть дома с маленьким больным. Дальше он писал про жену, про взаимное недопонимание, про то, что она не осознаёт, какой важной работой он занят. Я хмыкнул, смиряясь с тем фактом, что чтение подобного документа никак не поможет мне отвлечься от невесёлых мыслей. Ещё несколько страниц — подробные записи о температуре и самочувствии мальчика. Владелец дневника был человеком то ли страшно занудным, то ли страшно ответственным: поди разберись в чужой душе, лишившейся плоти и обращённой в серебристый свет, в бессильные значки мёртвого языка.

И тут я выпрямился в кресле. Автор перешёл к объяснению своей работы, и когда до меня дошло, в чём она заключалась…

Разумеется, я понимал, что всё это чушь. Но оторваться не мог. Это было как расковыривать едва зажившую ранку или ощупывать языком больной зуб. Я знал, что для малоизученных условных веков вера в сверхъестественные явления различного характера считается неотъемлемой чертой. Обычно это объяснялось глобальной мировой нестабильностью, которая заставляла людей искать опору в чём-то большем, чем они сами. Такие периоды истории сопровождаются расцветом всевозможных эзотерических культов, апокалипсических учений и тому подобных радостей жизни. Но тот, кто вёл дневник, вовсе не был приверженцем отсталых теорий и замшелых представлений о мироздании. О нет. Он был первопроходцем, контактёром, великим дипломатом. Он первым на планете Земля встретился с иным разумом.

Я даже откатился на снимок назад, чтобы ещё раз прочитать то место, где он описывал встречу. Изображение было смазанным, словно у фотографа дрожали руки. Скорее всего, от смеха. Мне тоже сложновато было воспринимать пассажи о грандиозной миссии, возложенной отныне на автора, о столпах яркого света, о трёхметровых лохматых существах. Правда, смеяться я не мог. Я думал об отце.

***

Если бы я продолжил письмо Салеху (Мосане), я бы написал так:

«И в далёком прошлом люди постоянно задумывались о том, что числа, которыми мы отмеряем время, в действительности мало что значат для жизни. Они важны индивидууму, полагающему, будто события могут быть хороши или плохи, тогда как те или иные происшествия сами по себе пребывают вне моральных категорий. Однако извлекать их из пространства нравственности тоже было бы ошибкой. В конечном итоге мы все заняты поиском баланса между внутренними ощущениями и внешними результатами, и время — это инструмент, с помощью которого мы можем обрести хрупкую истину, хотя и она, в свою очередь, рассыплется в течение ближайшего года. В моей жизни было такое лето, когда истины рассыпались чуть ли не каждый день.

Мама ушла вместе с отцом. Он — буквально, то ли захваченный, то ли ослеплённый идеей спасения человечества, она — в кресло у окна, откуда могла не вылезать часами. Не то чтобы в ней что-то надломилось, или она не представляла себе мир без мужа, или ею внезапно овладела безысходная печаль. Она как будто утратила необходимость действовать, перестала видеть в этом смысл. В какой-то степени её состояние отражало то, что происходило за окном. Согласись, Салех, ведь Куполы не постигала катастрофа, не накрывал взрыв, не выкашивала неизлечимая болезнь. Это похоже было на медленное исчезновение воли к жизни и к воспроизводству жизни. Неужели ты ни разу этого не чувствовал?

Во мне чувство угасания поселилось тем летом, когда мама неотрывно глядела вдаль, предоставив меня самому себе. Представь себе комнату, в которой никто не живёт. Даже не так: комнату, на которую никто не смотрит, потому что нигде вокруг нет наблюдателя. Вот так и внутри меня не стало наблюдателя. Словно отец, уходя, разорвал нить между мной и всем окружающим. Вероятно, я играл с другими детьми, лазил на деревья, задирал ноги выше от земли, но во всех этих занятиях участвовала та часть моего сознания, которая руководствуется древними правилами общежития и для каждого случая учится надевать соответствующие маски.

А ещё это было лето, научившее меня пониманию красоты. Пушистый шмель, зависший над идеально выточенной чашечкой цветка, стройные стебли высокой травы, которую так приятно приминать босыми ногами, пятна жёлтого света, разлившиеся по зачарованной полуденным зноем лужайке. Такие ленивые дни сплетались нитями многоцветного гобелена, и временами я успешно растворялся в их потоке: в белом свечении неба, в дрожании воздуха, в тихом струении воды по камням. Может быть, мне открывались картины, в которые вглядывались потемневшие глаза моей матери. Я приносил ей камешки в форме звёзд, цветы с разлохмаченными лепестками, потускнелые крылья бабочек. Раскладывал всё это богатство на полу рядом с её креслом. Но она не опускала взгляд, она упорно смотрела за окно — туда, где ветер шевелил кустики флоксов. Я почти не помню раннее детство, но, похоже, тогда она любила возиться с растениями. К сожалению, эта любовь не стала страстью и не смогла вытащить маму из её внутреннего паломничества. Как считаешь, друг мой, если бы я занялся разведением цветов, помогло бы это её оживить?

Впрочем, ты прав. Прошлого не существует. Все знаки нашего языка бессильны перед осознанием того, что за нашими спинами — тёмный, неостановимый хаос безвременья».

***

Когда я выключил дешифратор, в окно уже сочилось слабое серое сияние. Я сжал переносицу и крепко зажмурился. Ещё одна ночь без сна. Хорошенькое дельце — в отчёте придётся писать: обнаружил, мол, древний документ любопытного содержания, копия прилагается. Драгоценный Иван Максимович вытащит из угла поганую метлу и погонит меня из отдела. Пойду к Салеху, буду у него милостыню клянчить.

В этот момент на кухне послышался звон. Я подорвался с места и вскоре обнаружил на кухонном полу камень, вокруг которого кто-то обернул записку. В записке значилось:

«верни что украл»

На сей раз Салех даже не пытался изобразить дружелюбие, однако мигом собрался, когда я продемонстрировал ему утренний подарочек. Подрубил видео и явил мне свой заспанный лик.

— Ничего себе! Это уже не шутки, знаешь ли. Давай-ка я всё-таки запущу ищейку. На что мне служебное положение, если я им не пользуюсь?

Я согласился, и Салех пропал с экрана.

— Вызов: Мосана.

Стена дёргалась, рябила, искрила. Вдруг кусок поверхности в середине начал натягиваться, словно в комнату рвалось нечто с другой стороны. Серебристый свет мигнул, искры заплясали по экрану и стали складываться в огромный силуэт, который постепенно обрастал шерстью, и существо потянуло ко мне свои длинные волосатые лапищи, разинуло пасть и затренькало звуком экстренного вызова. Я вскинул голову и заплетающимся языком произнёс:

— Принять.

На стене нарисовался Иван Максимович, и вид у него был весьма растерянный.

— Аршан Игоревич…

Тут сонливость с меня и сдуло. Я торопливо вылез из злополучного кресла и чисто машинально вытянулся в струнку.

— Здесь я, Иван Максимович! Работаю, видите, не покладая спины, не разгибая рук! Или наоборот… Я почти закончил отчёт, можно сказать!

Иван Максимович отмахнулся.

— Да я не по этому поводу. Тут у меня некий…

Он опустил глаза, видимо, сверяясь с данными.

— Тут мне некий Вакиф Халид жалобу на тебя подал. Написал, ты его ограбил. Вот тут… «поименованный начальник Археологического Бюро Купола-2, очевидно, побуждаемый к тому соображениями личного характера, мне неизвестными, украл у меня семейную реликвию, а именно: зайца фарфорового, одна шт. Особые приметы: правое ухо у зайца отсутствует». Ты ж мне этого зайца вчера показывал?

Я не сразу нашёлся что ответить.

— Аршан Игоревич, ты не молчи. Что это ещё за истории с утра пораньше, скажи на милость?

Я пробормотал:

— Так… Иван Максимович… Он же мне сам этого зайца вчера принёс.

— А расписку в получении ты с него взял?

Я вытаращился на экран. Директор аж руками всплеснул от возмущения.

— Ну ты скажи! Ты опять про чёртову расписку позабыл?

— Да я же… в первый раз с таким сталкиваюсь! Он же явно чокнутый какой-то!

— Чокнутый, не чокнутый, а без расписки он теперь что угодно докажет! Постой-постой. А камеры, камеры писали вчера?

Я повесил голову. Иван Максимович поджал губы, раздул ноздри и стал похож на стервятника, кружащего в пустынных небесах. Даже лысина его блеснула как-то воинственно.

— Ты там совсем распустился, смотрю. Должностные инструкции не выполняешь, сплошь халатность и безалаберность. Может, мне не мучиться, а сразу уволить тебя без права восстановления в должности?

— Хотите ругаться — ругайтесь. Но вы серьёзно думаете, что у нас работа ведётся по всем правилам? А где тогда помощник, которого вы мне четыре месяца назад обещали? Или оборудование, а то его уже года два как пора заменить?

— Ладно, — поднял руки Иван Максимович. — Убедительно. Звони давай своему Салеху. Водишь дружбу с металлургами — пользуйся.

Я доложил, что всесильный Салех уже занимается моей ситуацией, и директор отключился, не упустив случая побурчать напоследок. Через минуту поименованный металлург возник в комнате — почти во плоти.

— Вот адрес фермы Вакифа Халида, — хмуро сказал он. — Имя знакомое?

— Да что за…

— Ну, значит, всё правильно. Собирайся, я к тебе транспорт выслал. Едем проверять, что за фрукт такой. Вчера вечером его колымага около твоего дома тёрлась. Ищейка засекла топливный след: у него из труб натекло. Видимо, там совсем развалюха. Собирайся-собирайся, глаза по дороге таращить будешь.

***

Оказалось, что Вакиф ездит на колымаге, а живёт в халупе. Дом из шлакоблока с неокрашенными стенами выглядел унылым и заброшенным, и даже худющая кошка, заляпанная пятнами серо-рыжей шерсти, не могла придать расшатанному крыльцу хотя бы видимости уюта.

Решительно поднявшись по ступенькам, Салех шуганул кошку и постучал в фанерную дверь.

Вакиф открыл сразу, как будто поджидал этого стука, стоя в прихожей.

— Заходите, — пригласил он, едва взглянув на Салеха.

— Мы по поводу вашего заявления… — начал я, переступая порог.

Вакиф мотнул головой и повёл рукой в глубину дома. Мы направились вслед за ним — мимо коробок, громоздящихся у стен, стульев, составленных друг на друга, прямо по пыли и запущенности нелюбимого жилья. Вакиф лавировал среди предметов с привычной лёгкостью.

В комнате, бывшей некогда гостиной, он остановился. Мы тоже, причём Салех наткнулся на меня и спросил с удивлением:

— Ты чего?

Ответ на этот вопрос потребовал бы от меня длительных объяснений, поэтому я не стал вдаваться в подробности, а просто представил Салеху своего сына, сидящего на сером от грязи диване в центре комнаты:

— Это Игорь. Мы его в честь дедушки назвали.

Салех вежливо кивнул.

— Ты что тут делаешь? — спросил я, помня и одновременно не помня о присутствии Вакифа.

Игорь потянулся и по-барски закинул ногу на ногу.

— Да поговорить хотел. Вот так, с глазу на глаз.

— Говори. Все свои вроде бы, — предложил я, покосившись на Вакифа. Тот издал неопределённое хмыканье и вышел за дверь. Чуть погодя до нас донеслось звяканье посуды.

— Ага.

Салех беспокойно топтался на месте.

— Да вы оставайтесь, — махнул ему Игорь. — Вы же отца, можно сказать, спасли. Я когда Вакифу платил, совсем про вас не подумал. Что у вас такие ресурсы и возможности. Куда мне с этим тягаться.

Он говорил нервно и злобно, при этом очень стараясь казаться спокойным. Я смотрел на него во все глаза: линии лица были чистыми и твёрдыми, только пухловатый подбородок выдавал вчерашнего мальчишку. Но уголки губ, опущенные книзу, и нахмуренные брови делали его ещё старше, словно он столкнулся с трудной загадкой и долгое время пытался найти решение. Я осторожно спросил:

— Ты вообще как? Я не мог дозвониться…

Игорь сжал челюсти и сцепил руки, обхватив ими колено.

— Ну ты же работал, — сказал он. — Я всё понимаю.

— Как там…мама?

— Мама умерла.

— Что?

— Мама, — повторил Игорь, поднимая на меня глаза, — угасла.

На комнату опустилось долгое молчание. Я почему-то ждал, что Игорь разрыдается. Я подошёл бы, обнял его и сразу понял, что теперь делать. А он смотрел на меня и молчал. Потом заговорил сухим, острым от ярости голосом:

— С ней всё было в порядке. Всё было в порядке, пока ты не начал названивать. Скажи, чего ты хотел? Счастливую семью, что ли? Она легла в кровать и лежала, целыми днями лежала, смотрела в потолок, даже моргать забывала иногда. Забывала, как это делается, что ли. Я думал, это всё из головы, из старинных книжек: умереть от горя и всякое такое. Оказывается, это правда. Оказывается, можно вот так лежать, ничего не есть, переходить из сна в явь, а потом однажды не проснуться.

— Но ведь…

Он дёрнулся.

— Почему я не подключил её к аппаратам? А ты бы — стал? Со всей твоей болтовнёй о свободной воле, утраченной душе и всем таким? Ты же нас и отравил! Ты без конца, без конца рассуждал о памяти, о прошлом, об угасании, и я всё думал, какой же ты умный! Какой великолепный. Как ты во всём прав. Конечно, ты когда-нибудь приедешь к нам, как только у тебя будет поменьше работы, а все эти твои разговоры… ты же делишься с нами самым важным. А мама умирала, всё это время, пока ты…

Он задохнулся, но почти сразу же продолжил:

— И я понял: если отнять у тебя — мне станет легче. Ты бы знал, сколько сил ушло на то, чтобы состряпать историю про пришельцев. Понравилась? Надеюсь, тебя сильно корёжило, когда ты думал об этом психе пропавшем!

— Почему же ты не сказал? — с трудом проговорил я.

Лицо Игоря перекосилось.

— Потому что тебе плевать. Тебе всегда было плевать. Ты хоть помнишь, что это за заяц? Почему у него одно ухо?

***

« Раз, два, три, четыре, пять.

Вышел зайчик погулять.

Самое страшное: я вспомнил, Мосана. Я вспомнил, как он болел, и я подарил ему отцовскую безделушку — Господи, да у отца было столько всяческого барахла! — а пальчики не удержали скользкую вещицу, и та полетела на пол. Он так ревел, так безутешно ревел, твердил, что больше не будет, просил починить зайчика, а у меня не нашлось под рукой клеящей пасты, и я веселил Игоря стишками и считалками. Жалко: ведь заяц был бы как новенький, ни следа, ни трещинки. Игорь так и уснул, сжимая его в правой ручонке. Я потом уже высвободил фигурку, поставил на полку — мало ли, раздавит во сне.

Как я мог об этом забыть?

Как нам удаётся забывать самое главное?

Уже после, когда Салех увёз Игоря, Вакиф принёс мне чашку дрянного синтокофе и присел рядом. Он коротко рассказал, что зарабатывал когда-то на жизнь подделкой дипломов, и один давний клиент посоветовал Игорю обратиться к нему. Вакиф сперва отнекивался, но Игорь предложил так много, что… На этом месте Вакиф очертил в воздухе круг, замыкая комнату в тиски беспросветной бедности.

Я не могу его осудить, у меня нет и не было такого права.

Салех сказал, что определит Игоря в клинику, где работают лучшие специалисты по угасанию: там есть программы для родственников. При этом он как-то упорно не смотрел на меня. Ждал, вероятно, не захочу ли я отправиться вместе с Игорем.

Я так и не дал ответа.

Я смотрю на одноухого зайца, милая, и думаю о прошлом. Годы и столетия, канувшие в черноту космоса. Может ли быть, Мосана, что мы отдали на откуп забвению вовсе не прошлое, а будущее? Может ли быть, что угасающие отправляются на поиск легендарной реки, и в их неподвижных зрачках — если хорошенько приглядеться — отражается другой берег, а на нём и камни, и цветы, и бабочки, и ничего не потеряно, и каждый остался в живых? Найду ли я там отца и маму? Возможно, я даже смогу наконец-то поговорить с тобой по-настоящему.

Или нет. Или мне нужно набраться смелости и отправиться вслед за Игорем, чтобы держать его за руку и звать домой: как иначе он пройдёт мимо чудовища, рвущегося из-за тонких экранов памяти? Призывать тень, в которую обращается мой сын, и не страшиться, и неустанно передавать сообщение — от человека к человеку, от человечества к человечеству.

Принесли его домой,

Оказался он живой».