Забери мои печали
Плеск воды убаюкивал, обволакивал слух, преследуемый туманным шлейфом. Но не было видно ни вод, ни берегов, ни лодки. Только его, Харона, и грузного мужчину в лиловой рубашке и серых брюках. Все укрыло сумраком, густой дымкой и завесой неведомого.
— Где мы? Я ничего не вижу.
— Мы все еще в Москве, любезный. Не переживай. Лишь твой разум унёсся к берегам Ахерона. Его воды унесут то, что тебе больше не нужно.
Самым сложным в работе Харона было не ржать. Возвышенные речи он репетировал постоянно, сумрак обеспечили блэк-аут ставни, вода плескала в запрятанных за гипсокартоном динамиках, а туману напускали испарители в горшках с фикусами. Оставалось только обработать клиента. Это было нетрудно.
А вот не ржать, втирая, что стоишь у мифологической речки, очень трудно.
— Ты пришёл сюда, чтобы забыть о том, что печалит. Излей горести волнам забвения.
Клиент задумался, а Харон начал аккуратно прощупывать психополе. Оно оказалось совсем тусклым, но с яркими, лихорадочными проблесками подавленного гнева.
— Да задолбало! — выпалил клиент. — Хлебало бы ему расквасил. Каждый день — а что с отчётом, почему не на опережение, вопросы ему не задавай, рубашка ему не того цвета…
Псионик выдохнул и потянул потихоньку багровые звёзды из потока злости. Звёзды еле проходили в горлышко выбранного сосуда, но это было не так важно: главное — забрать их у клиента.
Харон напрягся: в колонках что-то еле заметно щелкнуло, когда трек с плеском включился заново. Сквозь штору скользнула нить фонарного света. У соседей сверху что-то упало с глухим стуком.
Ничего из этого клиент не заметил, продолжая размахивать руками и выкрикивая оскорбления какому-то Геннадию Альбертовичу. Харон понимал. Прежде чем стать псиоником, он ходил в офис на самую банальную работу — оператором технической поддержки интернет-провайдера. Дурацкая работа и начальство мудаки, но куда ещё, после экономического-то…
Поток гнева иссяк, и псионик незаметно провел по тачпаду на браслете. Плеск воды постепенно стих, а пар начал рассеиваться.
— Ахерон принял твои заботы, — торжественно произнёс Харон. — Не забудь отблагодарить его.
— Десять?
— И плата перевозчику.
Клиент пошарил по карманам, достал смартфон и две юбилейные десятки. Браслет Харона коротко прожужжал, что оплата на карту пришла. Монеты он требовал чисто для пафоса.
— Сойдут?
— Все валюты равны перед ликом вечности, — сымпровизировал Харон, принимая десятки.
Когда дверь за клиентом захлопнулась, Павел Синица стянул с себя балахон Харона и наконец-то проржался. Очередной день в роли колдуна прошёл непло...
— Дзынь! Тью-тю-тю-тю-тю!
Дверной звонок заставил Синицу подпрыгнуть на кресле. Сегодня он планировал принять только двоих клиентов, и второй только что ушёл. Несколько секунд Синица раздумывал, не проигнорировать ли звонок, но трель повторилась, а за ней последовал хриплый женский голос:
— Товарищ Харон, откройте! Мы не отнимем много времени!
“Товарищ — что за архаизм! Ещё и мы, — застонал про себя он. — Ладно. Ладно! Надо только личину обратно нацепить…” Павел влез в балахон, выдохнул и опустил уголки губ в мрачной гримасе — так он решил встречать клиентов. И начинал жалеть об этом.
Харон открыл дверь и увидел двух женщин. Одну он узнал: первая клиентка хароновой личины, приходила пару месяцев назад. Оксана Воеводина. С ней было очень легко — Оксану бросил парень, и она рыдала минут пятнадцать, пока псионик сливал её грусть, боль и обиду в кувшин. Он тогда очень радовался, что взял тару побольше, хотя это решение принималось скорее из ограничений, чем возможностей.
Вторая была раза в два старше Харона, но при этом от неё изливалась такая мощь, что он несколько раз моргнул, прежде чем убедился, что псионические способности его не подводят. Седые волосы держались волосинка к волосинке в тугой длинной косе — он первый раз видел подобную прическу у пожилой женщины. “Костюмчик будто у Джобса подрезала, — восхитился Харон. — Жаль, я в таком работать не могу”. Чёрная водолазка, простые синие джинсы и, чуть выбиваясь из картины “я-типа-серьёзная-дама”, значок с кошачьей головой, торчащей из арбузного ломтя. Несколько секунд Харон по привычке пытался прочесть надпись под котом, пока не понял, что женщина что-то переспрашивает.
— Вы Харон? Узнаёте девушку? Оксана, это он?
— Он…
— Волею судеб, это моё нынешнее имя, — ответил Харон, стараясь не хихикать над словом “Арбузер”, которое он наконец-то разобрал на значке. — Однако воды Ахерона боле не…
Женщина с арбузером поджала губы и закатила глаза.
— А по паспорту?
Харон очень не хотел терять лицо перед клиенткой, тем более с таким успешным результатом. Люди, верящие в сверхъестественное, не принимали обыденности его проявлений, и мистический антураж был очень важен для успешной деятельности — так ему объясняла гадалка из Балашихи, с которой он столкнулся на выставке несколько месяцев назад. Харон успел убедиться в её правоте: пока он принимал людей как Павел Синица, в любимых футболках с героями разных игр и шевелюрой, выкрашенной в вопящие оттенки на зависть альтушкам, клиентов было маловато. Каждый второй возмущался ценой.
К Харону, с его естественной сединой — спасибо, блин, батиным генам за седую башку в неполные тридцать! — стояла очередь на месяц вперёд.
Видимо, он слишком долго молчал, потому что женщина повторила вопрос:
— Очевидно, что Харон — не настоящее имя. Вы уж извините, но я не стану вас называть нелепым псевдонимом. А если вы опасаетесь за свою репутацию, то, уверяю вас, я и без имени размажу её по стенке тонким слоем. Вы не представляете себе, как много вреда вы нанесли Оксане.
— Вреда?! — Харон вылетел из образа, как засидевшаяся лайка из будки. — Да я целый нервный срыв слил! Без меня была бы истерика, море слёз, тонны мороженого или что вы там, любезная моя, любите…
Оксана энергично закивала. Женщина рядом с ней тяжело вздохнула. Харон только сейчас заметил туго скрученные потоки яркого, чистого гнева — он не сразу заметил его из-за общей повышенной энергетической картины её психополя. Такие тонкие, свитые в шнуры потоки бывали у тех, кто не пытался сдерживать или прятать гнев, и это его порядком озадачило. “Никаких внешних проявлений, а в поле — гневный потоп. Да так не бывает!”
— Так. Ладно, — гневные шнуры чуть растянулись, побледнели. — Я забылась, извините. Меня зовут Клавдия Петровна Горошко. Я доктор психологических наук, практикующий психотерапевт. Позволите войти и объяснить, в чём проблема?
— Ну… — Харон подумал, что проще поговорить, чем разгребать потом то, чем грозила ему Клавдия Петровна. — Дайте мне пару минут. У меня с последнего сеанса туман Ахерона не до конца рассеялся.
— Разумеется, — Клавдия Петровна снисходительно усмехнулась, повернув голову так, чтобы заметил только Харон. — Ахерон уже достаточно навредил Оксане. Незачем вдыхать его туман.
Синица прикрыл дверь и снова опустил ставни, чтобы клиентка не разглядела хотя бы носики испарителей и динамики колонок. Если им так надо поговорить, пусть на кухню проходят.
Клавдия Петровна разулась, не спрашивая, надо ли, и безошибочно определила, куда идти. Оксана поплелась за ней с кислым выражением лица. Синица достал смартфон и поставил через приложение чайник кипятиться. Пересохшая после сеанса и разговора гортань требовала жидкости, а из жидкостей Паша всегда предпочитал цикорий, игнорируя насмешки друзей.
— Чай, кофе?
— Мне, пожалуйста, то же, что и вам, — едва изогнув губы, попросила Клавдия Петровна. Оксана только покачала головой. Пока Синица возился с напитками, Клавдия Петровна начала объяснять: — Вы… э-э-э…
“Ах да. Имя по паспорту”, — вспомнил Синица.
— Павел.
— Вы, Павел, знакомы с эмоционально-фокусированной терапией?
Синица сел на стул с мягкой обивкой в ожидании чайника и вздохнул.
— Слышал.
— А когнитивно-поведенческой?
— Да какая разница? — фыркнул Синица. — Это как-то относится к тому, чем я якобы навредил Оксане?
— Непосредственно, — отрезала Клавдия Петровна. — Вы не дали ей прожить эмоции. Слили куда-то, насколько я поняла.
Синица напрягся, не услышав скепсиса в её словах. Обычно врачи и психологи категорически отказывались верить в его способность.
— Непрожитые переживания оставляют страшную дыру в сознании человека, — продолжила она. — Не испытав их, психика обесценивает опыт, а человек рискует скатиться в апатию и последующую депрессию. Оксана, например, стала безэмоциональной на свиданиях, хотя жаждет новой близости и отношений.
— Ага… — поддакнула Оксана. — А можно мне всё-таки чаю?
Синица кивнул. Психотерапевт продолжила.
— Я думаю, всё дело в том, что она ещё не прожила свою потерю. И может на самом деле не хотеть новой связи, пока предыдущая окончательно не распадётся. А для этого нужно её… ну, оплакать. Грубо говоря.
“Ерунда какая-то, — подумал Синица. — И зачем? Одни страдания, чтобы что? Какая-то козлина её кинула, сказав, что она какая-то не такая. Чтобы все подружки видели, как Оксана мучается? На работу с красными глазами ходить?” Сам бы он многое отдал, чтобы кто-то забрал горе, когда его впервые бросила девчонка. Вся школа над ним смеялась, но ещё хуже были потёки жалости в психополях одноклассниц. И мамы. И зачем такое нужно? Чтобы сойтись потом ещё с одной, которая тоже скажет, что ты жирный нытик, когда вы будете смотреть “Атаку титанов” и один из вас заплачет — конечно же, не она, чёрствая малолетняя засранка?
Чайник щёлкнул, и Синица встал, чтобы залить цикорий и чай кипятком. За спиной послышался смешок Клавдии Петровны.
— Никто не любит находиться в таком состоянии. Но оно необходимо для определения личных границ и выработки защитных механизмов. Чтобы приобретать жизненный опыт, жизнь нужно жить. А не в бутылку сливать.
Синица не удержался и фыркнул, ставя перед Клавдией Петровной кружку со стилизованным принтом — лысым мультяшным героем в жёлтом костюме. Психотерапевт неожиданно тепло улыбнулась Павлу и погладила пальцем рисунок.
— Не согласен, — ответил Павел. — Жизнь от нас никуда не денется. А время-то идёт. Тратить его на переживания…
— …так же важно, как на сон и отдых, — парировала Клавдия Петровна.
— Так чего вы от меня хотите?
— Верните Оксане её эмоции. Вы же не в канализацию их слили?
Синица поперхнулся цикорием и едва не забрызгал Клавдию Петровну.
— Услуга возврату не подлежит, — просипел он, совладав с цикорием.
— Клавдия Петровна, а без этого никак? — спросила Оксана. — Я неплохо себя чувствую. Не хочу опять… в слезах вот это всё…
Синица подумал, что ей наверняка жалко денег, отданных за избавление от печали.
— Да запросто, — пожала плечами психолог. — Но тогда я не знаю, как решать твою проблему.
— Ладно, — Оксана закатила глаза. — Харон, где мои эмоции? Деньги оставьте, раз уж тут… вот так вот.
Синица несколько раз моргнул, отставил чашку. “На рекомендацию после такого можно даже не надеяться, — подумал он. — Интересно, что такого эта Клавдия ей наговорила, что она правда хочет обратно свою боль? Психологи эти, блин. От тарологов вреда меньше…”
— Я посмотрю, что можно сделать. Ахерон всё-таки необычная река…
Клавдия Петровна спрятала усмешку за глотком цикория.
Синица сам толком не знал, зачем хранил сосуды с эмоциями клиентов. У большинства они помещались в пузырьки из-под капель и сиропов, пробирки и прочую лекарственную утварь. После ребрендинга в Харона Павел купил красивые склянки, как в играх и кино, но кувшин с печалью Оксаны хранил в закрытом шкафчике — икеевский Korken не вписывался в мистический интерьер.
Он вернулся на кухню и поставил кувшин на стол. Мутная голубоватая жидкость колыхнулась, потянувшись к хозяйке, замерцала перламутровыми завитками. Синица знал, что никто кроме него жидкость никто не видит.
— Вот. Пожалуйста.
— И что с этим делать? — захлопала ресницами Оксана.
— Просто откройте крышку.
Оксана послушалась, и печаль влилась обратно в её психополе, скрутившись воронкой в районе груди. Девушка скривилась, достала из сумочки бумажный платок и скрючилась над чаем, всхлипывая и подвывая. Клавдия Петровна подсела ближе, погладила её по спине, голове, плечам.
— Ты потеряла нечто очень, очень важное для тебя. Вот это и есть нормальная реакция. Слёзы, истерика и боль. Ты всё выдержишь, именно благодаря своей способности быть в этом и позволять себе чувствовать. Плачь, и всё наладится. Со временем. Ты имеешь на это право…
Синица слушал, отмахиваясь от настойчиво клюющей зависти. “Ну да, девушкам так можно. А я — так сразу нюня и соберись!” Он опустил руку, потянувшуюся было погладить себя по макушке.
Клавдия Петровна подождала, пока Оксана вызовет такси, проводила её до двери и повернулась к Синице:
— Я бы хотела с вами ещё кое о чём переговорить, Павел. Если позволите.
— Только недолго, — буркнул Павел, сам не зная, почему не выпроводит решительную бабульку с арбузером.
Клавдия Петровна вернулась на кухню и жестом попросила ещё цикория.
— Павел, позволите менее формально?
Вместо просившегося “я уже достаточно вам позволил” Синица кивнул.
— Ты, Паша, очень сильный, талантливый псионик. Я таких всего раз или два видела, и обоих в Тибете.
Такого он меньше всего ожидал, поэтому молча продолжил слушать.
— И твоё желание избавиться от негативных эмоций простым путём понимаю очень хорошо. Только оно так не работает, милок.
Переход от бомбардировки психологическими терминами к “ты” и “милок” поразил его больше первого замечания, и Синица подумал, что Клавдия Петровна для своих консультаций перевоплощается не менее тщательно, чем он сам в Харона.
— Я, если честно, охотно бы поменяла свою способность на твою. Мне вот это постоянное мельтешение чужих мыслей в голове ни в пень не сдалось. Хотя в работе бывает полезно, конечно.
— Первый раз вижу псионика, читающего мысли, — выдавил Павел. Лицо будто в снег макнули: он вспомнил все свои мысли за последний час и пришёл в ужас, что их кто-то слышал.
— Я не читаю мысли. Я слышу обрывки. Иногда. Не ссы.
Нотка грубости, как ни странно, расслабила Синицу. Клавдия Петровна слышала часть его мыслей и не высказала осуждения. Обращалась к нему как к давнему знакомому. Объясняла, а не обвиняла.
— Так, окей. Что вы…
— Ты.
— Что я, по-твоему, дальше должен делать? Свернуть бизнес?
— Нет, голодной смерти я тебе не желаю. Что делать со своим бизнесом, сам решай. Я только хочу предостеречь, что делать так, как ты, нельзя. И что если твой бывший клиент станет моим нынешним, мы точно встретимся снова.
Синица отхлебнул цикория и поджал губы. Согласия с Клавдией Петровной и её психологической правдой у него так и не появилось, но что-то глодало, не давало так просто отмахнуться от её слов.
— Паш, давай так: ты сходишь к своим клиентам, двум-трём, или скольки захочешь, и вернёшь им то, что забрал. И посмотри, что будет. Посмотри хотя бы на то, как они себя чувствуют после твоего сеанса, — предложила психолог. — Я-то хотя бы раз в неделю своих вижу, поэтому имею возможность дать им другое направление. А ты разок хоп-хоп, бутылку закрыл, и бывай, братуха, ни пуха.
— Ну уж прям… — Павел осёкся. Ну да, вообще-то, всё верно. — Может, и так. Я подумаю над вашим… твоим советом. Готов поспорить, у моих клиентов всё хорошо, а Оксана — просто исключение.
— Кто спорит, тот говна не стоит, — хмыкнула Клавдия Петровна. — Если решишься, напиши потом, как прошло? Я тётка старая, мне полезно будет знать, если я неправа.
Она оставила ему визитку и ушла, вежливо попрощавшись. Синица в ту же секунду пообещал себе, что докажет, что она неправа.
***
Сергей работал на второй линии техподдержки крупного мобильного оператора. Ему не приходилось слушать клиентов — он имел дело с теми, кто обрабатывал заявки, и чинил то, что точно сломалось. В трудовой у него было записано интеллигентное “инженер связи”. Но когда он говорил, где работает, его всё время переспрашивали: “Мобильники в салоне продаешь что ли?”
Синица даже знал, где находится центр обработки данных этого самого оператора. Сотрудники часто обедали напротив, на фудкорте мелкого торгового центра, и Павел сел там подождать Сергея.
Вчерашнего клиента он легко узнал по прогалам на месте собранных гневных потоков и багровых звёздочек злости. Сергей еле плёлся, обед выбирал необычайно долго, а кушать сел в одиночестве. На благополучно избавившегося от приступов ярости человека он мало походил.
Павел заказал себе в приложении блинчики с лососем, забрал заказ и сел за спиной Сергея, сам не зная, на что надеяться. Но ему повезло.
— Да, Марин. Нет, не поедем. Премию срежут, сказали. Да, Геннадий Аль… да не кричи ты так. Нет, ничего ему не сказал. А что тут скажешь, он начальник, я дурак… да ну что ты… Марин! Прекрати, пожалуйста. Если я опять разозлюсь, он уволит меня к чёртовой матери. Ну и что? Ну и что?! Да не знаю я, что. Я привык работать здесь…
С каждым словом Павел всё меньше и меньше чувствовал вкус теста, сливочного масла, лосося и укропа. К концу разговора Сергея с женой у него было ощущение, что он жуёт чистейший, необработанный картон. “Ладно, — решил Синица, выбрасывая остатки блинчиков в контейнер, — допустим, здесь тоже осечка. Без гнева он и слова этому своему диктатору сказать не может. Вернём!”
Гневные искры вылетели из угловатой склянки так, будто только этого и ждали, и тут же сплелись в тугие, остервенело пламенеющие жгуты. Мгновение спустя Сергей глухо буркнул в трубку “Позже перезвоню”, встал, не доев, и пружинистым шагом рванул к выходу с фудкорта.
Через час Павел увидел, как Сергей выходит из ЦОДа — красный, растрёпанный и сияющий от праведного гнева. Тусклая аура, по которой псионик узнал его сегодня, переливалась оттенками красного — натурально этюд в багровых тонах.
— Марина? — кричал он в трубку победоносно. — Иди смотри билеты. Едем в отпуск. И премия будет, да! И повышение! Генка, упырь, аж под стол от меня спрятался. А работать кто будет, а? То-то же!
Синица плюнул, развернулся и зашёл в приложение — вызвать такси до другой клиентки.
***
Адриана давно приглашала его на студию, посмотреть, как она записывает новый альбом. Но сегодня её там не было. Менеджер сказал, что у певицы творческий кризис и она никого не хочет видеть и слышать.
Синица прислал ей сосуд с её завистью — ядовито-зелёной и бурлящей, как в мультиках, — с припиской “Незримое вдохновение”. Он готовился к тому, что Адриана или её менеджер перезвонят ему с возмущёнными воплями и требованиями провести повторный сеанс избавления от зависти бесплатно.
Через несколько часов Адриана тегнула Синицу на своём канале под селфи с остроконечной склянкой, в которой он отправил ей эмоции.
“Харон порвал бы любую Битву экстрасенсов! Спасибо, котичек!”
Синица заварил себе цикория и потянулся за визиткой Клавдии Петровны Горошко.
***
Павел чуть не забыл о сеансе, назначенном на среду. К счастью, они с Клавдией Петровной — “можешь звать меня Кло, милок” — договорились навестить Никиту Богомазова, который слил в Ахерон пол-литра ревности, только после четырех. Поэтому Харон открыл дверь и поприветствовал клиентку — бледную девушку в футболке с героями “Южного парка”, рваной джинсовке и широких штанах цвета хаки. Карину Бурунову.
— Тёмные воды приветствуют твои печали, любезная, — пробасил Харон. — Проходи.
Карина зашла в комнату и тяжело опустилась на деревянный стул. Обычно клиенты подолгу стояли у стеллажей с подсвеченными склянками, друзами полудрагоценных камней и черепами, но ей это было неинтересно. Она сидела, уставившись в одну точку, и поглаживала пуговицы на джинсовке.
Харон смотрел на неё и не знал, как начать разговор. Карина была из тех, кто изначально настроен скорее скептически, и ему это нравилось. Ему вообще всегда больше нравились такие девчонки: слегка неформальные, но не по уши в субкультуре, увлечённые чем-то непопулярным или сложным, вроде шахматных задач или альпинизма. Он ни разу не пробовал звать таких на свидание. Боялся, что если ему откажет такая девушка, это будет ещё больнее, чем поворот от ворот обычной симпатяжки.
— Может ли так статься, любезная Карина, — начал он, — что вы и сами не знаете, почему явились к перевозчику?
Уголки губ у Карины дрогнули, но так и не сложились в улыбку. Психополе было на удивление ровным, сероватым, и это внушало Харону смутное, душное беспокойство. Если у Клавдии Петровны сиял яркий гнев без явных внешних проявлений, то у Карины картина был инвертированной: бесцветный духовный слепок и бесконечно грустное лицо.
— Ну… да. Да, я не знаю, за чем именно пришла. Я была у психолога, и он как-то не особо помог. Так что я вроде как… исключаю варианты решения проблемы. Только я и сформулировать-то ее не могу.
— Ахерон нетребователен, но без определенности ему нечего унести в своих водах, — объяснил Харон. — Давайте начнем с простого разговора?
Карина пожала плечами. Харон жестом пригласил её на кухню, и она поплелась туда следом за ним.
— Земным разговорам — земные радости. Хотите чаю? Кофе?
— О, цикорий, — обрадовалась Карина, увидев банку на столешнице. — Можно мне его?
Синица улыбнулся, кивнул, достал ей ту же чашку, из которой прошлый раз пила Клавдия Петровна. Карина, кажется, тоже узнала героя в жёлтом костюме. Она сама напоминала Павлу другого персонажа из того же аниме: рубленое чёрное каре, лисий взгляд с поволокой. Только та девушка вечно носила идиотские платья, меха и бусы и косила под мафиози, а Карина казалась Павлу максимально естественной, без выпендрёжа. Даже какой-то “своей”, хотя в чём это свойскость заключается, он не взялся бы сказать.
— Давно у вас это состояние? — спросил он, наливая цикория и себе.
— А можно на ты? — Синица кивнул. — Вообще да, давно. Я уезжала на пару лет в Испанию, поработать. Сошлась там с парнем, отношений толком не получилось, сплошное разочарование… а контракт надо было отработать до конца проекта. Я очень скучала по дому и не могла вернуться. Тогда-то и началось… сижу часами и ничего не хочу. Ни гулять, ни сериалы, ни в Overwatch играть. Ужасное состояние.
— И всё же — это не печаль, — ляпнул Павел. Он тут же подумал, что сказал что-то не слишком сочувственное. — Прости. Харон привык к разрушительным эмоциям. А твоё состояние звучит как апатия.
— А апатия — не эмоция?
— Скорее отсутствие таковых, — пожал плечами он. Сейчас Синица остро жалел, что рядом нет Клавдии Петровны, которая так прекрасно раскладывала Оксане по полочкам, что она чувствует, почему, и когда всё это кончится.
— Тогда почему так больно?
По щеке у неё скатилась всего одна слеза, но Павла как в водоворот затянуло: он увидел под пепельной вуалью, укутавшей Карину с головы до ног, стальной проблеск зубчатых лезвий. Такой ему предстала затаённая боль. Он привык, что боль мешается с чем-то ещё и уходит, если слить её триггер — злобу, обиду, ревность. Но здесь она была застарелой и глухой. То, что её вызвало, ушло само. А последствия почему-то остались.
— Боюсь, у меня нет ответа, — признался Синица. — Только предположения.
— Что угодно. Хочу, чтобы это закончилось.
— Ну, одна моя… коллега, — Павел откашлялся, — говорит, что эмоции должны быть прожиты. И если их задвинуть куда подальше, они оставят что-то вроде шрамов. Например, человек, который злился, но избавился от злости, — он снова откашлялся, чувствуя, что краснеет, — перестал защищаться. Злость давала ему знак, что с ним обращаются плохо. Без злости он продолжал позволять себя ранить без последствий и… не знаю. Портить себе этим жизнь. Со временем выгорел бы.
Карина задумалась, смешно поджав губы. Синица украдкой поглядывал на неё, прихлёбывая из чашки. Ему очень нравился вид думающих людей.
— Ты, наверное, прав. На работе надо было держать лицо, да и за служебный роман можно было отхватить. — Она вздохнула. По проложенной первой слезой дорожке покатилась вторая. — Это выматывало меня, а я виду не подавала. Думала, приеду домой, отдохну — и майонез будет нормального вкуса, и доставки хорошо работают, и друзья здесь… Что, получается, уже поздно отдыхать?
— Не знаю. Тебе, наверное, лучше обратиться к моей коллеге. Она психотерапевт, но хороший. Я так думаю.
— Не уверена, что готова снова довериться психологу, — Карина поджала губы и скривилась, коротко шмыгнув носом. — Но если есть контакт, давай. Слушай… э… Харон…
— Павел.
— А. Павел… Я могу ещё раз заглянуть к тебе как-нибудь? Ну, поговорить просто. Не подумай чего…
— Да, — ответил он быстро, — конечно. Заходи.
— Понимаю, как это странно, — она робко улыбнулась, и слёзы покатились одна за другой. Нос совсем покраснел. — Мы ведь не знакомы.
— Должны же люди как-то знакомиться. Почему бы не так.
Некоторое время они молчали, допивали цикорий. Синица предложил ещё, и Карина согласилась. Он достал из шкафчика конфеты и жевательный мармелад, и пока они уплетали сладкое, Карина рассказывала, как мать пыталась уговорить её остаться в Испании, как она поздравляет каждый год отца и каждый раз слышит только равнодушное спасибо, как парень в Испании навязался жить с ней и стал таскать тайком у неё деньги и прибухивать. Она не всхлипывала, как Оксана пару дней назад на том же самом месте, только от каждой истории по щеке стекала новая пара тихих слёз.
От всего, что говорила Карина, разило острой тоской и несправедливостью, той гнусной, жадной нелюбовью, какой окатывают своих близких искалеченные бытовым несчастьем люди. Но она взяла такой тон — саркастичный, хлёсткий, — что Павел постоянно смеялся.
— Сдались тебе эти ай-ти, — не выдержал он в какой-то момент, — по тебе сцена плачет.
— Маме моей не говори. С потрохами склюёт.
Павел в ответ разоткровенничался про свой псевдоним и гадалку из Балашихи. Карина не осудила, прокомментировав:
— Экспертность нужно красиво упаковывать.
И так они проболтали до звонка в дверь от Клавдии Петровны.
— Товарищ Харон, труба зовёт, — сказала она, как только Павел открыл дверь, и тут же слегка нахмурилась, увидев Карину. — Клиентка?
— Нет, — уверенно возразил Синица. — Подруга. Карина. Карина, познакомься, это моя коллега, Клавдия Петровна. Я только что тебе про неё рассказывал.
Клавдия Петровна пожала протянутую Кариной руку, даже не пытаясь скрыть ехидства.
— Коллега, коллега… с какого боку посмотреть, конечно, но в целом не возражаю. Ты готов?
— Прости, Карин, я тебе не сказал сразу, что мне надо будет по делам.
— Да нет, ничего, это я тут ворвалась без предупреждения. А по оплате?
— Я же сказал — ты не клиентка. Подруга. Никаких оплат.
Карина с улыбкой поблагодарила его, попрощалась и ушла, а Клавдия Петровна так и смотрела на него с хитрой улыбкой.
— Что? — смутился Павел.
— Да так, — Клавдия Петровна скорчила рожицу в стиле судьи Дредда и хлопнула его по плечу. — Так мы идём разбираться с Богомазовым?
— Блин, чашки бы помыть… ладно, до вечера постоят.
***
Погода была на редкость приятной для начала осени. В кои-то веки Синице не приходилось кутаться в длинное пальто, а можно было просто накинуть потёртую кожанку поверх любимой футболки.
— По улицам ты в образе Харона не ходишь? — спросила Клавдия Петровна. Вместо арбузера она приколола к водолазке толстую капибару в кокошнике с подписью “Капибарыня”. Сама водолазка в этот раз была не чёрная, а какого-то сложного бордового оттенка, напоминающего голодному Синице наваристый борщ.
— Надоел он мне, — буркнул Павел. — Блин, вот как теперь работать? У кого ни забрал говна какого — всем плохо. А совсем шарлатанством заниматься мне как-то противно.
— Ну, знаешь, иногда полезно подсбросить эмоциональный накал. Чтоб мозгами-то человек манёхо пораскинул. А то, бывает, наворотят хероборы по влюблённости или с горя, а потом пытаются собрать всё как было или хотя б по-новому. А страх там или ещё таракан какой мешает.
— А как понять, когда нормально эмоцию снять, а когда лучше не трогать?
Клавдия Петровна хохотнула, покручивая снятым походя с ветки кленовым листом.
— Мил мой, я на это пять лет училась, ещё чёрт знает сколько квалификацию повышала и на практике смотрела. Тут короткого пути нет. Только инфоцыганский съезд. На днище.
Они шли через парк к дому Богомазова, потому что в его элитный комплекс кого попало парковаться не пускали, а ближайшее свободное место нашлось только в паре кварталов. Клавдия Петровна только обрадовалась перспективе пройтись, а рыхленький Синица который раз пожалел, что ленится ходить хотя бы до магазина, не говоря уже о фитнесе.
— Так что там с твоим Богомазовым-то? Почему решил и ему вернуть, что он там слил?
— Ревность я у него забрал, — ответил Павел. — Я ещё тогда сомневался, стоит ли. Никита жаловался, что жена изменяет, а он ни предъявить ей не может, ни расстаться. Типа любит сильно.
— Так… — мрачно вздохнула Клавдия Петровна.
— И Богомазов решил, что лучше он перестанет страдать от ревности, а она пусть развлекается. Нагуляется и перестанет.
— Не перестанет, — покачала головой Клавдия Петровна. — Либо продолжит, либо сама от него уйдёт. Изменщицам же обычно что надо?
— Что?
— Чаще всего — эмоций, которых не хватает в браке, — она выкинула лист, поправила модные, заостренные по краям, как кошачьи глаза, очки. — Иногда измена — это неосознанный запрос внимания со стороны партнёра, особенно если он не идёт на прямой контакт, не хочет обсуждать отношения. А иногда — попытка слить мужика, чтобы не брать на себя ответственность за расставание. Тоже не всегда осознанная, но всё же.
— Но если они поговорят, и муж даст ей эмоций, которых не хватает…
— А как они поговорят, если ты его главную мотивацию на этот разговор вытянул?
— Ну да. Значит, не зря идём.
Они вышли из парка и встали у светофора. Машины неслись мимо них, сверкая начищенными полированными боками, и у Павла в глазах пестрели обрывочные пятна психополей водителей и пассажиров.
— А я-то тебе зачем понадобилась на этом мероприятии? — спросила Клавдия Петровна.
— Предыдущим я втихаря их эмоцици обратно подкинул, а Кирилл из дома в основном работает, — объяснил Павел, — и посылку даже не факт что откроет. Можешь ему объяснить? Как с Оксаной было.
— Ну здрасьте приехали, — фыркнула Клавдия Петровна. — Оксана пришла ко мне с запросом. Пациентка моя. А этого Богомазова я с какой стати приду жизни учить? Пошлёт, и правильно сделает.
— Или станет новым клиентом.
— Да мне бы со старыми со всеми успеть разобраться!
Синица озадаченно уставился на неё.
— Я думал, в этом твой главный интерес вообще был. Тебе же выгодно, чтобы люди эмоции плохие испытывали, несли их к тебе, возвращались…
— Редкостный ты всё-таки кретин, Павел, — Клавдия Петровна закатила глаза. — Что капитализм с людьми делает! Сплошное рыночное мышление в башках-то! И никому не приходит в голову, что я просто хочу делать свою работу хорошо.
— Обзываться было не обязательно, — буркнул он.
— Что, тяжело от чужих эмоций барьеры ставить? То-то же. Да ты не задвигай обидки-то, не задвигай. Так и скажи: сама ты, Клава, кретинка, а меня так называть нельзя!
— Сама ты, Клава, кретинка. Не обзывайся больше.
Клава рассмеялась и показала ему большой палец. В этот момент загорелся зелёный, и они наконец-то перешли дорогу, протиснулись во дворик, сказав охраннику в крохотной сторожке, куда идут, и поднялись к Богомазову.
Никита им не слишком обрадовался. От него слегка тянуло алкоголем и миндалём, из чего Павел сделал вывод, что мадам Богомазова была в очередном загуле, который господин Богомазов по привычке заполировал чем-то элитным. Вероятно, коньяком.
— Что значит вернуть? Я заплатил, чтобы её не было! Не хочу я ревновать, понимаете?!
— Я совершил ошибку, позволив водам Ахерона унести ревность, — оправдывался Павел. Лицо у него горело. — Вам будет лучше, если вы прислушаетесь к собственным эмоциям. Они не просто так у вас возникают.
— И что? Я ж с ней разведусь тогда на хрен! А если я разведусь, то сопьюсь. Как пить дать.
— Звучит как план, — заметила Клавдия Петровна. — А почему вы решили непременно спиться после развода? Извините, профессиональный интерес. Как психотерапевт интересуюсь.
Слово психотерапевт произвело на Никиту удивительный эффект: он надулся, поджал губы, сузил глаза и разом стал похож на монгольского полководца, увидевшего, что вместо дани ему подсунули “Повесть временных лет” с автографом Нестора.
— Да вы, психологи, психотерапевты, только деньги тянете, — процедил он, — ходил я к такой! На всё один ответ у вас: не нравится — уходите. А я не хочу уходить!
— Нынче каждая собака норовит испортить репутацию моей профессии, — проговорила Клавдия Петровна в сторону Павла. — А давайте так, Никита. Я вам подарю пять бесплатных консультаций, чтобы вы меня не обвиняли в вытягивании денег. Если не поможет, Харонушка обратно у вас всё заберёт, и будете жить со своей любвеобильной красоткой припеваючи.
Синица по выбору лексики начал распознавать эмоции Клавдии Петровны, даже не подглядывая в её ауру. Лёгкая насмешка, мягкие интонации, архаизмы — она была в бешенстве. Тугие, пылающие шнуры её психополя подтверждали его догадку.
— Психология не панацея, а расставание — не всегда единственно возможный выход, — продолжила взбешённая Клавдия. — Приходите с женой, если она согласится. А она, кстати, не дома?
— Нет. С коллегой… или коллегами. Гуляет.
Клавдия многозначительно посмотрела на Богомазова из-под приподнятых бровей.
— Бесплатно?
— Бесплатно.
Богомазов подумал и согласился, и Павел с облегчением откупорил флакон с его ярко-оранжевой, с обжигающими белёсыми переливами, ревностью. Несколько минут Никита стоял неподвижно, как участник первого испытания “Игры в кальмара”, а потом выдохнул:
— А я всё думал, чего же мне, сука, так не хватало…
***
К Владе, которая боялась садиться за руль на фоне шока от недавней аварии, и Наталье, недавно похоронившей отца, Синица съездил сам, но оставил им визитки Клавдии Петровны. Влада так и не начала снова водить. Наташа со слезами призналась, что переспала с первым встречным в баре, чтобы заполнить пустоту на месте скорби по отцу.
Здесь нужна была “кретинка Клава”, а не могучий Харон.
Синица вернулся домой опустошённым и долго сидел на кухне, гипнотизируя немытые чашки. В голове была каша. Дело, которое он считал достойным, оказалось форменным вредительством, и он решительно не понимал, как сделать себя снова полезным.
Когда он встал, чтобы всё-таки закинуть чашки в посудомойку, в глаза ему бросилась вазочка из-под мармелада, который они с Кариной сжевали под цикорий. Вазочка, полная полупрозрачной жидкости в стальных розблесках боли.
Синица бросился набирать её номер, полный дурных предчувствий после пьяного Богомазова, замкнувшейся Влады и ищущей утешения в сомнительной близости Натальи.
Гудки шли один за другим, но Карина не отвечала. Павел пытался сообразить, можно ли как-то ещё узнать, где она. В голове вертелись обрывки её фраз о том, как мало вещей её последнее время интересует, что пропали все краски и смыслы, а цели начали казаться слишком далёкими и невыполнимыми, как трудно заставить себя вставать по утрам.
В конце концов он сдался и позвонил Лёхе Круглову, однокласснику, который дослужился до капитана полиции в Железнодорожном. Карина упоминала, что ей нужно будет ехать до Ольгино, и Павел подумал, что это территория может тоже попадать под юрисдикцию Круглова. Вот только Круглов был на редкость ушлый, неприятный тип, который сто процентов попросит за помощь либо сумму, кругленькую, как его фамилия, либо услугу, которую Павел не захочет оказывать. К тому же, Лёха со школы знал о Пашиных способностях и всё время пытался придумать им выгодное для себя применение.
— Павлуха! — Круглов трубку взял почти сразу. — Я уж думал, инквизиция тебя сожгла, давно не звонил. Небось по делу?
— Да… — несколько минут Павел сбивчиво объяснял про Карину. — Волнуюсь за подругу, понимаешь? Как бы не сделала чего. На депрессию похоже.
— Получается, помочь тебе — мой профессиональный долг, — протянул Круглов. — По протоколам, правда, не проведёшь его.
“Так я и думал”, — фыркнул про себя Синица.
— Окей, что ты хочешь взамен?
— Раз мент, значит, сразу продажный, да, Пашка? — Круглов хохотнул. — Это не, это больше так не работает. Я ж женился! Жена у меня знаешь какая принципиальная? Короче, помощь твоя нужна, нормальная, без личных выгод или как там у вас, зачарованных. У нас в изолятор при отделении буйного привезли, со злости чуть не зубы себе ломает. Можешь его подуспокоить? Работать ребятам в отделении нормально не даёт. И показания тоже не даёт. А должен.
Павел охотно согласился, предварительно объяснив, что все забранные эмоции надо будет человеку обратно потом залить.
— Ну, это можно постепенно. Чтоб не бахнуло. Всё, жди, до ребят в мобилке докопаюсь и перезвоню, дам геолокацию.
Через час Круглов скинул Синице координаты дома и номер квартиры. Павел перелил боль Карины в бутылку, чтобы можно было крышкой закрыть, и поехал на такси в Ольгино, умоляя водителя ехать по возможности быстрее.
Геолокация привела его в старую пятиэтажку — ещё в приличном состоянии, но явно с печатью хрущёвского пространственного мышления. Двор выглядел типичным провинциальным поводом для шуток в интернете: лебеди и гусеницы из покрышек, композиции из пластиковых бутылок, кормушки, яркие любительские рисунки на стенах. Рядом с дверью в подъезд Карины красовался огромный уродливый василёк.
На домофон она тоже не ответила, и Павел решил попробовать позвонить соседям.
— Вы к Кариночке? Проходите, проходите, конечно, дома должна быть. Может, в трубке сломалось что…
Синица завистливо подумал, что тоже хотел бы таких соседей, и посмотрел на василёк и лебедей совсем другими глазами. Может, это показатель отсутствия яда в социальном окружении, а не безвкусица и последствия безделья?
Дверь в квартиру Карины оказалась открыта. Соседи пустили его в общую прихожую, и он увидел, что дверь отошла от откоса, поэтому громко постучал и только не услышав ответа — ожидаемо — вошёл.
В квартире был скромный, но свежий ремонт. Натяжной потолок, приличный ламинат на полу, чисто отделанные стены нейтрального оттенка — между бежевым и серым.
— Карина?
— А? Кто это? — донёсся слабый голос. Павел пошёл на него.
— Это Павел, который Харон. Ты не отвечала, и я заволновался, в полицию позвонил. Извини за вторжение…
Она сидела на кухне — такой маленькой, что Синица остро ощутил избыток килограммов на теле. Стол без скатерти, стулья с жестковатыми сидениями, шкафчики с отделкой из некачественного блестящего пластика, раковина, полная посуды — Павлу казалось, что это всё тоже симптомы депрессии, только не у Карины, а у её квартиры.
— Ненавижу эту кухню, — Карина перехватила его взгляд. — Мама обустраивала. Чтоб всё как у людей, — она невесело усмехнулась.
Синица разглядел несколько упаковок какого-то лекарства перед ней. Часть таблеток была вынута из блистеров и лежала горкой.
— Это… — он не договорил. — Ты ведь не…
— Я вчера думала перед тем, как к тебе поехать. Что если и ты не поможешь, то, может, так всё закончить. — Она вздохнула, отпила из стоящей перед ней огромной кружки с кадром из “Властелина колец”. — А сейчас как представлю, что всё это глотать, запивать, потом корчиться… решимости не хватило.
Павел, который уже потянулся было открыть бутылку с болью, передумал. Каждый раз, когда он возвращал клиентам эмоции, у них происходил всплеск энергии. Кто знает, чем этот всплеск закончится для Карины?
— Как ты догадался, что я про это думала? Я старалась не говорить ничего такого. Чтобы ты потом на свой счёт не принял.
Синица пожал плечами.
— Можно сказать, Клавдия подсказала. Она хороший специалист, правда. А тебе нужна помощь.
Карина покивала и отпила ещё из своей громадной кружки.
— Знаю. Но психология же не панацея, — Павел вздрогнул от почти дословной цитаты Клавдии Петровны, — а у меня сил нет выполнять их рекомендации, отвечать на вопросы… ни на что сил нет.
— Так, — Павел сгрёб со стола все таблетки, дошёл до туалета и смыл всё в унитаз, немного повозившись с теми, что ещё оставались в блистерах. — Я, вообще-то, на свидание тебя хотел позвать. А ты тут с таблетками!
Карина подняла на него глаза. Синице показалось, что она слегка оживилась, но он боялся выдать желаемое за действительное.
— Я, конечно, далёк от принца, я себя видел. Башка седая, форма так себе. Работа сомнительная.
— По-моему, прикольная. Лишний вес вообще ерунда, я бы и не заметила. А седина тебе идёт, стильно выглядит.
— Так что, пойдёшь?
— Ну… — Карина чуть порозовела. — А куда?
— Да уж придумаем. На стендап какой-нибудь. Но сначала мы с тобой сходим к Клавдии Петровне, договорились?
Карина заморгала, растерянно потёрла щёку.
— И ты пойдёшь со мной?
— Мне ты смогла что-то рассказать, так? Может, со мной тебе будет легче открыться психотерапевту. Хорошему, проверенному, а не как твой предыдущий психолог.
Она пожала плечами, допила свой напиток — Синица различил слабый запах цикория — и ответила:
— Давай попробуем. Спасибо.
Павел кивнул, помялся немного и признался:
— Я боюсь тебя оставлять одну. Обещаешь, что ничего себе не сделаешь до моего возвращения?
На этот раз Карина покраснела густо и ярко, а в психополе расцвели желтоватые кляксы стыда.
— Обещаю. Второго такого позора, как сегодня, я не переживу.
Синица выдохнул и почувствовал, что руки начинают жить своей жизнью из-за того, что он не знает, куда их деть. Его собственное лицо тоже стремительно заливало жаром по мере того, как отступал шок.
— Э-э-э… ладно, извини, мне сейчас надо по делу отлучиться. Там полиция просила помочь, — он прикусил язык, осознав, что пытается понтоваться перед Кариной. — В общем, я Клавдии Петровне сам позвоню и договорюсь. Ты пиши, если что, хорошо? И не пропадай, пожалуйста.
— Хорошо. Спасибо тебе ещё раз.
Карина встала и вдруг метнулась к нему, порывисто обняла. На щеке отпечаталась горячая, влажная слеза — опять всего одна. Павел обхватил её руками и крепко прижал, погладил по растрёпанным волосам. Он мог себе представить, как выглядит его психополе со стороны: электрические розоватые дуги, поднимающиеся и опадающие, как солнечные протуберанцы, и перламутровая дымка облегчения, затапливающая хищные чёрно-лиловые прорехи страха. У Карины же серая вуаль начала расползаться, показывая цветное нутро.
— Ну, пока. До завтра.
Синица улыбнулся ей на прощание, прикрыл за собой дверь и поехал усмирять злючего упыря в полицейском изоляторе.
***
Возвращение в универ далось Синице не особо легко, даже на вечерние занятия вторым высшим. Он совсем отвык слушать обычные лекции, без актёрской подачи ютуберов и развлекательных вставок. Но цель того стоила. Синица хотел помогать, и делать это с помощью своего дара.
Карине, как выяснилось, он действительно помог. Клавдия Петровна даже объяснила ему, каким образом: когда Карина пришла к Харону, у неё уже было мощное истощение, депрессия и мысли о суициде. И, что самое опасное, ещё оставались силы на то, чтобы его совершить. Непроизвольно вытянув последние эмоции, Синица связал ей руки. Как она сама и говорила — ни на что не было сил. И слава Ктулху.
Следующей лекции он ждал как праздника — в графе “преподаватель” было указано имя Клавдии Петровны Горошко.
— Что, Синица, а может ты нам расскажешь о главных функциях лимбической системы и роли эмоций в работе с пациентом?
— Запросто, — улыбнулся Павел. — В этом я хоть что-то понимаю.
Страус с чёрно-розовой чёлкой и подписью “Эмо” на её новом значке был чем-то похож на самого Синицу.
