Цветовой код

История, разделившая мою жизнь как разделяет воду брошенный в неё камень, началась с моего первого переезда.

Мне тогда было шесть лет, ровно год как я получила свой первый кодификатор. Ничего необычного – я получила зелёный Код, как мама с папой и старшие близнецы. Помню, как я ужасно гордилась и просила на день рождения зелёный комбинезон. Непременно чтоб ярко-зелёный. Пусть все сразу видят, как будто Кода на моём лбу недостаточно.

– Мара, милая, – смеялась мама, – от твоей яркости станет больно глазам. Люди будут их закрывать и никто ничего не успеет увидеть. Могут решить что ты из Оранжевых, навязчивая как и они.

Я сдалась. Тогда мысль о том, что кто-нибудь ошибётся пугала меня больше всего остального.

Я гордилась недели три и даже перестала носить панамку. За этим наивным хвастовством я пропустила самое важное. Конечно, я слышала слова об открытии секторов. Но тогда и близко не представляла что это такое.

Когда мои родители получили новое назначение, старшие братья ещё не достигли возраста выбора. Оба были ужасно недовольны тем, куда мы уезжаем и мечтали быть на пару лет постарше.

– Там все вперемешку, – пугал меня Марк. – Красные могут жить в соседнем доме, ух!

Я тогда как раз начала вторую, совместную ступень обучения. Слишком была занята новизной – новыми, уже командными играми, мягкими соревнованиями, первой общей работой. Слова братьев пугали, но я не могла себе представить – как это так, Красные в соседнем доме. Это было смутной, слепой угрозой, где-то наравне со сроками жизни Солнца.

Родители не остались безучастными, и, как я понимаю теперь, у них с братьями был жёсткий разговор. Мама очень ласково и внимательно меня расспрашивала несколько дней, а потом Марк и Мартин держались непривычно скованно.

Из подготовки я больше всего запомнила медосмотр – тщательный, требовалось убедиться что мы все хорошо перенесем новый климат. В шесть лет это казалось невыносимо надоедливым.

Мы приехали осенью и я помню как вышла из стратолёта. Было не то что холодно, как шептались мои подруги. Сыро, словно ты гуляешь ночью по берегу озёра, а ведь стояла середина дня! Я даже не заметила как комбинезон подстроился под температуру. Ехали мы не так уж долго и я всё озиралась вокруг. До сих пор помню это ощущение, словно пыльную картину, не протерев, выкрасили яркими красками.

Дома, тротуары и все остальное были чистыми и звонкими, в подобранной цветовой гамме, как и везде. А вот земля, трава, голые деревья – серыми. Вечером мама успокаивала меня, напоминая о смене времён года. Тогда у меня в голове первый раз соединились астрономические файлы и реальная жизнь.

Оранжевого я встретила недели через три. Мы возвращались с занятий с Даной, моей новой подругой. Как сейчас помню, обсуждали каким будет у неё следующий любимец семьи. Дана уже утешилась после эвтаназии их больного пса и надеялась что питомцем станет непременно большая собака. Я больше любила кошек и доказывала наперебой почему кошки лучше и полезнее, когда нас прервал свист. Совсем рядом.

Мы обе встали как вкопанные – нас с раннего детства учили внимательно слушать и распределять время разговора так, чтобы никого не перебивать. А тут перебили, да ещё так резко!

Мальчик вынырнул буквально из ниоткуда. Ровесник или самую чуть старше, поношенный чёрный комбинезон. Светло–рыжие волосы, родимое пятно на левой щеке – словно ему пытались приклеить усы, но с одной стороны. И я первая заметила на его лбу оранжевый Код.

– Ой!

У меня тогда наступило то самое время, когда заученное перестаёт быть абстракцией и начинается бурная реакция с реальной жизнью. Именно поэтому, как я понимаю сейчас, я так остро отреагировала на первого живого оранжевого. Конечно, я не боялась – сигнальные браслеты были у всех и я знала что они могут парализовать агрессора. Но живой Оранжевый был кем-то вроде пришельца с другой планеты.

– А у нас есть собака! – выпалил он.

– Зачем ты слушаешь чужие разговоры? – Дана тоже не отрывала глаз от его лба.

Он сунул руки в карманы – ужасно невежливо, как показалось мне.

– Меньше кричите на всю улицу! – мальчик презрительно сощурил глаза. – Девчонки!

Мне стало неприятно. И от его тона и от своей растерянности.

– Город общий. Мешать друг другу нельзя. Так не делают.

Он скорчил гримасу.

– Да вы там роботы! Самые настоящие!

Он снова засвистел и убежал.

Мама, услышав мой рассказ об этой встрече, вздохнула. И посмотрела на отца так, как обычно смотрела на меня, узнав о ссоре или плохой оценке.

– Дэн, мы всё-таки зря согласились. Это настоящий эксперимент над нами и нашими детьми. Ты видишь как её уже напугали. Месяца ещё не прошло как мы здесь.

Я помню как отец сжал губы.

– Дочь, я возьму тебя на руки?

– Да! – я понимала что уже не совсем маленькая, гордилась что вошла в возраст когда надо спрашивать. Но мне всё равно ужасно нравилось на руках у родителей.

– Мара, он тебе что-нибудь сделал плохое? Ещё как-нибудь назвал?

Я до сих пор помню как всего на полсекунды сел его голос когда он задал главный вопрос.

– Он на тебя замахнулся?

– Не... Нет. А почему мы роботы, па?

Он даже меня не поправил, хотя обычно очень не любил таких ошибок.

– Дочь, ты ведь знаешь что такое Цветовой Код и что он показывает.

– Конечно! Он показывает как мы относимся друг к другу и ко всему вокруг.

– Правильно. Показывает чем мы лучше воспитаны, чем дальше ушли от животных. И чем лучше умеем управлять собой. Ты ведь знаешь что такое агрессия?

– Да. Это желание... Ну, импульс идти, уничтожить кого-то и что-то. Разрушать.

– Умница. Разумный человек свою агрессию контролирует. Её общий уровень и нашу сдержанность и выявляет Код. Чтобы всем сразу было видно.

– Разумный человек или нет?

– Да, дочь. И как воспитан тоже. Поэтому в семьях очень часто Код одинаковый. Для невоспитанных людей сдержанность непривычна. Она даже может их пугать. Поэтому они и считают нас неестественными как роботы. Потому что мы более цивилизованны.

– А они – нет?

– Нет. Какой-нибудь дикарь не понял бы и для чего одеваться. А ты ведь понимаешь?

– Да, конечно. Спасибо, папа!

Я окунулась в учёбу не то что с головой, а выше. Занятия, тренинги, регулярные проверки кодификаторов. Почему-то я уже не так нервничала, только старалась быть более цивилизованной, как учил меня отец.

Тот квартал, где жила Дана, всегда вызывал у нас какое-то щекочущее чувство опасности. Пожалуй, это было приятно – небрежно обронить между делом "а вот мы видели вчера Оранжевых".

По-настоящему, впрочем, мы с ними, естественно, не пересекались. Того мальчика я видела только не чаще раза в месяц, и то издалека. Он почти всегда показывал мне язык. А мне не хотелось отвечать тем же.

Заговорили мы с ним уже подростками. Накануне первого приблизительного тестирования на будущую профессию. Мне уже исполнилось двенадцать. Я то пыталась вообразить, как просили нас в школе, себя через десяток лет, то просто боялась. А вдруг тесты покажут что мой интерес к тому, как живут другие люди, просто ошибка? Ну да, первый результат считался не окончательным, но сильно влиял на выбранное направление.

Три вечера в неделю я ходила на общественный скалодром. Мне очень нравилось дотягиваться до новой вешки, брать поставленную высоту. В тот раз было очень тихо, совсем мало народу. Я со второго раза добралась-таки до загаданного уровня, браслет заиграл победную мелодию. Я оттолкнулась ногами и сделала сальто пока трос опускал меня на землю.

– Микросхемы не высыпятся?

В самый неподходящий момент! Я обернулась и узнала своего давнего незнакомца. Он стоял совсем рядом со мной и казался настоящим Оранжевым – по цвету волос тоже.

– Надо спрашивать хочет ли человек говорить с тобой.

Он скривился.

– Тебе что, девяносто лет? Только что живая была. Здорово лазаешь, я так не умею.

Я отстегнула трос. Оранжевые часто работали там, где требовалась физическая сила. У них была репутация агрессивных бойцов и одобрение от такого мне польстило.

– Я люблю здесь заниматься. Сначала тоже ничего не получалось.

– А я думал что вам нельзя, вы никогда и ничем не рискуете.

– Ты ошибался.

– Опять ты говоришь как неживая.

Я не выдержала.

– Слушай, хватит меня дразнить. Хочешь чтобы браслет тебя вырубил?

Он нервно дернул рукой.

– Не хочу. А ты давно учишься лазать?

– Я сюда пришла двадцатого апреля прошлого года.

Он свистнул.

– Долго! Тебя кто-нибудь учил?

Странный вопрос.

– Как и тебя. Тут есть обычный виртуальный инструктор. Запустить его пара минут.

– Да ну, в задницу! Бубнит только над ухом. А ты можешь мне показать? Кстати, меня Дмитрий зовут.

– Дитри?

– Дмитрий! – обиделся он.

А что обижаться, ужасно неудобное и спотыкливое имя. Д-мм-тррр... Словно камни жуёшь.

– Оно настоящее, старинное! – тут он был прав, я слышала такие имена на уроках истории. – А тебя как зовут?

– Мара.

– А полностью? Меня вот Дима. А тебя как? Мария?

Логика тут, похоже, и не ночевала.

– А это полностью, – не без ехидства ответила я. – Все как удобно. Оно одно, запомнить легче. У нас имена все короткие и удобные.

– По-моему, похоже на собачью кличку.

– Ты опять дразнишься?

Он набычился.

– Ладно, извини. Зови меня Дима, это тоже по вашим правилам. Покажешь мне как тут не падать?

Он мотнул головой и Код вспыхнул прямо как цветной фонарик.

Мы с ним встречались обычно раз в одну-две недели. У меня было расписание, а у Димы, похоже, нет. Толку от моих занятий было немного, но в глубине души я ужасно гордилась собой. Я – Зелёная – тренирую Оранжевого и он меня слушается! Конечно, общественный скалодром не то место для секретных встреч, но несколько недель я не рассказывала даже Дане. У меня появилась своя маленькая тайна.

Моя подруга боялась высоты, и в районе скалодрома мы вместе очутились только когда уже лежал снег. Она как всегда позавидовала мне. И я не удержалась, поделилась с ней своей тайной.

– Оранжевого? Настоящего? Мара, правда?

– Конечно! Он сам меня от этом попросил.

– Они умеют просить?

– Да, язык же есть, – Дана смотрела такими круглыми глазами, что я не удержалась от насмешки. – И говорить они тоже умеют. И не кусаются.

– А он тебя не пытался ударить? Он же почти Красный!

– Да нет. Только ругается смешно когда что-нибудь не получается.

– Ругается? Как?

– Прямо как в исторических хрониках! – Я заговорила нарочно басом. – Чьёрт с этими тросами! В жопу туман!

– Прямо в жопу? – прыснула Дана.

– Ага, они думают что это... Ну, стыдно, что ли. Или неприлично, как кого–то перебивать.

– Странные они. А этот... Дитри...

– Он Дима. У него два имени. Одно большое, а вторым называют все остальные.

– Прямо все?

– Да.

– А зачем тогда большое нужно?

Этого я не знала. Вернее, не запомнила.

Дана сыпала градом вопросов. Правда ли, что Оранжевые могут работать на бойне, действительно ли у них нет запрета друга бить, бывает ли что у них не обязателен врач,, правда ли что они не моются каждый день, что не обязаны учиться после пятнадцати...

Многие вопросы казались мне просто смешными. Я устала, Дима давно уже не казался мне диковинным зверем, как Дане. Странным, но по-своему интересным человеком.

– Нет, я не знаю едят ли они сырую рыбу. При мне он ничего такого не ел, только мороженое. Давай я лучше вас познакомлю?

Дана подпрыгнула.

– С Оранжевым?

– Почему нет. Я же с ним знакома.

– С настоящим Оранжевым?

– Ему скоро тринадцать, как и нам, – я сама не знала для чего уточнила.

– Нет. Я боюсь. Вдруг он... Ну, он же... Код ведь не ошибается!

Я вежливо, и, наверно, чуточку демонстративно ждала.

– Ну, в общем, он... Ничего!

– Они же тоже люди. С ним бывает интересно.

Я решила дать подруге время свыкнуться с новой идеей. Мне самой было неловко вспоминать свои страхи.

Но познакомить их так и не получилось. Дима исчез – попросту перестал приходить. Не то чтобы я скучала и тосковала по нему... Но в жизни определённо образовалась какая-то пустота. Моя ленивая тайна ушла, мне стало спокойнее. Но и скучнее. Помню, я только через месяца полтора, не раньше, спросила у Даны рассказала ли она кому-нибудь о нашем том разговоре.

– Ну конечно! Я обсудила с папой. Ведь такое редко бывает, это же настоящий Оранжевый.

Я не брала с неё никаких обещаний. Но всё-таки, подумалось в тот момент – лучше бы она промолчала.

В конце концов, Оранжевых даже больше по количеству чем нас, Зелёных. А уж Жёлтых и вовсе полным-полно, сектора формально открыты. Общаться с носителями другого Кода не запрещалось никогда. Просто многое было не принято. Да и о чем можно говорить задире–Оранжевому с отрешённым альтруистом Синим? Или, того хуже, Красному с Фиолетовым, если даже я видела их вживую всего три раза? А ведь мама и папа уже не первый раз обсуждали потянут ли они восхождение до Голубого Кода.

Конечно, мы тогда с Даной не поссорились – причины не было. Но вскоре я выбрала себе другой скалодром. Пусть он был дальше от дома – мне все равно больше нравилось так.

Я довольно долго почти не вспоминала Оранжевого. Тестирование, которое заставило меня выбирать между направлениями медика и социолога, почти одновременно долгая болезнь мамы, провал Марка, который первым из нашей семьи решил попробовать изменить Код... Учёба, терапия, медитации, спорт. Первый поцелуй, ужасно торопливый и смущённый, с моим весёлым одноклассником Алексом.

Ритм сбился когда мне исполнилось семнадцать. И опять совершенно случайно. Я возвращалась с практики вечером и сначала даже не поняла что вдруг остановило меня на тротуаре. Понадобилось пару секунд чтобы узнать.

– Дитри! То есть, ой... Дима!

Несколько удивленных взглядов как ощупывающая рука провели по моему лицу, лбу с зелёным Кодом, треугольной нашивке ученика инспектора. Я каким-то боковым вниманием было смутилась, но сразу же переключилась на другое. Он тоже меня узнал.

– Мара, неужели это ты? Здравствуй!

Я помнила что у нас разница меньше года. Но он выглядел куда взрослее меня. Невысокий, но весь какой-то литой и ладный, лицо стало угловатым. Родимое пятно сливалось с настоящими усиками. А его Код теперь выделялся на лбу самым ярким пятном – светло-рыжие волосы выцвели.

– Я... Я рада тебя видеть! – заговорить, особенно на людях, без привычных вопросов о намерении слушать, немногим легче, чем прыжок с парашютом.

– Я и не ждал что ты станешь такая красивая.

Щекам у меня стало очень тепло.

– Пойдём... Прогуляемся. Хочешь, в каком-нибудь парке? У меня есть ещё полтора часа времени.

Дима засмеялся и я заметила как улыбка меняет его лицо.

– А я уже всё, на сегодня свободен.

Так у нас началось в третий раз. Если было, конечно, чему начинаться. Мы встречались на границах наших кварталов. Смешение Кодов всё-таки было, да и я с нашивкой будущего инспектора-социолога уже не вызывала такого удивления.

Больше всего мы просто неторопливо гуляли и разговаривали. Он рассказывал о том, как жил. Пять лет назад его отца внезапно отозвали с привычного места. Я невольно вспомнила слишком глубоко шокированую Дану и её родителей – ярых противников открытия секторов.

Дима окончил школу, не пройдя полный курс. Перешёл туда, где он учился ремонтировать машины. Его круглая нашивка вызвала у меня неприятное чувство неловкости. Каждый раз, когда я смотрела на неё, приходилось себя одергивать. Ещё не хватало заговорить с ним таким же размеренным и бесстрастным тоном, как мы привыкли со всеми техниками! Такой тон вежливый, но слишком напоминает хрупкий мостик – пластиковый, на один раз. Под таким мостиком всегда клубится пропасть.

Он слушал меня с таким же интересом, как и я его. Мы долгое время не общались и именно тогда я с удивлением и очень поздно поняла что тоже могу быть чужой экзотикой. Привычка смотреть на самые обычные вещи глазами извне и сомневаться осталась у меня до сих пор. Иногда мучает, но именно она помогла мне так быстро стать старшим инспектором.

Давняя детская тайна вернулась и окрашивала мою жизнь как щепотка соли тарелку. Я как будто смотрела на все двумя парами глаз. От этого кружилась голова. Дима по мелочам, но так часто ставил меня в тупик всем своим поведением, что я не заметила самого важного. Тем розовым вечером, когда он внезапно прижался губами к моим губам, я знаю точно – выглядела очень глупой.

Я даже слегка оттолкнула его от неожиданности. Дима выпустил меня, тяжело дыша.

– Ты... Не хочешь? Я обидел тебя?

Алекс бы непременно сначала спросил.

– Я не думала... Ничего не думала. Я... – он меня прервал, снова закрыв мне рот своими губами. Это было и захватывающе и бесцеремонно.

– Неужели ты ни о чем не догадывалась?

– Нет.

– А ты мне раньше даже снилась, Мара...

Когда я возвращалась, сердце отчаянно стучало в животе и в шее. Так громко – обязательно должны были слышать прохожие. Какой я оказалась слепой! Или он прав что мы стали похожи на роботов?

Полночи я провертелась без сна. Мне ведь было только семнадцать, и я недалеко ещё ушла от детства. Я много слышала о грубости даже Жёлтых. Поцелуи без моего разрешения не противоречили этим слухам. Так может, все дело в этом... У меня горели щеки когда я самой себе прошептала страшное слово "экзотике". Недаром нас с раннего детства учили холодным, отрешенным рассуждениям. А я была хорошей ученицей.

И всё-таки... Это же Дима! Моя рыжая тайна, Дима, с которым мы штурмовали скалодром и он учил меня смешным старыми словечкам. До сих пор помню эти " чёртовы фиговины" и "сутулых собак". Дима, с которым, как ни с кем другим, я ощущала себя сбитой с толку, но и наполненной.

Я тогда ничего не придумала. Трусливо отложила решение. И какое-то время просто плыла по течению, всё-таки продолжив с ним встречаться. У Зелёных ранние союзы – редкость, у тех, кто выше по Коду – тем более. А Дима не то чтобы меня торопил – он, кажется, не понимал моей сдержанности. Не понимал почему я так спокойно и рассудочно настроена если он мне всё-таки нравится.

Я даже побывала у него в гостях. Это чуть-чуть пугало – всё-таки потомственный Оранжевый! Но больше было странностей. Его мать была в платье, а не в привычном комбинезоне. У нас в такие, но длинные и нарядные, одевались разве что на маскарады и церемонии, и то не все. А у неё платье было привычной одеждой.

Мать Димы назвалась Анной Васильевной. Первая, кого я знала с таким составным именем. Как я помнила, это означало уважение и почтенный статус, консерваторы гордились такими. А я при всех стараниях, ошибалась как минимум раза три. Женщина тактично сделала вид что не заметила, но ей это явно было неприятно.

Я очень старалась. И когда меня спросили не вегетарианка ли я, и когда налили из огромной ёмкости красно-оранжевого варева – опять этот цвет, как нарочно! Анна Васильевна, улыбаясь, заверила меня что все свежее. А я пыталась размельчить ложкой непривычно неровные куски.

С Диминым отцом я столкнулась уже в дверях. Он был механик, комбинезон и нашивка – все в пятнах машинного масла. Мы сказали друг другу несколько приятных слов. Я смотрела во все глаза на его полуседые волосы, на небрежную щетину и представляла себе Диму через тридцать лет. Вопросы просто расталкивали друг друга у меня в голове. А по пути, в тени широкой арки, мы снова целовались, Дима властно меня обнимал.

По всем законам драмы тут должно было случиться какое-то несчастье. В старинных романах именно так разлучают влюблённых. Или пытаются их разлучить – злобные враги, разгневанные родители. Но на современный вариант Ромео и Джульетты мы явно не тянули. И разлучила нас наоборот, долгожданная и хорошая новость.

Просто осенним золотистым днём мама и папа отозвали меня с семинара. И когда я вошла, оба торжественно сообщили о своём новом статусе кандидатов на новый Код. Я, как формально всё ещё под опекой родителей, должна была решать за пять дней. Если бы я оставалась Зелёной, то на оставшиеся полтора года первичная опека перешла бы к моим братьям. Или меня бы эмансипировали.

Я старательно все обдумала, но решение не было трудным. Получить Голубой Код мне хотелось уже несколько лет. Я чувствовала себя готовой.

Семейная подготовка означала наш отъезд.

Я поделилась нашими перспективами с Димой. Радости, естественно, от него не ожидала, но и не думала что он так помрачнеет. Он словно налился изнутри тяжёлой мутной водой.

– Вот, значит, как? Тебя поманили цветными флажками и ты пойдёшь?

– Это не просто цветные флажки. Это новые перспективы, новая ответственность, мы будем больше знать, тоньше помогать людям. Будут и тренинги, и медитации, и личная терапия.

– Все как по методичкам, да, Мара? Тебе промыли мозги, а ты веришь. Хочешь стать ещё больше роботом?

Мне стало обидно.

– Человеком я хочу стать! Человеком получше. Ты тоже, кстати, бы мог.

– Чтобы не жить, а ходить и восхвалять эти чертовы семь цветов?

– Чтобы стать Жёлтым хотя бы! И мы тогда сможем...

– Что сможем? – его отвратительная привычка перебивать сейчас сильно меня покоробила. – Ты хочешь сделать из меня зомби?

– Ну, знаешь! Провести всю жизнь на одном месте, накручивая ржавые желёзки та ещё перспектива.

– А тебе и не пришлось бы крутить. Это я механик, я мужчина.

– А я кто? Ходить в юбке и тратить по полдня на варку еды, как твоя мама?

Я сломала какую-то черту, это увидела в ту же секунду. У него сразу отвердело лицо, тяжестью обозначились челюсти.

– Не трогай мою маму! Она прекрасный человек, настоящая женщина! Ты...

В жизни всё совсем не так, как в учебных виртуалках. Никакой синей вспышки или чего-то подобного. Датчики его браслета среагировали на психофизические показатели. Он задохнулся, и как будто от быстрой ходьбы впечатался в невидимую стену. Только не стеклянную, а упругую, как силовое поле. Глаза у него закатились и он лениво сполз на землю.

Я не знала, что делать. Да, я Зелёная, столкнулась с агрессивной редакцией. Вроде все расписано и понятно. Но всё-таки это же Дима!

Эти секунды разбухли в сознании, вытеснив все мои логичные рассуждения. Наверно, я стояла в ступоре совсем недолго. Можно было его поднять, подождать, пока он очнётся. От минуты до трёх, как нас учили. Но я не решилась.

– Прости, Дим.

Помню странное ощущение неестественно обмякших щёк, когда я провела по его лицу пальцами. И ушла. Конечно, я сама была тогда взвинчена, но с каждым шагом все отчётливее нарастало облегчение. Стыд появился уже потом. Мне года три было некогда об этом думать – только мельком и вскользь.

Вот и вся история, пожалуй. Она почти никак не повлияла и на мою карьеру инспектора, и на наше почти одновременное восхождение по уровню Кода. Меня ещё на практике начали хвалить за гибкость и сострадание. Я не всегда вспоминала Диму-Оранжевого, скорее ощущение раздвоенности, моих попыток понять чужеродное. Никто ведь не рождается с готовым Кодом, даже Красные тоже люди.

Конечно, то, что символизирует Код, в итоге определяет всю нашу жизнь. Но я вижу, как вводят все новые ограничения. Сектора закрыли обратно через двенадцать лет, эксперимент признали неудачным. Дима остался где-то в своей мастерской. Я не знаю, как сложилась его судьба. Моя – удачно.

Заместитель старшего инспектора города, чудесный и понимающий муж, с которым так интересно, двое моих дочерей. Все хорошо. Старшая тоже занимается на скалодроме, берет с мамы пример. Вот только никакой Оранжевый не попросит её научить его лазать. В их кварталы мы давно не ходим по одиночке и только с ручными генераторами. Словно в зоопарк.

Конечно, это безопаснее, мы с детства должны быть с себе подобными.

Но стоит ли разделять такой жёсткой границей? Делить нас на семь совершенно разных ветвей? Не знаю. Никак не могу забыть что мы все равно просто люди.