Уродинка

***

Как и положено настоящей ведьме, у Агаты был кот по прозвищу Обормот. Метла, котлы, ступа. Рыжие вьющиеся волосы. Длинные в саже пальцы. Зеленые до изумрудного глаза. И, конечно же, бородавка. Прямо на кончике крючковатого носа. И если пальцы порой удавалось слегка оттереть, а непослушные волосы заплести в длинную косу, то с бородавкой не справлялось ровным счетом ничего (это же касалось и кота).

Агате было всего семнадцать. По ведьминым меркам проклюнулась буквально вчера – из яйца Василиска под нежное кваканье жаб-повитух в сочном мху у кромки раскидистой топи. Редкая ведьма появлялась из чрева змия, разбивая кулачком горячую сине-серую скорлупу. Но если уж такое происходило, то была ведьма поистине злой, и взгляд ее, подобно глазам Василиска, нес хвори на целые города.

Только вот единственное, на что Агата каждый день смотрела со злобой, была бородавка. А той хоть бы хны. Ни заговоры, ни отвары, ни лазерная медицина – ничто не брало чертову – фамильную черту. Так с гордостью говорили родственницы (у самих-то были едва заметные, чуть темнее бледной кожи, родинки. Почти веснушки). Ведьмино клеймо – в ответ цедила сквозь зубы Агата, ненавидя бородавку всем своим темным сердцем. Даже дала ей прозвище. Уродинка.

Уродинку Агата приветствовала по утрам, глядя в зеркало – да чтоб ты сквозь землю провалилась, корчила рожи и мазала соком чертополоха. Щипало до слез, Агата терпела и подливала еще. Нос краснел, отчего сидящая на кончике бородавка казалась больше. Агата злилась, но попытки избавиться от Уродинки не прекращала: с усердием изучала ведьмино ремесло, знала поименно каждого демона и черта, превосходно летала на метле (флипы, грэбы, слайды и, разумеется, 900), а еще уходила в самые дремучие леса искать редкие травы, собирать в склянки полночный туман и плести фенечки из грибниц мухоморов. Бывало, Агата в лесу встречалась с нежитью.

Та благоговейно склонялась перед Змиевой ведьмой и льнула к ее тонким щиколоткам. Правда, Обормот тут же щетинился, воинственно выпячивая усы и когти. Ревнивый оказался кот – ни на минуту не оставлял хозяйку одну и сомнительных личностей к ней не подпускал, готовый защитить от всего, кроме разве что… самой Агаты.

В тот злополучный день (хотя почти до закатных лучей он притворялся вполне себе сносным, приятным деньком) Агата и Обормот брели по лесу среди высоких елей, вслушиваясь в его тихую песню, и никакой нежити не встречали. За спиной журчал тонкий прозрачный ручей. Под ногами шептал податливый сфагнум. Лаская паучьи сети, в ветвях плутал ветер. В кронах стучал клювом дятел, желая показать солнечный свет малышам-жучкам и таракашкам. Агата дышала глубоко, будто хотела вдохнуть и воздух, и наполняющие его звуки.

Обормот бродил в зарослях черники и успел изрядно запачкать белые усы.

— Ты только глянь! — Агата охнула и побежала к цветущей поляне, схватив Обормота под черные упитанные бока.

Белые ветреницы нахохлись. Колокольчики звенели, распушив фиолетовые юбочки. В клевере жужжали трудолюбивые шмели. Агата оставила кеды у края поляны и прокралась на цыпочках к самому центру, стараясь не растревожить молодые бутоны.

— Я нам сейчас такие венки сплету, Бормотик, закачаешься!

Одобрительно мявкнув, Обормот нехотя слез с хозяйских рук, разморенный цветочным ароматом. От запахов кружилась голова, наэлектризовывалась шерсть, а в горле пробуждалась урчалка. Вежливо поприветствовав шмелей и спросив о том, как идут дела по медодобыче (пару дней назад мыши-полевки разнесли слушок, что акции упали на несколько пунктов), Обормот притоптал лапами Агатину юбку и лег рядышком под тень широкополой шляпы.

Агата бережно касалась цветов и шептала им благодарности на древнем друидском диалекте: она знала, что растения все слышат и понимают, а потому с радостью отзываются на проявленное к ним внимание, щедрее делясь пыльцой и нектаром. Особенно Агату радовало то, что сегодня ей удалось хорошенько отмыть руки (живая вода творит чудеса!). Из-под белых лепестков торчали почти такие же белые пальцы с аккуратными черными ногтями.

Первый венок Агата сделала для Обормота. Кот с мурлыканьем принял благоухающий дар и в благодарность потерся о хозяйский бок. Агата хихикнула и принялась за свой, вплетая цветы в том же порядке, как в прошлый раз. Хотелось сделать парные с Бормотиком венки и щелкнуть себя на память. В оставленном подле кед рюкзаке как раз лежал полароид для таких вот случаев. Для тех редких дней, когда солнце нежно гладило кожу, лес тихо пел, а Уродинка почти не докучала своим существованием. Обычно Агата избегала фотографироваться, но сегодня можно было сделать исключение.

— Эй! Ты чего здесь делаешь? — Агата вздрогнула и оглянулась.

Обормот лениво поднял ухо, вслушиваясь. Опознав в звучащих голосах лесных фей, он недовольно повел усами и лег на другой бок. Лесные феи не представляли для кота ни малейшего интереса: искрящиеся на солнце полупрозрачные крылья, странные прически, больше напоминающие осиные улья (не то что роскошные кудри Агаты – с ними так весело играть, а главное, как в них легко запутаться!), незатейливая магия, приторная – аж зубы сводит. Ме!

— Это наша поляна, — возмутилась одна из фей, кажется, главная задавала в их небольшой компашке, — и мы не рады, когда ее путают с болотом, — она лучезарно улыбнулась и постучала себя указательным пальцем по кончику носа. Туда же, где росла Уродинка.

Подружки-феи одобрительно захихикали, пряча улыбки в ладони, и повторили жест с пальцем. Обормот, ощутив идущий от Агаты холод, шумно сглотнул и медленно попятился. Мысленно он сделал пометку все-таки внести лесных фей в список безусловных угроз. Особо токсичны, не особо опасны.

Когти, как напружиненные, показались из пушистых лап. Хвост встал трубой. Обормот одним прыжком преодолел расстояние от Агаты до ее кед. Лакомиться феями смысла не было (хотя крылья поотрывать им, признаться, хотелось). А вот помочь хозяйке – не только смысл, но, несомненно, долг, желание и в некотором роде потребность души.

Агата сжала кулаки и тут же разжала, с тревогой глядя на ладони. Поправив смятые лепестки, она аккуратно отложила недоплетенный венок и медленно встала. Брови сгрудились над переносицей. Будто вторя им, на небо набежали темные грозовые тучи. Губы, едва розовые, превратились в тонкую нить. Рыжие пряди сбились у глаз. Агата дернула головой и с прищуром взглянула на смеющихся фей. Миниатюрные, красивые, они сияли в пробивающихся сквозь тучи лучах и парили над поляной, рассеивая крылышками волшебную пыльцу.

— Еще раз скажи! — Слова вылетели из Агаты, тяжелые, как камни, под оглушительный раскат грома.

Обормот мысленно присвистнул, с восхищением глядя на хозяйку. Он быстро перебирал пушистыми лапами в поисках единственного, что могло бы спасти ситуацию. И пусть у кота было в распоряжении девять жизней, чтобы узнать, какая песня станет идеальным саундтреком для апокалипсиса (сейчас он разрывался между «Eye of the tiger» и «Highway to hell»), проверять он не стал. Во-первых, потому что сам-себе-на-уме хвост включил «Roots bloody roots», а во-вторых, потому что Агата была ему куда дороже родовых обязательств, предназначений и прочих пережитков прошлого. Вот же они, наконец! Мяу!

— Я сказала, — фея пригладила золотистый локон, будто не замечая, как и ее подружки-подпевалы, что лес потемнел, а к поляне сбегаются жабы и волки, — ведьме место на болоте. — Она хихикнула звонче прежнего.

— В таком случае, — Агата говорила медленно, по-змеиному растягивая гласные и шипящие, — я покажу вам ваше.

Зрачки, теперь не Агатины, а Змиевой ведьмы, сжались в тонкие щели. Пальцы покрылись темной сажей. В ладонях заискрил яркий, зеленоватый свет.

— О-о! — вырвалось из Обормота. Собрав в задние лапы всю свою кошачью ловкость, силу и пружинистость, он прыгнул назад к центру поляны. Высчитать траекторию взгляда Василиска труда не составляло. Самым сложным было другое – самому не попасть под перекрестный огонь и успеть. Успеть во что бы то ни стало.

Обормоту казалось, что он летит целую вечность в ледяном и вязком, как кисель из поганок, воздухе. Где-то на задворках сознания раскатисто кричал Деррик Грин, вокалист группы Sepultura (позже нужно будет провести воспитательную беседу с хвостом). Елейные рожицы фей исказил ужас, а Агата практически стала той, кем больше всего боялась стать.

Шлеп!

Мягко приземлившись на все четыре лапы, Обормот крепко зажмурился и прижал к голове уши. Получилось или нет? Узнать было страшно, но нужно. Не о феях он, конечно, беспокоился. Ой, не о них. Тишина вокруг пугала больше, чем рокот расползающейся по швам земли. К последнему Обормота, по крайней мере, готовили. Он как-никак ведьмин кот. Закончил Высшую Школу Фамильяров с красным дипломом. Правда, учиться смотреть в глаза страху пришлось самому. Была не была!

Обормот с опаской открыл сначала левый, потом правый глаз, и через мгновенье распахнул оба, да так широко, что голова пошла кругом. Вместо холеных причесок на головах фей громоздились тяжелые серые улья с жужжащими осами. Феи плакали, пытаясь друг друга расколдовать. Однако их примитивная магия не могла справиться с колдовством Змиевой ведьмы.

Агата стояла удивленная и растерянная в солнцезащитных очках. Сработало! Мур! Магия Василиска лишь едва чиркнула по невоспитанным феям. Остальной удар приняли на себя очки. Над ними Агата с Обормотом трудились несколько месяцев. Обормот, как сейчас, помнил тот день, когда счастливая Агата пришла с лекций по алхимии и загадочно прошептала – подобное притягивает подобное, смекаешь? Обормот не смекнул, но виду не подал, а через пару минут они уже летели на топь в поисках скорлупы, из которой Агата появилась на свет.

Ее-то они и смешали с песком, придали огню и окропили живой и мертвой водой. Для таких вот случаев. Хотя оба втайне надеялись, что очки не понадобятся. Агата, уверенная, что сможет обуздать свою силу. Обормот, уверенный, что хозяйка силу все-таки примет. Но, увы, очки понадобились. А еще понадобились уроки акробатики и пространственной геометрии. Правда, только Обормоту – чтобы суметь надеть на Агату очки. В полете пришлось делать двойное сальто, иначе зеленый Змиев луч опалил бы непослушный хвост. Обормот не имел права на ошибку и, благо, учился у лучших: Том Круз, Джеки Чан, Брюс Ли…

Грозовые тучи пролились дождем. Агата подставила дождю ладони, надеясь хоть немного смыть с рук сажу. Сердце гулко стучало в груди. От злобы и от страха. От страха, конечно, больше: Агата боялась поднять глаза и посмотреть на масштаб разрушений. А когда наконец решилась, тут же бросилась к феям, сыпя извинениями. Феи отбивались от назойливых ос и с визгами кинулись врассыпную, завидев бегущую к ним Змиеву ведьму.

— Дайте расколдую, — как могла, ласково сказала Агата, но слова шипели, а из-под очков мерцали горящие темной магией глаза.

— С такой прической на свидание только упырь позовет! — Лепетала фея, пятясь.

— И то не факт, — вторили подруги. Если они и хотели ее поддержать, то получалось неважно. Фея заплакала так сильно, что из глаз хлынули две прозрачные струи слез. Буквально.

Агата жалобно взглянула на Обормота. Тот, забыв обо всем на свете, подначивал шмелей вступить в сговор с осами и задать феям жару, яростно жестикулировал и тыкал в них лапами. Агата подошла к рюкзаку и достала оттуда носовые платки (разумеется, черные и кружевные; мастерство вязания она осваивала под чутким руководством Арахны) и лак для волос.

— Вот, возьмите, пожалуйста, — Агата положила вещи перед феями и тут же отошла, чтобы не пугать причитающую процессию еще больше. — Лак отличный! Даже с моими кудрями справляется. Бормотик, уходим!

Мимо фей Обормот шел медленно. Поравнявшись с ними, кот деловито поправил венок и недовольно мявкнул. Многое хотелось высказать забиякам: и про манеры, и про их отсутствие, и про – мылом бы вам всем ротик помыть. Но не стал. Воспитанный все-таки был кот (и немного расстроенный: лишь парочка шмелей присоединилась к осам, остальных куда больше интересовали нектар и игры на бирже).

— Это она! Она! — доносились отовсюду восторженные голоса. К поляне ползли гадюки, прыгали жабы, летели пауки и стервятники.

— Мож-ж-ж-жно Ваш-ш-ш-ш автограф-ф-ф, Госпож-ж-жа Претемнейш-ш-ш-шая Ведьма? — спросил крохотный ужик со светлым пятном в форме сердца на голове. Он ласково оплел Агатину щиколотку и преданно смотрел наверх, ожидая вердикта Змиевой ведьмы.

Обормот тяжело вздохнул, едва сдерживаясь, чтобы не покрутить когтем у виска. Агата взвыла, и сердце преданного кота сжалось: слишком много в этом звуке было тоски.

— Оставьте меня в покое! — крикнула Агата и взмыла вверх, укутанная зеленым ореолом. Переполненная силой, она теперь не нуждалась в метле.

Пресмыкающиеся и хищники, напротив, Обормотской досады не разделяли, а потому с восхищением охали и аплодировали (по крайней мере те, у кого были лапы; змеи радостно загремели хвостами).

— Мяу? — с досадой прошептал Обормот, глядя в хмурое небо на исчезающую хозяйку. Оставаться в одиночестве он не боялся, но то, что хозяйка о нем забыла, слегка укололо достоинство.

Через мгновение Агата вернулась, схватила Обормота и злобно зыркнула из-под очков на собравшихся зевак, лишь вызвав среди них новую волну восторга.

— Браво! Омерзительно! Ужасающе! Великолепно! — шипела и рычала поляна, заглушая всхлипы фей с навсегда испорченными прическами.

***

Мама! Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно (потому что я буду на прожорливой топи, где вылупилась из яйца Василиска). Я стала Змиевой ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня…

— Какая пошлость! — смяв бумагу, простонала Агата и кинула в ведро к горке остальных, — плагиатить Булгакова? Позор на мою кудрявую голову!

Обормот навострил уши, не отрываясь от банных процедур. После леса шерсть пахла хвоей и грибами. К побегу из дома он был полностью готов: очки-авиаторы, под завязку забитый самым необходимым рюкзачок, связанный Агатой шарф (чтобы эффектно развевался при полете) и хромированная зубочистка (чтобы не менее эффектно, чем шарф, блестела в солнечных лучах). Хотя затею совершенно не поддерживал. Во-первых, на болоте сыро, а это плохо влияет на шерстку, во-вторых, ни центрального отопления, ни санузла, ни стиральной машины. Фыр!

— Как лучше написать, что я ухожу? Или вообще ничего не писать? Нет, надо все-таки. Волноваться же будет.

Агата с тоской оглядела комнату, напоминавшую жертву стихийного бедствия: вывернутые ящики и полки, разбросанные по полу осколки, сорванные со стен плакаты. Пострадали даже любимые «Зачарованные» – бывают же на свете добрые ведьмы!

Искусав перо черного петуха почти до основания, Агата сделала глубокий вдох и вновь принялась за записку. Правда, слова не шли. На бумагу из-под солнцезащитных очков капали зеленоватые слезы. Бессильные и злые. Перо становится тяжелым, как родовое проклятье, когда чернила берутся из самого сердца. Когда стыдно. Когда грустно. Когда хочется убежать от себя. Когда кажется, что выхода нет.

Когда Уродинка подросла на пару миллиметров.

— Обормот, ну это уже ни в какие ворота! — Агата говорила сурово и грозила пальцем, но лицо ее все-таки просветлело. Даже очки не могли это скрыть.

— Мяу? — кот смотрел на Агату с выражением искреннего непонимания и по-детски невинно. А еще старался как можно незаметнее отодвинуться от патефона, из которого лилась «Why does my heart feel so bad?».

— Включи что-нибудь повеселее – прибраться нужно, а потом свинтить, пока мама с шабаша не вернулась.

Обормот отсалютовал и побежал к стойке с грампластинками. В две руки, четыре лапы и одну метлу справились быстро и полетели. Прямо в открытое окно, оставив после себя идеальную чистоту и наспех написанную записку. Ведь если труд сделал из обезьяны человека, то уборка уж наверняка сделает то же самое. Даже со Змиевой ведьмой. Именно поэтому Агата не стала рубить с плеча, решив подготовить маму к своему выбору пути отшельничества постепенно: улетела на топь, когда вернусь, не знаю (магический шар тоже – я спросила). Ужин на плите. Целую!

Внизу расстилался вечерний город. Рядом в ступе, подставив морду встречному ветру, сидел Обормот. Агата смотрела на темнеющий в закатных лучах силуэт леса. Где-то там, впереди, будет их новый с Обормотом дом. Тихое место, где не придется прятать взгляд за солнцезащитными очками, боясь причинить вред. Где никто не увидит Уродинку. Где не будет никаких забот, кроме разве что…

— А где инструкция к палатке на курьих ножках? — Агата перерыла все кругом и теперь искала заветную папку в ступе, успев нырнуть в нее почти целиком. Из ступы торчали только черные кеды.

Обормот хитро мявкнул, выудил из чехла накрепко упакованное яйцо, снял защитную пленку и, обвив хвостом, улегся сверху. Основы высиживания палаток и избушек на курьих ножках он изучал еще на первом курсе. А потому знал: всякая палатка, созданная по образу и подобию любой уважающей себя птицы, требует к себе внимания, заботы и тепла – особенно тепла – на стадии яйца. Сколько нужно будет греть палатку Обормот не знал. Многое зависело от субъективных характеристик: влажности воздуха, цикла луны, темперамента палатки-несушки.

Совсем скоро что-то под мягкой шерстью застучало и задергалось. Обормот приподнял хвост и отпрыгнул, взглянув на палатку. Приблизительно полметра в холке (и как только уместилась в яйце не больше утиного?), она некрепко стояла на ногах, стряхивая с себя скорлупу.

— Мяу! — поприветствовал палатку Обормот.

Палатка склонилась в неуклюжем, но вежливом реверансе.

— Я нашла инструкцию! — из ступы высунулась рука, радостно размахивающая толстой стопкой бумаг. — Ой!

Агата поправила съехавшие очки и посмотрела на кота. Он о чем-то увлеченно беседовал с палаткой на курьих ножках. Предлагал ей ягоды и травы, налил в плошку воды. Палатка была маленькая, и Агата со вздохом подумала о том, что спать в мягком мху под бескрайним звездным небом, в сущности, не так уж и плохо. Под боком будет мягкий теплый кот. Под головой – рюкзак. Сверившись с инструкцией, Агата подошла к палатке и протянула руку.

— Добро пожаловать на топь, Франческа! Меня зовут Агата, а это мой кот и преданный друг, Обормот.

Палатка слушала Агату, склонив голову, и протянула в ответ изящную куриную лапу. Так и познакомились. И вскоре разложились на ночлег, хотя до зари никто не сомкнул глаз. Делились планами и загадывали желания, глядя на падающие звезды. А днем, зевая и клюя носом, собирали ягоды, коренья и хворост. Варили компот и грибной суп. Ели его с трудом, сильно морщась – Агата забыла соль и специи дома. Но ели стойко. Первые три ложки. Обормот съел даже четыре. Потом отправились в супермаркет, а еще заказали пиццу. Правда, Агата грозилась, что это первый и последний раз, что теперь они будут сидеть на строгой диете. Во имя добра, разумеется. Обормот и Франческа бодро кивали в знак согласия и торжественно клялись соблюдать суровый болотный рацион, жить в строгости и мыться в холодной воде. Дело в том, что Обормот накануне научил Франческу скрещивать пальцы, чтобы не сдерживать обещаний.

Еще он учил Франческу летать, охотиться на мышей, прыгать с кочки на кочку и танцевать нижний брейк.

— Дорогая Франческа, — увещевал Обормот на своем – на котовьем – потерявшую равновесие палатку, — никогда не знаешь, какие навыки рано или поздно спасут тебе жизнь… C’est la vie, как говорится. Понимаешь? You never know.

Понимала ли Обормота Франческа? Да кто ж ее знает? Зато тренировалась с полной самоотдачей. То же касалось и Агаты. Изо дня в день она старалась контролировать свой взгляд. Но стоило Обормоту показать фотографии феечек, как глаза Агаты вспыхивали зеленым, мгновенно испепеляя снимки. Обормот вздыхал и делал пометки в планшете, сверялся с секундомером. Раз в неделю измерял Агатину бородавку. Та, увы, подрастала.

За время тренировок Обормот обзавелся кепкой, свистком, а усы его стали густыми и темными, прямо как у настоящих тренеров. Попробовав однажды снять с хозяйки очки (шаолиньский метод шоковой терапии), Обормот наткнулся на встречную стену непонимания, а заодно лишился успевших полюбиться усов. Теперь на их месте росли куцые зеленые пучки.

Агата отпрянула и в страхе оглянулась, хотя на километры вокруг не было ни одной живой души. Сосны, и те побросали хвою, и стояли низкие, горбатые, серо-черные. Тогда-то друзья и решили обнести топь частоколом. На всякий случай. В восточной, самой сухой, части болота разбили сад. Темно-красные, почти черные розы вскоре показались между шипов. Из таких, увы, венки не сплетешь.

Обормот тащил из леса рога, черепа и косточки, создавая с частоколом единый мрачный ансамбль – «Не влезай! Убьет!». Никто и не влезал. И мелкая букашка, и безучастный ко всему сохатый, и тяжелый медведь – все знали, что топь опасна, а потому обходили ее стороной. Следы лап и копыт исчезали задолго до невидимой линии, где мох становился влажным. Пока однажды над топью не прогремел звонок.

Динь-дон! Динь-дон!

— Ты зачем колокольчик повесил? — Агата испытующе взглянула на Обормота.

Тот, будто ни при чем, повел хвостом и прыгнул из палатки к воротам. Агата тут же выскочила вслед за ним. Не отставала и ставшая вполне себе крупным, упитанным шатром Франческа.

Сквозь деревянные колья шел ослепительный свет. Запах сырости уступил цветочному аромату. Настоящая волшебница! – с ужасом и восхищением подумала Агата. Франческа замерла на полпути. Она оказалась очень стеснительной, а потому настороженно следила за происходящим издалека. Обормот тоже восторгов не разделял. Он-то надеялся, что это Агатина мама. Приехала вызволять из добровольного заточения свою единственную дочь.

Однако на деле Эльвира (она же повелительница тьмы, она же горячо любящая мать) оказалась ведьмой, глубоко уважающей чужие границы. По крайней мере так думала Агата, регулярно получавшая от матери письма с последними новостями, рецептами блюд, что можно приготовить на болотной воде, и отварами для снятия зуда после комариных укусов.

На деле же Эльвира, как и полагается ведьме и повелительнице тьмы, не предпринимала ничего с единственным расчетом. Она была уверена, что дочь не выдержит суровых болотных условий, в слезах вернется домой и наконец примет свое наследие с гордостью и достоинством. Стоит ли говорить, что Эльвира в отличие от Обормота прогуливала математику, а потому в расчетах ошиблась? И это несмотря на то, что именно нечисть изобрела арифметику и стереометрию!

— Здравствуйте! Вы, наверно, заблудились? Вам помочь? — Агата тараторила, едва сдерживая дрожь в голосе, и маниакально поправляла очки. В нескольких сантиметрах от нее, пачкая подол шелковой мантии в болотной воде, стояла волшебница. Нет-нет! Волшебница Изабелла. Целительница, хранительница весны и защитница слабых и обездоленных. В общем, предел Агатиных мечтаний и стремлений, олицетворение доброты, чистоты и света. Та, чьи помыслы прозрачны, как родниковая вода, а действия прекрасны, как бутоны в утренней росе, так, что никогда…

— Мне бы приворотик.

Опешивший Обормот рухнул прямо на самое мягкое, растеряв всю грацию и ловкость. Вслед за ним на болотную кочку упала Франческа (сейчас она находилась на том нежном этапе взросления, когда повторяла в точности все, что делал ее кот-наседка). Агата не рухнула, а вот очки поползли вниз, к кончику носа, где росла Уродинка.

— Как приворот? Вы же волшебница!

В словах Агаты не было ни капли упрека, только ужас и шок. Где-то в глубине головы под пышными рыжими волосами роились мысли и раздирающие друг друга противоречия. Да-да, розовые очки всегда бьются стеклами внутрь. Куда им тягаться с крепкими солнцезащитными?

Изабелла тяжело вздохнула и, взмахнув волшебной палочкой, распахнула ворота. Колокольчик недовольно заголосил, за что немедленно получил смертельную дозу доброй магии, превратившись в бабочку. «Не влезай! Убьет!» – жалобно булькнула табличка, уходя на дно болота.

— Лети давай, — волшебница махнула рукой на бабочку и зашла на топь, оглядывая пространство критическим взглядом.

Околдованный частокол пошел буйным цветом. Под ногами стелилась дорожка из битого желтого кирпича. Сидящая на кочке Франческа распрямилась, защелкала, застучала и – вжух! – стала деревянной беседкой с мягкими подушками и небольшим круглым столиком, где уже остывал разлитый травяной чай и какао с маршмеллоу. Серо-зеленая гладь болота посинела и покрылась розоватыми кувшинками.

— Так-то лучше. Давай, Рыжик, не вредничай. Я щедро заплачу. — Незваная гостья задержала взгляд на Уродинке чуть дольше, чем требовалось, и подмигнула.

Агата вспыхнула. На этот раз не от злости, а от стыда. Не хотелось верить, что собственные идеалы разрушились прямо на глазах. Да и как Изабелла посмела? Указывает на внешние недостатки других, когда сама-то сама – одна сплошная бородавка. Внутри Агаты закипала, как зелье в котле, Змиева сила.

— Франческу расколдуйте! — строго сказала она и тут же добавила намного тише, едва сдерживая гнев, — пожалуйста.

Тем временем Обормот уже успел подложить под основание Франчески мяту, валериану и чеснок, надеясь рассеять чары (еще бы это хоть немного помогало!), бегал кругами, ласково терся о доски и мяукал, чтобы та не боялась.

— Утром – приворот, вечером – Франческа. Уговор? — Изабелла машинально поправила медальон, ласково погладив его большим пальцем. Несомненно, ручная работа. Искусно сделанные вензельки, кустящиеся вокруг букв «И» и «Э».

Неужели «Э» бросил «И»? или чего хуже: не отвечает взаимностью… – удивилась Агата и тут же перешла в наступление, надеясь урезонить Изабеллу объяснениями.

— Но, послушайте, приворот – это очень…

— Опасно? — Смеясь, перебила волшебница. — Отнимет две трети моих лет? Ведьмина магия работает по древним законам равновесия и берет непомерную плату за услугу? Мой возлюбленный никогда не полюбит меня по-настоящему, а сердце его сморщится и потемнеет, как изюм? Если это твои аргументы, то придумай что-нибудь получше, ведь у меня тоже есть аргумент, — Изабелла опустила руку в складку шелковой мантии и достала оттуда Молот Ведьм.

Агата охнула, но с места не сдвинулась. Вместо нее за двоих (а если представить, что Франческа в облике беседки тоже может испугаться, – за троих) испугался Обормот. Он шумно сглотнул и, как загипнотизированный, смотрел на отливающий серебром боек Молота. По деревянной рукоятке бежали руны. И, уж конечно, они не обещали ни одной ведьме ничегошеньки хорошего. Поговаривали, что в молоте заточена ведьма-прародительница Лилит. Правда это или ложь, узнать можно было лишь одним способом. И по Обормотским расчетам цена получалась непомерная.

— Ну так что? — Изабелла подняла бровь, постукивая Молотом по ладони. — Пойдем в беседку и быстренько все решим? Или так и будешь испепелять меня своим Змиевым взглядом, Рыжик? Не забывай и еще один древний закон: добро всегда побеждает зло. Всегда.

— Не беседка, а Франческа, — прошипела Агата, наливаясь зеленым сиянием.

«Беседка» стала последней каплей. За месяцы, что Агата провела на топи, она успела здорово прикипеть к Франческе, сумевшей стать не просто палаткой, а местом, где всегда тепло и сухо. Где не страшен ни дождь, ни ветер, ни зной. Где тебя ждут. Настоящим домом.

Воздух задрожал. По болотной глади побежала мелкая рябь.

— Приворот, значит, хотите? — Агата сорвала очки и сложила ладони вместе, защелкав суставами, — Будет Вам приворот!

Из почерневших пальцев вырвался свет и пронзил сердце волшебницы. Изабелла не успела даже испугаться. Она рухнула навзничь, выронив Молот Ведьм. Медальон слетел с шеи и раскрылся, подставляя черно-белые фотографии солнечным лучам. На маленьких снимках угадывался симпатичный мужчина. И судя по гордому профилю, мужчина благородных кровей. (Ой ли? Довел волшебницу до шантажа!)

Обормот в ужасе изгрыз свисток и причитал под тенью беседки, не желая верить, что все тренировки оказались напрасными, а тихая жизнь на топи прервалась так внезапно. Он не хотел знать, что теперь будет, хотя знал прекрасно. Специально ведь выбрал темой дипломной работы «Хтонические предпосылки конца света и максимизация негативных последствий чумы». И роль фамильяра Змиевой ведьмы самая неблагодарная – придется ловить крыс. Для того только, чтобы подсаживать на них отравленных блох. Никаких больше сплетен и игр на бирже…

Агата обернулась и подмигнула Обормоту. Тот выдавил дежурную улыбку и неуверенно помахал преобразившейся хозяйке. Рыжие волосы змеились, будто живые. В зрачках-щелочках бегали озорные искры. Грозовые тучи закручивались воронкой над топью.

— Что ты сделала? — Изабелла сложила руки на груди, будто прислушиваясь к сердцу.

— Приворот. Как Вы и просили.

Агата пожала плечами и подобрала Молот. Он щипал ладони и давался в руки неохотно. Ничего – улыбалась Змиева ведьма, оглядывая покосившийся частокол – в хозяйстве все пригодится.

— Но я не…

— Не назвали имя суженного и не дали мне его волосы? Не чувствуете слабости, боли и того, что древний закон забрал две трети Ваших лет? Зато ощущаете доселе незнакомые трепет и тепло в сердце по отношению к самой себе? — Агата говорила, передразнивая Изабеллу, капельку язвительно, но совершенно беззлобно.

Не веря своим глазам, ушам, а главное, носу (обычно совершённый приворот пахнет дурно; навозом в карамели, если говорить откровенно), Обормот подбежал к Агате и потерся о хозяйские ноги. Агата схватила кота и прижала к груди.

— Испугался? Я тоже испугалась. Но больше бояться не нужно.

Хозяйка улыбалась, зарывшись носом в черную шерсть, отчего в горле сразу же включилась урчалка. Обормот поглядывал на волшебницу и мысленно хихикал. Ее растерянность и сорванная маска бахвальства смотрелись куда лучше, чем все то, что он успел себе вообразить.

— А теперь Франческу верните, пожалуйста.

— Мяу! — (в переводе с кошачьего: поживее!).

Изабелла кивнула и, пошатываясь, подошла к беседке. Ее светлые струящиеся локоны отливали зеленым. Быть может, от Змиевого колдовства и кружилась голова. Хотя дело могло быть и в том, что впервые за долгое время Изабелла не чувствовала ничего, кроме легкости. Свободная от неразделенных чувств и невыплаканных слез, теперь она смотрела на мир по-новому.

Волшебница взмахнула волшебной палочкой. На месте беседки появилась Франческа и тут же попятилась.

— Прости, Франческа. Слышишь? Прости. Мне нельзя было так с тобой поступать. — Изабелла обернулась и взглянула на Агату. — Со всеми вами.

Франческа слушала внимательно, то и дело кивала и наконец протянула Изабелле куриную лапу, с черными наманикюренными, как у Агаты, коготками.

— Хочешь, я тебе «кошачий глаз» сделаю?

Обормот навострил уши, тут же спрыгнул с хозяйских рук и помчался к Франческе. Потому что должен был лично убедиться, что его птенчику ничего не угрожает. «Кошачьим глазом» оказался дизайн с сияющим бликом. И справедливости ради очень симпатичный.

Глядя на Изабеллу с Франческой и суетящегося рядом Обормота, Агата вдруг поняла, что сделанный приворот помог и кое-кому еще. Агата подбежала к воде и, отодвинув кувшинки, посмотрела в отражение. Бородавка никуда не исчезла, но почему-то теперь это не имело значения. Измазанный сажей палец коснулся прохладной воды. В том месте, где Агата видела собственный нос. По воде побежали круги. И бородавка, будто боясь очередного компресса с чертополохом, отпрянула.

— Не такая уж ты и большая, — прошептала Агата и, спрятав валяющиеся очки в карман, побежала к остальным. Собственные глаза больше не пугали, а Уродинка – не злила.

Покончив с маникюром, все четверо приступили к уборке топи. Расчистили дорожки от битого кирпича, накрепко поставили частокол. Правда, от цветов его Агата попросила не очищать – когда расцветут, здорово будут смотреться в венках.

А после приступили к болоту. Вернули его первозданную муть, выкорчевали кувшинки, из которых после пили болотный компот. Тогда-то Изабелла и рассказала, кто такой «Э» и что он с ней сделал. Франческа, заливаясь слезами, так и норовила обнять Изабеллу и спрятать между подушками. Агата сидела неподвижно и не мигая таращилась на кувшинку с компотом. Только Обормот, сохраняя ясность ума, злобно водил когтем у шеи.

— Мяу! — не выдержал он.

— Как? — переспросила Изабелла. — Абьюзер? Какой-то древний демон?

— Если бы, — Агата со вздохом отпила из кувшинки, — все куда серьезнее! Обычный человек.

***

Как и повелось, каждое утро Агата, глядя в зеркало, приветствовала бородавку, фамильную черту и ведьмино клеймо – доброе утро, Родинка! Рожи Агата больше не корчила, не пыталась оттереть от сажи пальцы, а волосам позволила делать все, что вздумается (кстати, в последнее время им вздумалось лежать элегантным лампадионом).

Ворота топи были открыты ежедневно с десяти до десяти, приглашая каждого желающего получить психологическую помощь. Табличка «Не влезай! Убьет!» так и осталась лежать на дне топи, уступив свое место другой, менее категоричной и более приветливой. «Заходи скорее! Здесь ты себе понравишься!». Хотя нотка угрозы все-таки ощущалась (но разве может быть иначе, если предупреждение писала Змиева ведьма?). Впрочем, клиентским сервисом каждый посетитель был удовлетворен и покидал топь с чувством трепета и тепла, не забывая, конечно, поставить пять звезд. «Хорошее место» значилось на картах. Муниципальные власти даже подумывали о том, чтобы открыть экотропу.

Первым об этом узнал Обормот. Теперь он занимался маркетингом и связями с общественностью, вел переписки с самыми застенчивыми клиентами и неизменно точно угадывал правильный саундтрек для каждого случая. Первым Обормот узнал и о том, что в моду вошли мушки на кончике носа. Тренд запустили лесные феи. Да-да, те самые феи, что обливались слезами, увидев, во что превратились их прически.

— Вы не поверите! — вещала с экрана новоиспеченная блогерша, отмахиваясь от лезущих в кадр насекомых. — Этот лак для волос справится даже с роем ос. Взгляните сами! — Фея распылила лак, и осы бросились врассыпную. — Но самое главное то, что его мне посоветовала она. — Фея постучала указательным пальцем по носу. — Да-да, все верно, Змиева ведьма. Артикул в описании. Подписывайтесь на мой канал. Здесь вы найдете много полезного! И не забывайте ставить лайки!

— Раз просит, поставлю, — рассмеялась Агата и пошла заваривать чай.

Теперь, правда, с этим было непросто: Франческа выросла и стала целым зданием (не какой-нибудь избушкой, а настоящим коттеджем в стиле хай-тек). Съехав по перилам вниз, Агата тут же направилась в кухню, где заметила на столе крохотного гостя. Тот был ей знаком – маленькое светлое пятнышко на голове в форме сердца.

— Здравс-с-с-с-твуйте! — Прошипел ужик. — Я Вам пис-с-с-сьмо принес-с-с.

— Спасибо, — заулыбалась Агата, хотя знала, что цель визита у гостя совсем другая.

Уж послушно положил конверт на стол, но уползать не спешил. Он внимательно следил за движениями Змиевой ведьмы, боясь пошевелиться. Когда Агата поставила чайник на огонь и добавила в чашку трав, ужик наконец произнес:

— А автограф все-таки мож-ж-ж-жно? Пож-ж-жалуйста.

— Мож-ж-ж-жно.

Агата опустила очки и пронзила взглядом лежащую на столе салфетку. Зеленое пламя отпечатало на бумаге череп с сердцами вместо глазниц. Внутри черепа, свернувшись клубком, лежал маленький змей. «Для вежливого почтальона» – гласила косая надпись в углу салфетки.

— А теперь кыш!

Агата расхохоталась. Громко и звонко. Ровно так, как смеются настоящие ведьмы.

Наконец оставшись одна, Агата присела на диван и вскрыла конверт. Мама в выражениях была сдержана, но, став психологом, Агата научилась читать между строк. Повелительница тьмы была недовольна поведением дочери. Кабинет психологической помощи, привороты на себя, сотни восторженных отзывов. Все это граничило с настоящей доброй магией.

Дойдя до последней строчки, Агата заметила выпавшую из конверта путевку в детский озлобительный лагерь «Алый восход». Место, где воспитываются образцовые монстры и обитает нечисть высший класс. И поскольку ведьма считается совершеннолетней лишь в тридцать три года, ехать, похоже, Агате придется. Если, конечно, Эльвира сможет пробиться сквозь заколдованный частокол или, на худой конец, догнать Франческу, которая, надо сказать, научилась очень быстро бегать под руководством Обормота.

(А впрочем, это уже совсем другая история!)