Поездка в Величанск
Когда в нашем уезде вдруг сменилось руководство, то первым же делом стали проверять бухгалтерию. Кое-кого для виду обвинили в мздоимстве, с другими смогли договориться. Хотя готов поспорить, что новоиспеченное земское правительство скорее ожидало огромной дыры в бюджете или хотя бы недостатка, но вместо него получило, в общем, очень внушительные цифры дохода, благодаря которому его предшественники могли каждый день обедать фаршированными рябчиками, печеными лебедями, устрицами или ещё чем таким. Самое удивительное, что всё это денежное изобилие приходило к нам с одного конкретного места, причём не очень-то и большого. На юго-востоке карты, в самом углу нашей губернии скромненько притаился городок с очень нескромненьким названием – Величанск. Из него к нам не шли повозки с пушниной, мясом, медом или каким-либо иным довольствием, привычным нашим типичным русским просторам. Величанск поставлял бриллианты. Это не фигура речи, из этого города, окруженного лесом и озером, но никак не горами или хотя бы известными мне карьерами, к нам поступали драгоценные камни высочайшего качества. Конечно, мы все были осведомлены о существовании этого удивительного места, но как-то умудрялись не обращать внимание, считая его существование чем-то совершенно обыкновенным. Но вот новый начальник моего начальника так не считал. Он очень заинтересовался внезапно вскрывшимися доходами и приказал проверить город, видимо заподозрив его в каких-то махинациях. Никакие увещевания более опытных наших управленцев, сумевших удержать свои места, на него не подействовали. Снарядили небольшую инспекцию, в составе которой был и я.
Мы выехали из центра уезда, города... А впрочем, итак понятно, что это за уезд и что это за город. Только здесь всякое такое и случается. Итак, в Величанск двинулись мы двое: я и мой коллега Иосиф Яковлевич Шляйгин. Был он потомственный немец, и когда в ходу у света была страсть ко всему иностранному, он вечно оказывался в самом центре внимания. Всегда представлялся как Йозеф Шляйген, частенько употреблял иностранные слова, причем делал это с таким видом и выговором, какой всегда делает человек, желающий покрасоваться знанием другого языка. Йося, как мы его кликали у нас, в то время пытался изображать из себя то германского педанта, то английского чванливого лорда, то французского элеганта. На деле же в работе он был, в общем, тем ещё растяпой, путал бумаги и формуляры, как минимум дважды на моей памяти разлил чернильницу на важный документ, основательно испоганив тот. Но в обществе Йося был прямо-таки звездой, собирая комплименты, приглашения и восторженные взгляды. Увы, как-то всё вдруг переменилось, и в почёте стало у нас отечественное, а Йозеф Шляйген оказался не у дел. Он попытался приспособиться, и я даже пару раз заставал его за уплетанием щей, но всё равно мало кто хотел слушать его спичи на раутах.
На третий день нашего пути мы въехали на мощёную белым кирпичом величанскую улицу. Клянусь Христом, в Царском селе не может быть так чисто, как было здесь! Ни одной соринки. Фонари отполированы и блестят. Здания точно высечены из благородного камня каким-то гениальным архитектором из Европы. Ни одного бродячего животного или оборванца вокруг. В раю не может быть так красиво, как на величанской улице! Но вместо праведных душ и ангелов здесь земные люди: все стройные, в красивых фраках... и масках. По неясной причине все жители, дамы и господа, прятали свои лица за белоснежным фарфором. Судари носили цилиндры, а сударыни – длиннополые дамские шляпки. Всё было одного строгого чёрно-белого тона, скромного и стильного. Нас встретил джентльмен, ничем не отличавшийся от других. Он представился Александром Александровичем Златовым, местным чиновником и помощником градоначальника Адамантова, ответственным за нас. Наши руки он жал с особым жаром, и если бы на нём не было этой маски, то несомненно он расцеловал бы нас. Александр Александрович повёл нас в ближайший ресторан, предположив, что мы утомились и проголодались в дороге. Это была правда.
Нам подали по бифштексу. О, что это были за бифштексы! Мясо прямо-таки мраморное, так и таяло во рту. А уж после водянистых холодцов, коими мы отзавтракали на одной из остановок, это блюдо стало для нас настоящей амброзией, коей мы упивались, вернее, наедались, точно последней трапезой. Запивали мы всё прелестнейшим игристым вином долгой выдержки, бутылочку которого откупорили специально для нас. Мы с Йосей, конечно, совершенно забылись, и только когда тарелки были пусты, а бокалы – осушены, до нас дошло, что, даже годовое, наше жалование этого не выдержит. Мы с ним в тот момент переглянулись, и я на его лице прочитал точно то же выражение бледного немого ужаса, какое непроизвльно корчил сам.
– Что же вы-с? – спросил Александр Александрович с вежливым беспокойством. – Что-то не так-с?
Мы вместе сбивчиво стали объяснять ситуацию. Мы то говорили в унисон, то лепетали совершенно разные вещи, то один из нас что-то мямлил, пока другой переводил дух. В общем, слов в нашей речи было меньше, чем мычания и «эканья». Посреди объяснения я взял салфетку вытереть проступивший на лбу пот, и в тот самый момент, ощутив прикосновение шёлковой ткани на своей коже, догадался, что это был их план изначально. Накормив нас чем-то дорогим, заставив нас увязнуть по уши в долгах перед этим городом, принудить нас к доброму и исчерпывающему отчёту. И мы попались.
– О, господа, – хихикнул он. – Прошу, не волнуйтесь! У нас всё даром, особенно для гостей!
Эти его слова лишь укрепили мою уверенность в махинации, несомненно присутствовавшей здесь. К сожеланию, мы с Йосей уже ступили в капкан, и не смогли бы из него никак выбраться. Оставалось только принять всё, написать положительный рапорт и надеяться, что начальство его примет.
На этом насильный подкуп не закончился. Нас повели сначала в музей, который оказался не краеведческим, а всемирным: деревянные африканские маски, японские мечи и даже наполеоновский штандарт. Хотя нам больше показывали доску с международными ювелирными наградами и рекордами, присуженными этому городу. Затем мы очутились в театре, где актёры с фарфоровыми лицами показывали «Ревизора», что, видимо, было приурочено к нашему приезду. Когда представление окончилось, нас повели в роскошный отель. По дороге показали красивый памятник Григория Адамантова, основателя как города, так и добывающего предприятия. Его изобразили как античного героя, вылепив его из мрамора, придав телу атлетичный рельеф. Сам отель, выполненный по европейскому образцу и будто бы скопированный с какого-нибудь парижского, я описать не в силах, ведь где-то с этого момента находился в беспамятстве. Я представлял самые красочные картины собственной экзекуции после того, как вся история с этим городом вскроется. Совершенно за даром нам дали две разные комнаты, и даже там шик не заканчивался: настоящие двухэтажные хоромы с мебелью из красного дерева и шёлковыми кроватями, а также с настоящим чудом техники – небольшой настенным ящичком с трубкой и кнопочками, в который можно было позвать лакея, дабы тот исполнил любое желание. Александр Александрович назвал его «телефоном».
Я улёгся, вернее, скромно уместился на кровати, забившись куда-то на краешек. Чувста мои были как у наказанной собачонки, желавшей поспать в ногах у сердитого хозяина, а потому не желавшей лишний раз тревожить его своим прикосновением. Признаюсь, это далеко не первый раз, когда меня пытаются подкупить, и далеко не первый раз, когда это удаётся. Но обычно мои подкупатели знают, что я провинциальный чиновник, и что жалование у меня маленькое, а посему не сильно стараются. Общение со мной у них выходит чуть более вежливым, чем с равными себе. Иной раз они и позволяют в мою сторону откровенное хамство, пусть и не обнажённое, а прикрытое фальшивой вежливостью. В такие моменты, в смысле, когда меня стараются умаслить, я люблю отдаться процессу полностью и почуять себя кем-то большим, князем или графом. Но в Величанске я испытываю настоящий скромный ужас! Чего не скажешь о Йосе. Уже в музее он успокоился и стал плыть по течению, принимая ухаживания Александра Александровича и других жителей города, а на постановке громко хохотал, перешёптываясь с другими зрителями о сюжете.
Наутро Иосиф Яковлевич (Йосей я не могу больше окрестить его даже в мыслях) вышел напомаженым и надушенным, сменив свою старенькую шинель на новенький шикарный фрак и шляпу. На мои вопросы он ответил, что лакей принёс ему все эти веши по первому требованию, и вышли они ему в ноль рублей. Если бы он где-то раздобыл маску, то его, ей богу, невозможно было бы отличить от других жителей города.
На улице нас встретил Александр Александрович, чтобы проводить нас в ратушу для проверки бумаг. Моё бедное сердце остановилось при этих словах. Вот и наступал решающий момент, когда вся правда о Величанске вскроется, мы её примем и станем участниками этой круговой поруки. Я готовился к самому худшему. Наверняка этот город окажется огромным логовом бандитов-контрабандистов, или мошенников, или каким-то звеном в сложной коррупционной цепи. Признаться, в тот момент я не мог придумать сколь-нибудь правдоподобной причины этому богатству, и даже самые фантастические не позволяли мне обосновать этого. Оттого приближение разгадки казалось столь пугающим.
Нас проводили в здание и предоставили полный доступ ко всем документам. Александр Александрович стоял рядышком, готовый по первому требованию побежать в архив за старыми бумагами, разъяснить неясное или просто принести чай. Мой напарник приступил к работе молча и спокойно, я – пробормотав молитву. Чернильные буквы заметались перед моими глазами вместе с белоснежными листами. Накладные, отчёты, рапорты, контракты, декларации, грамоты и официальные письма проникали и покидали моё разгоряченное сознание. Я не чувствовал их в руках, ведь от ужаса всё моё тело онемело. Чем дальше я читал, тем сильнее дрожал и потел. А всё потому, что с бумагами всё было превосходно! Ни единой ошибочки, ни единой неучтенной копеечки! Всё было кристально чисто! Я лично перепроверил каждый документ, и когда окончательно и бесповоротно убедился в их правильности, то упал в обморок.
Проснулся я снаружи кабинета. Вокруг меня суетились люди в фарфоровых масках и шёлковых цилиндрах.
– Что ж вы, голубчик? – спросил один. – Не завтракали?
Это оказался местный доктор, за которым сразу же послали. Он дал мне пахучую ватку, посоветовал отдохнуть и бежать к нему в случае, если вновь поплохеет, а затем покинул нас. Иосиф сделал за меня всю работу, пока я был в бреду. Мой напарник пришёл к тем же выводам, что и я, хотя смог сохранить хладнокровное спокойствие. В Величанске действительно где-то добывали бриллианты, и Александр Александрович даже обещал нас проводить на склад с ними, но категорически отказывался объяснить, откуда драгоценные камни добываются. Требовать мы этого не могли, и даже не потому, что мы оказались в стократном долгу перед этим городом. Нам дали папку с документами, не очень толстую. Как только Иосиф достал оттуда первую бумагу, я чуть снова не упал в обморок, но меня спасла ватка. На бумаге стояла царская печать и подпись самого Его Императорского Величества. Она официально позволяла Величанску хранить свой секрет добычи бриллиантов и не предоставлять его ни одному сановнику, сколь высокопоставленным он бы ни был. Иосиф показал мне остальные документы в папке, каждый из которых был одинаковым, но менялась подпись монарха. Самый ранний был подписан самим Петром Алексеевичем Великим.
Мы вместе покинули ратушу. Иосиф подытожил нашу работу, сказав, что всё с доходами хорошо, город исправно платит подати и подчиняется законам. Я кивнул и пошёл куда-то вперёд, как в бреду. На улице стоял хороший солнечный денёк, повсюду гуляли те же люди в фарфоровых масках, не обращая на меня внимания, но всё равно я чуял их взгляды. Стоило мне прислушаться к их разговорам, как я различал обсуждения невероятно возвышенных тем: искусства, музыки, философии и всего такого, в чём я совершенно ничего не смыслил. И престарелые господа, и молоденькие девицы говорили что-то о Канте, Гегеле, Шопене, Микеланджело, Барокко, Шекспире, и говорили уверенно, точно умудренные возрастом гении из высшего света, искусствоведы с академическим именем. Я же лишь глупо занюхивал химию с пучка ваты в своей руке, чтобы вновь не рухнуть на мостовую. Чем дольше я гулял, тем больше странностей замечал. Вокруг совершенно не было черни. Я не видел ни красных пьяных носов, ни ободранных курток, ни грязных юбок. Только фраки, цилиндры, трости, платья и маски, маски, маски! Только сейчас я заметил, что здесь нет ни одной церкви. Я подошёл к паре, женщине и мужчине. На мой вопрос об этом они переглянулись и дама смущенно ответила:
– Простите, любезнейший, здесь нет церквей! Если хотите, мы можем позвать из ближайшего села святого отца.
Я молча побрел от них прочь, утыкаясь носом в потерявший всякий запах кусок ваты. Здесь нет детей. Совсем. Все здесь взрослые и стройные. Здесь нет птиц. Я встал у окна жилого дома и ничего не разглядел за ним. Отчего-то я резко разозлился. Я хотел взять камень и метнуть в стекло, но ничего подобного рядом не было из-за этой проклятой, дьявольской чистоты. Рядом со мной в дом вошла женщина и, к моей радости, я не услышал замочного щелчка. Я чуть подождал, зашёл за ней, открыл следующую дверь и увидел, как та самая особа стоит неподвижно посреди совершенно пустой комнаты и смотрит в одну точку на стене. Я ахнул и в ужасе побежал прочь.
В отеле ужинал Иосиф. Я сам не заметил, как прогулял до вечера. Он пригласил меня сесть рядом. Мой коллега смаковал биф-строганоф, трапезничая как настоящий аристократ: прямая осанка, гордый вид, невероятно аккуратный приём пищи. Я не хотел есть совершенно. По правде говоря, при виде блюда Иосифа меня начало тошнить. Я пообещал себе, что в следуюший раз моей трапезой будут голубцы с последней остановки. Завершив ужин, Шляйгин протянул мне стопку документов.
– Я увольняюсь и остаюсь здесь, mein lieber Freund, – сказал он мне. – Александр Александрович помог мне всё оформить. Сказал, что проблем быть не должно. Отнеси их, пожалуйста, нашему chef, – последнее слово он произнёс с вычурным французским акцентом.
Я кивнул и взял бумаги, а затем побрёл к себе в номер. Плюхнулся на диванчик у входа, закрыл глаза и провалился в ничто, в несуществующую тьму, где я мог укрыться от всего богатства и чистоты, ото всей правильности и величия. Из пустоты меня вытянул торопливый звук шагов за дверью. Выглянув наружу, я увидел идущих куда-то Иосифа и Александра Александровича. Повинуясь природному любопытству и полудрёме, я побрёл за ними, стараясь держаться на почтительном расстоянии и прятаться по возможности. Они шли в ратушу. Александр Александрович по дороге монотонно, как будто декларируя выученный наизусть учебник, рассказывал:
– Нашему городу больше ста лет. Его основал купец Григорий Адамантов. Был он крестьянином, пока его не освободил собственный хозяин. Хотя его все всё равно называли «Гришка Дурак». Тогда он взял себе фамилию Адамантов и стал купцом, потому что хотел прославиться на продаже драгоценных камней. Но только он ничего о камнях не знал, а все свои кое-как скопленные деньги тратил на красивую одежду и роскошную жизнь. Как-то он совсем всё растерял и в отчаянии поехал искать бриллианты куда глаза глядят. Доехал до этих мест...
Он прервался. В ратуше Александр Александрович подошёл к доске, на которой были прибиты грамоты и медали. Златов постучал по стене двенадцать раз, после чего та отворилась. За ней стоял другой лакей, державший свечу. Он пропустил их внутрь и пошёл вперёд. Я тихо проследовал за ними. Вместе мы спустились по длинной лестнице вниз и оказались в каких-то подземельях. Что-то такое представляешь себе на ум, когда слышишь «казематы инквизиции»: грязные кирпичные стены с факелами и двери из гнилого дерева. Одна из них была приоткрыта, а за ней – грязная солома, на которой спят голые, худые люди, прижимаясь друг к другу, как крысы на холоде. На всех них фарфоровые маски.
– Доехал он до этих мест, – продолжал Александр Александрович, – и потерял силы. Он давно не ел и начинались холода. В отчаянии упал на колени и стал просить: «Дайте адаманты мне! Дайте адаманты мне!». Кого просил – не знал. Но кто-то ответил. И Гришка Дурак нашёл адаманты.
– Как?
– Сейчас узнаете.
Они подошли к огромной двери, такой же гнилой, но закрытой с нашей стороны на деревянный засов. Свечник готовился поднять его, но остановил Александр Александрович. Он повернулся в сторону Иосифа. Я метнулся за приоткрытую дверь и скрылся за ней. Глаза заслезились от смрада нечистот, стоявшего в этой комнате. Самый мерзкий запах, который можно себе представить, был лишь сотой частью того, что нагло проникало в мой нос. Лишь великим усилием воли я сдержал кашель и рвоту. В тусклом свете я углядел, как у одной спящей женщины по ноге расползается гангрена, а на ней роются и копошатся личинки, черви и прочие гады. В глазах помутилось. Желчь подступила к горлу.
– Иосиф Яковлевич, – начал серьёзно Златов. – Ещё есть возможность развернуться и уйти. Но если вы пойдёте за эту дверь, то вы не сможете отказаться. Подумайте хорошенько. Жить в Величанске – великая честь, но и великая ответственность.
Я не видел, что происходило за дверью, но догадался, что мой коллега кивнул. Раздался самый омерзительный скрип. Я выглянул и подобрался ближе, отчего чуть вновь не потерял сознание.
Колоссальная комната, размером с церковный зал или даже больше. В центре неё небольшой постамент, а перед ним – громадное создание, абсолютно отвратительное и богомерзкое. Поначалу я и не понял, что это вообще живое существо. Я подумал, что кто-то сшил огромный мешок из белой кожи, но когда оно зашивилилось, то я разглядел на самой вершине голову, маленькую по сравнению с остальным телом. Эта тварь, этот демон был невообразимо толстым у самого своего основания, но сужался тем дальше, чем выше он становился. От его тела во все стороны тянулись непонятные отростки, уходившие под землю, отчего создание как будто сливалось с самой землёй или росло из её проклятой почвы. Его кожа была не гладкой и ровной, а сшитой из каких-то тоненьких, рыхлых и дырявых кусков неясной материи примерно одного цвета. Оно двинулось и нависло над стоявшей перед ним троицей.
– Градоначальник славного города Величанск, – торжественно объявил Александр Александрович, – Григорий Васильевич Адамантов!
Все трое поклонились, а лицо отродья, если эту рыхлую, толстую, бесформенную морду можно так назвать, исказилось: глазки сузились до еле различимых щёлок, а его половину будто бы рассёк незримый нож, изобразив чёрный полукруг, за которым была адская тьма. К своему ужасу я распознал в этом движении улыбку. Троица выпрямилась. Свечник взял что-то тёмное с постамента.
– Иосиф Яковлевич Шляйгин, готов ли ты стать жителем слвного города Величанск? – спросил Александр Александрович.
– Готов.
– Клянёшься ли ты преданно служить ему верой и правдой?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты трудиться на его славу?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты не жалеть себя ради него?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты держать его секрет ценой своей души?
– Клянусь.
– Готов ли ты отдать всё ради него?
– Готов.
Александр Александрович снял свою фарфоровую маску. Тёмно-красная плоть, на которой виднелись желтовато-белые жилы. Безгубый рот, скалящий чёрные, гнилые зубы. Вместо носа – чёрный провал. Широко раскрытые молочно-белые глаза без век.
– Даже своё лицо?
– Даже своё лицо.
Александр Александрович протянул руку, и свечник вложил в неё ту самую тёмную вещь с постамента. Только сейчас я смог разглядеть нож, с грязным от гнилой, древней крови лезвием. Иосиф взял кинжал и стал истязать себя. Я остолбенело смотрел, как он молча совершает этот ритуал, не издавая ни звука в попытке впечатлить всех собственной выдержкой и терпением. Длилось это невыносимо долго и сопровождалось оглушительной мрачной тишиной. Закончив, Иосиф протянул часть себя градоначальнику и положил на его бесформенную морду. Кожа тут же прижилась, как капля воды в озере. Существо широко раскрыло рот и стало исторгать из себя желчь самого отвратительного жёлто-зелёного оттенка. В ней что-то блестело. Трое начали собирать это, как дети собирают ягоды в лесу, и когда Златов поднял предмет, я смог разглядеть испачканный в нечистотах крупный бриллиант..
Я не выдержал. Я бросился бежать. Бежать без остановки. Я пересёк этот ужасно длинный, зловонный коридор, эту бесконечную лестницу, эту отвратительно-богатую ратушу и остановился только на другом конце улицы, чтобы перевести дыхание. Оглянувшись, я заметил, как из дверного проёма на меня кто-то смотрит. Кроваво-красное пятно с молочно-белыми глазами-точками. Я побежал дальше. Прочь из этого богомерзкого города, по дороге вглубь диких просторов, не жалея сил, пока, наконец, не добрался до крестьянского селения.
Разбуженные местные помогли мне, хоть я и не мог ничего им объяснить. Вскоре я свалился без сил и пробыл в бреду день. В лихорадочных снах я наблюадл богомерзкие образы и старался разгоряченным умом не представить себе ту потустороннюю силу, что дала Григорию Адамантову этот облик.
Меня откормили и на повозке я вернулся в город. Там я пришёл к своему начальнику. Оказавшись в его кабинете, я замер. Я молча стоял в ступоре, не зная, что и сказать. Он глянул на меня и нахмурился.
– Был в Величанске?
– Был.
– Знаешь, что там?
– Знаю.
Он нахмурился ещё сильнее, достал из стола две рюмки и бутылку водки. Налил себе и мне. Мы выпили.
– Шляйгин остался там?
– Там.
Он покачал головой. Мы помолчали.
– Об этом никому. Совсем никому, слышишь?
– Слышу.
– Хорошо. Совсем никому!
– Совсем никому.
– Славно. Если всё же кому скажешь – выгоню и в богадельню. Понятно?
Я кивнул.
– Свободен. А, погоди, завтра надо будет уход Шляйгина оформить, приходи раньше.
Я молча пошёл домой. На улице было пасмурно. Я то и дело ступал своими грязными, изношенными ботинками по лужам и чувствовал влагу в носке. Женщина тащила по улице пьяного мужа, громко ругалась на него, а тот, полусонный, что-то бормотал. Звучал колокольный звон. То тут, то там бегали чумазые дети, гоняли воркующих голубей.
В своей тесной съемной квартирке я разделся, наскоро пожевал чёрствый хлеб. Только улёгшись на постель, я вспомнил собственное обещание – голубцы. Я тяжело вздохнул и зажмурил глаза. Старался не думать о произошедшем, чтобы не накликать на себя кошмары. Я пытался уснуть. Завтра рано вставать на работу.
