О где же ты, Моисей?

- Господин Анри помирает! О, бедный господин!

Дорога, вся в точках от только начинавшегося дождя, несла на себе одинокую фигуру. Выкрикивая бессвязные фразы, она шла или, вернее, бежала как-то прерывисто и чуть боком, то и дело мотая головой. Случайный прохожий наверняка бы объяснил себе такое поведение внешностью крикуна: ужасно горбатый и коренастый, со спины казалось, будто это ходячий призрак без головы отчаянно взывал к людям откуда-то из недр груди. Через восемь секунд – а за это время сгорбленная фигурка успеет пропрыгать метров двадцать – он почти налетит на углу улицы на другого прохожего. Да вот уж и налетел. Пострадавший, к удивлению и восторгу уродца, был именно тем, кого он искал.

- Святой отец, святой отец! – Горбатый энергично затряс головой, – Ради всего святого, исповедайте нашего господина Анри. Здесь недалеко, я вас проведу!

Священник хотел было что-то ответить – возможно, даже возразить – но та удивительная сила, с которой горбун чуть ли не потащил его за локоть вдоль улицы, убедила безоговорочно. Взгляд его, отлепившийся на секунду от странного человечка, вдруг стукнулся о ствол растущего в чьем-то дворе облезлого дерева.

Если бы мы поднялись в мыслях, как это сделал в порыве внезапной меланхолии священник, метров эдак на двадцать над мостовой – здесь же, на углу, - то смогли бы окинуть взглядом большой город. Сам святой отец, правда, в следующий же миг снова поспешил за горбуном… но, пока они не дошли до особняка господина Анри, мы еще можем полюбоваться этим видом.

Неподалеку, метрах в пятидесяти, посреди домов затесалась церковь – именно из нее и вышел священник. Насколько хватало глаз, всюду виднелись самой различной формы и примерно одного цвета коробочки, коробки и коробища высотных зданий. Где-то между этими коробками слышалась возня – видимо, драка. В центре города все еще прогуливались люди, несмотря на начинающийся дождь. Оторвавшись от панорамы и устремившись взглядом вверх, невольно возникало желание спрятаться под крыши, ведь с минуты на минуту небеса грозились опрокинуться на землю. Не будем противиться этому желанию, тем более, что горбун почти довел своего спутника до особняка господина Анри.

Когда, наконец, за очередным углом показалось внушительное здание в классическом стиле – собственно, сам особняк, – и горбун с возгласом смешанной радости и ужаса указал на парадный вход, сверкнула первая молния. Становилось все темней, тучи яростно рычали, готовясь сопроводить хлесткими струями воды холодные порывы ветра на вконец опустевших улицах. Ворота встретили святого отца одиночными каплями; когда же он зашел под небольшой портик, в спину ему угрожающе хлестнул ливень. Еще момент – и вот уже под звуки разразившейся грозы за священником закрылась тяжелая дверь. Пролетим и мы сквозь нее.

- Ох, слава Богу, вы пришли! – Услышал священник взволнованный женский голос за своей спиной. Вскоре он увидел и его обладательницу - миловидную женщина лет сорока, со слезами на щеках и мольбой в глазах. Надо признаться, в своем волнении она была удивительно хороша, однако святой отец, конечно, этого даже не заметил. Снимая накидку и подавая ее горбуну, служившему, очевидно, камердинером, он почтительно-вопрошающе наклонил голову.

- Ох, святой отец, папа наверху… Я провожу вас. Ему уже совсем плохо… Господи, помилуй душу его… - последние слова ее потонули где-то в горле, смешавшись со слезами, и вырвались вместе с судорожным плачем. Она перекрестилась.

Святой отец лишь коротко кивнул. В глубине души, несмотря на все, чему учит нас Священное Писание, ему каждый раз было больно видеть, как уходят люди на глазах у родных. Он отвел глаза от убитой горем женщины и оглядел прихожую. Роскошный классический интерьер здесь и там разбавляли современные лампы, розетки, аляповатые обои а-ля модерн и оставленный кем-то смартфон… Tак старое подстраивается под неизбежно напирающее новое. Первое впечатление, впрочем, сменяла доля разочарования: внимательный наблюдатель не смог бы не отметить некоторой обшарпанности перил и ветхой деревянной мебели. Некоторым предметам старины и вовсе приходилось ютиться на безвкусных полочках и комоде прямиком из первого попавшегося каталога. Впрочем, оглядел он все это лишь мельком, а пока мы рассматривали почти причудливую обстановку особняка, святой отец уже успел подняться в комнату господина Анри. Скрип двери возвестил о его прибытии. Порог на мгновение разделил всех присутствующих: по одну сторону на звук обернулись четыре лица с четырьмя разными выражениями, по другую – камердинер-горбун, все та же дама и сам святой отец. Тишину прорвал рокот грома, прокатившийся по комнате.

- Вот, папа, мы привели священника, – прошептала дама, опустив глаза. С этими словами они втроем перешагнули порог комнаты и подошли к умирающему. Окруженные со всех сторон лицами присутствующих – недоумевающими, скорбящими, взволнованными, - на святого отца из-под одеяла смотрели два глаза. Вернее, можно было лишь предположить, что они смотрели на него – бессмысленно лежа на дне глазниц посреди изможденного скопища морщин, в них едва ли угадывалась жизнь. Не теряя времени на пустые приличия, священник молча встал подле него. Он хотел было начать речь и уже вдохнул в себя все полагающиеся слова, когда исхудалые глаза вдруг обрели совершенную ясность:

- Не растрачивайте слова, святой отец. Грехи так просто не отпустишь. Там… - глаза потянулись наверх – там разберутся. Я хочу рассказать…

Господин Анри замолчал, собираясь с мыслями. Глубоко вздохнул. Закрыл глаза. Открыл их. Где-то за спиной священника кто-то чуть слышно подавил зевок.

- Сон мне снился. Последний. Парю я над миром, а вокруг меня животные вьются: побитая ворона, мертвый голубь, а за ними… летят свинья, обезьяна и рыба. И понимаю вдруг, что они все должны сейчас вниз упасть… а внизу, на земле – все отчего-то смеются, смеются и… жрут друг друга. Смеются и жрут, жрут… - даже в темноте глаза старика заблестели. Тут голос его стал совсем тихим, так что священнику пришлось наклониться к умирающему. До его уха долетел шепот:

- Я позвал вас не за меня молиться, а за них. За всех… всех. Страшно…

Священник еще немного постоял, почти касаясь ухом рта господина Анри, а в следующий момент повернул голову и встретил перед собой два застывших блика. Вздрогнул. Выпрямился. Кто-то громко и выразительно всхлипнул.

Наконец, оторвавшись от неподвижного взгляда, он решился чуть детальнее осмотреть присутствующих. Вокруг господина Анри толпились, видимо, вся его родня: ближе всех к нему, напротив священника стояла пожилая дама с острыми чертами лица и высохшими пальцами; одной рукой она цепко держала старомодную барсетку, другой – крестилась и что-то нашептывала про себя. Очевидно, супруга старика. Рядом с ней громоздился грузный лысый мужчина средних лет, в деловом костюме, его порядком облегающем. Его руки с широко растопыренными пальцами скрещены на груди. Посередине, у ног покойного с отрешенным видом едва покачивался камердинер, а женщина, проведшая священника, стояла прямо рядом с ним, отвернувшись и закрыв лицо руками. Чуть поодаль, расположившись на стуле около небольшого комода, безучастно к происходящему что-то печатала в телефоне девочка лет пятнадцати – вся в красочном и броском. На всех присутствующих падал скромный свет настенной лампы. Возможно, именно тусклое освещение было тому виной, но священнику эти люди показались смутно знакомыми.

- В Интернете сообщают – дождь всю планету заливает, – прервал тягостное молчание голос у комода. – Не знаю, как это, но и в комментариях народ пишет, что у них чуть ли не потоп.

Последние слова почти слились с бешеными порывами ветра и ливня. Старушка возле господина Анри нарочито громко ахнула, кто-то отошел и присел на стул или диван поблизости, и все, не считая священника и подавленной дочери старика, тихо рыдающей в противоположной части комнаты, решили убедиться в этом самолично - через телефон, естественно.

Святой отец же, отделившись от занятых общим делом родных и близких господина Анри, шагнул к высокому окну комнаты, навстречу озверевшей стихии. Перед его носом, за спасительной гладью стекла, целые потоки низвергались с неба на землю, ударяясь о стены домов, о крыши, об уличные фонари и деревья – обо все, чему не посчастливилось стоять, лежать и находиться на улице.

- Эх, черт, и как я домой попаду… - проворчал толстяк, со вздохом бухнувшись в кресло.

- Святой отец, раз уж на улице такой кошмар, вы не хотите чаю? Все равно вам у нас еще придется погостить… и давайте перейдем в другую комнату - Проскрипела у стены старуха. Не дожидаясь ответа, она обратилась к горбуну:

- Принеси чаю.

- Да, мадам.

Священник отвернулся от окна и хотел было возразить, но прыткий камердинер на миг опередил его. Уже вскипятив в своих мыслях чайник, он открыл дверь и собирался было сбежать вниз по лестнице рядом с комнатой, как делал сотни раз до этого. Однако дальше порога он не двинулся.

Вместо лестницы его встретил хлесткий порыв ветра и дождя, чуть не сбив с ног.

Вместо остальной части особняка – пустота, рассекаемая грозой.

Сложно описать выражения на лицах каждого из присутствующих. Физиономия слуги отражала удивление, непонимание и какую-то фатальную задумчивость; заплаканное лицо женщины странным образом сочетало отчаяние и не то безразличие, не то смирение; остальные выражали смесь ужаса и недоверия к тому, что они увидели. Первым из оцепенения вышел святой отец:

- Закройте дверь, ну же!

Камердинер почти машинально, услышав указание, со стуком и треском захлопнул дверь. На мгновение в комнате раздавался лишь нескончаемый шум грозы. В следующее раздался сдавленный крик.

- Я сейчас с ума сойду… - схватившись за голову, простонала женщина.

- Пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани, – запинаясь, проговорила старуха.

- Черт побери, да заткнитесь уже! – Проревел мужчина.

Комнату снова заполнило молчание. Каждый пытался сопоставить увиденное с реальностью. Пытался это сделать и священник. Прислонившись к окну, он старался успокоить дрожащие руки за спиной и оглядеть остальных.

- Не я одна это видела, правда? – Глухо произнесла женщина.

- Глупый вопрос.

- И что теперь делать?

- А у меня что-то Интернет не работает… - послышалось из угла комнаты.

Все разом посмотрели на девочку. Затем – в свои телефоны. Потом – друг на друга. Кресло вдруг затряслось от смеха.

- Ну что ж, значит, до конца грозы мы здесь безнадежно заперты – истерически посмеиваясь, прогремел мужчина. – Да еще в такой прекрасной компании! – Он махнул рукой в сторону кровати. Женщина, после случившегося позабывшая обо всем, тихонько вскрикнула.

Некоторое время все молча разглядывали друг друга. И немудрено: картина в комнате складывалась весьма красочная. У окна, заложив руки за спину и не зная, куда себя деть и как себя вести с чужой ему семьей, возвышался святой отец. Свет лампы лишь слегка касался его, так что для своей “паствы поневоле” он казался тенью на фоне стены воды, которую каждые несколько секунд пробирала молния. Старуха, после минутного колебания присевшая на край кровати, не зная, чем себя занять, теребила сумочку, будто ища в ней спасение от возникшей ситуации. Лысая голова мужчины все так же покоилась на спинке кресла с кривой улыбкой на лице. Напротив него по разные стороны от комода сидели женщина и девочка – впрочем, ровно так же, как и до этого. Камердинер же так и осел на полу у двери, одной рукой как бы придерживая ее – без особого смысла, впрочем.

- И все же, как это понимать? Как это возможно?.. – Отрешенно проговорил он.

- Пока дождь не закончится, думать об этом смысла нет, - ответил мужчина. – Мы тут, как в подводной лодке, так сказать… М-да.

На некоторое время воцарилась тишина. Невольно каждый все чаще косился в сторону кровати, и каждый думал в этот момент о чем-то своем.

- Давайте хоть мысленно проводим нашего Анри, раз мы все здесь… - робко начала старуха. Молчаливое согласие последовало ей в ответ.

После еще минуты всеобщих раздумий, нарушив всеобщий покой, вдруг встрепенулась женщина:

- А помните, как он однажды всем нам из плавания привез целый ящик разных сладостей оттуда? А мне с братом еще и сувенир… Кажется, ловец снов, да?

- Ах, помню, помню… замечательное время. Он всегда вас так любил… - Старуха вытерла краем платка сухие глаза.

- Да? А я еще прекрасно помню, как однажды он нам из такого же плавания привез какую-то дрянную заразу, и мы недели две все лежали пластом, а сам он уже на второй день был бодр и здоров. Еще потом меня поддразнивал, мол: “Ну что ты раскисаешь? Поправляйся давай, мы еще хотели на рыбалку сплавать, помнишь?” До сих пор помню эти ощущения, тьфу. - Возразил ей толстяк.

- Не сердись на него, он ведь, все-таки, моряк, они все немного мужланы, конечно… - пробормотала старуха.

- Ну конечно, ты только это и помнишь! – Вскинула руку женщина. – Зато, конечно, ты не запомнил, сколько прекрасного он сделал для нас…

- Для тебя. Со мной он всегда был строг, а тебя, “свое маленькое золотце”, всегда холил и лелеял, естественно. А я был, так сказать, “будущий моряк”.

Скрестив руки на груди, мужчина недовольно качнулся в кресле. Девочка у комода лениво взглянула на него, потом на женщину, затем тихонько откинулась на спинку стула и лениво закрыла глаза.

- Да он просто хотел для тебя лучшего, вот и вся причина! – Вскинулась дама.

- Ах, хотел он! – Передразнила ее лысая голова. – Да он много чего хотел. И в моряки меня хотел записать, и именно из-за него-то мне и опротивела вся эта водная стихия! Все детство меня мучал со своей морской зависимостью и начхать ему было, что я этим совершенно не интересовался.

- У всех есть свои недостатки… - начала старуха.

- А тогда мне так что-то не казалось, - вскипала женщина. – Раньше-то ждал его, как миленький, и меня все спрашивал: “А когда папа меня в море возьмет?” А теперь, конечно, скажешь, все было не так?

- Ну, все-таки у него не все было идеально, конечно… - примирительно промямлили у края кровати.

Угрожающе громыхнули ставни. На мгновение все обернулись к окну; в одной его половине лютовала гроза, а в другой, стараясь придать себе непринужденный вид, в неподвижной позе стоял святой отец. Толстяк со сконфуженным “м-да” поправил душивший галстук. Камердинер к тому времени успел выйти из состояния некоего транса и теперь стоял, прислонившись к двери и с молчаливой печалью наблюдая за распрями.

Поскольку, как было сказано ранее, свет лампы почти не доставал до лица священника, никто из присутствующих не мог, даже если бы захотел, понять размышлений святого отца. Да что они – даже мы, вглядываясь в безмолвную тень, не увидим ничего под легкой складкой на лбу и наглухо закрытыми глазами.

- Ох, я ведь вас так давно не видела, дети… Расскажите хоть, как вы живете, - встрепенулась старуха.

- Да что тут рассказывать? Все катится куда-то, и мы вместе со всем. – Промычал лысый.

- И что же у тебя случилось-то такое?

- Много чего. С работы, знаешь ли, турнули… Скоты. Повсюду инфляция, у всех повышения зарплат и должностей, а мне только объем бумажек увеличивали. Ну, пусть разбираются без меня теперь…

- Так тебя уволили, или ты сам оказался «выше этого»? – Стрельнула глазами его сестра.

Толстые пальцы от негодования вцепились в подлокотники:

- Жизнь уволила, дорогуша, жизнь! – Воскликнул он. – Сколько всякой дряни в мире случается, и вся она по эффекту бабочки непременно тебя касается.

- А хорошее, значит, не касается? – Хмыкнула она.

- Хорошего в мире для этого случается слишком мало. Да и, кстати, правду говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Сколько раз ваше разумное, доброе и вечное делало только хуже…

Тут уж оставили пару царапин ногти на комоде.

- Ну что ж, просвети нас.

- Давайте лучше сменим тему… - начала было старуха с мольбой в глазах.

- И поговорим о погоде, да? – Съязвили с кресла. Затем, обратившись к комоду:

- Просвещаю. Вот, например, война… Войны идут всегда, ясное дело, но вот кто меня в военное время действительно раздражает, так это пацифисты. Вон, кстати, папаша наш тоже пацифист был до мозга костей – все не хотел во флот пойти, когда нужно было. Сидел себе на своих траулерах да баржах, рыбку возил, черт… Успел разжиться этим вот домом да уродцем, который всю жизнь ему прислуживал… Солдаты, даром, что убийцы, хоть конец приближают, а из-за таких вот «миролюбивых созданий», которые только и знают, что против оружия бастовать, войны и вовсе не заканчиваются…

- А из-за таких, как ты, они начинаются! – С вызовом сказала женщина.

- А ну-ка повтори… – прошипел толстяк, встав с кресла.

- Ты же и так все слышал. – Вызывающе поднялась она.

- Господин, прошу вас, успокойтесь… - кинулся было к грозной туше камердинер, встав между ней и дамой.

- А ну с дороги, упырь! – Взревел мужчина и резким движением отбросил горбуна в сторону.

Он летел всего ничего – секунды полторы-две, не больше. Вначале послышался глухой удар, потом – едва слышимый за шумом дождя не то скрип, не то скрежет.

Затем - неясно, откуда и отчего, - треск стекла.

Наконец – сдавленный женский крик.

Толстяк шагнул было в сторону комода, но, услышав крик, на миг повернул голову в сторону камердинера. Хотел развернуться обратно… да так и застыл. Моргнул. Отшатнулся.

Горбатая фигура распласталась по полу, головой к углу все того же комода, почти у ног девочки, как-то сжавшейся в комок на своем стуле. Редкие волосы на затылке, повернутом прямо к мужчине, заметно потемнели и слиплись, как от помады, поблескивая теперь неприятным красноватыми бликами в свете бесконечно вспыхивающих молний. Толстяк осторожно обошел фигуру, кое-как наклонился и, чуть помешкав, коснулся пальцами белевшей из-под воротника шеи.

- Черт… - только и выдохнул он.

- Ты… ты что наделал?.. – переводя взгляд с пола на мужчину, прошептала женщина, забыв даже заплакать от ужаса.

- Господи, помилуй души наши грешные… Господи… - залепетала старуха. Пройдя пару шагов к телу, она вдруг рухнула на колени и поползла дальше, причитая вполголоса вперемешку с нескладными молитвами.

Казалось, будто на миг исчезло все: тусклый свет лампы, кровать, комод и кресло… даже дождя слышно не было – только шесть молчаний и одно тихое бормотанье. Затем вдруг прекратилось и оно. Так продолжалось какое-то время – какое, сказать трудно. Все настолько вдруг перестало подавать признаков жизни, что, возможно, и сотня лет могла пройти, как миг, и никто бы этого не заметил. Наконец, вместе с нормальным ходом времени и шумом нескончаемого дождя в пустоту ворвался жесткий старческий голос:

- Проблему надо решать.

Семейка переглянулась. Все встали вокруг неподвижного тела.

- Если так все и оставим, то вопросы будут ко всем нам, - продолжала старуха.

- И кого-то непременно посадят… - со страхом промолвила девочка.

- Получается, – дрогнувшим голосом сказала женщина, - чтобы этого избежать, нам ничего не остается, кроме как…

- Избавиться от него! – Воскликнул мужчина.

В комнате опять послышался, теперь еще отчетливее, чем прежде, треск стекла.

– В окно, в окно его надо! Дождь все смоет. Все скроет… А ветер – ох, какой там ветер! – он непременно отнесет его куда подальше, и все сойдет за несчастный случай. Ох и черт, ох и черт… - Он схватился за голову.

- Это и был несчастный случай – уверила его старуха. – В этом виновата, скорее, гроза, которая собрала нас здесь… Ну, быстрее, к окну!

Брат с сестрой вдвоем подхватили бездыханное тело дворецкого. Все повернулись к окну, и в этот же момент семью господина Анри ослепила яркая вспышка молнии. Прозрев, они увидели перед собой заветное окно – окно к свободе… и силуэт святого отца, резко выделявшийся на фоне бури.

И снова молчание. Молчал и священник… Зато его вид говорил за него. Каждая складка на его лице, выражение глаз, плотно сжатая полоска губ… все выражало лишь одно: боль.

Мы не можем, безусловно, с полной уверенностью говорить о его мыслях в ту секунду, когда, падая, на его глазах умирал горбун; или когда еще только начался этот злосчастный диалог; или даже когда умер господин Анри. Но сейчас, в этот самый миг, человек, способный чувствовать, наверняка прочитал бы в этом застывшем взгляде один немой вопрос: “А мог ли я что-то изменить?”

Впрочем, в комнате никто долго не размышлял над этим вопросом. Все вдруг тронулись с места и медленно двинулись к окну.

- Святой отец, но вы ведь никому не расскажете, что здесь случилось, так ведь? – Вкрадчиво начала старуха. – Ради Бога, святой отец… все, что здесь было – это ведь тоже, можно сказать, часть исповеди…

- Вы ведь сами видели, что все произошло совершенно случайно, - чуть не плача, проговорила женщина.

- Не болтай, святой отец, а то ведь и ты полетишь… - пошатываясь, пробасил толстяк.

Дальше речь семейки стало не разобрать: перед священником разом стали щебетать, рычать, хрюкать и орать, ползать на коленях; кто-то указывал, приговаривая, на господина Анри, кто-то объяснялся жестами; все вдруг разоралось и, казалось, даже сам господин Анри и несчастный камердинер издавали какие-то звуки, извиваясь в неестественных позах. В глазах у священника потемнело; пытаясь спастись из безумной комнаты, он попятился к окну и, нащупывая подоконник, коснулся локтем стекла.

В этот же момент опять послышался уже знакомый треск. А в следующий – грохот разбитого окна.

Бешеный порыв ливня и ветра откинул святого отца, бросив его на пол. Комнату заливало с невообразимой скоростью: стоя по колено в воде, горячо молилась за спасение своей души старуха, билась в истерике женщина, бранился мужчина и безмолвно пыталась залезть повыше девочка. Из окна в комнату ворвалась очередная молния. Здесь, в этой вакханалии, при вспышке мертвенно-белого света, святой отец вдруг понял, почему с самого начала все эти лица показались ему смутно знакомыми: он видел их на улице, каждый Божий день, в каждом встречном, в каждом прихожанине, во всех своих знакомых… в отражении всех зеркал. Он зажмурился.

Через окно за комнатой подсматривала луна.

***

Трудно понять, сколько времени прошло. Может, день, может, минута, меньше ли, больше… Только, когда святой отец вновь открыл глаза, семьи господина Анри перед ним уже не было. Да и самого господина Анри. И воды тоже…

Он огляделся. Из окна на дощатый пол пробивались лучи света. Комната казалась нетронутой – и не скажешь, что когда здесь кто-то жил и умирал. Все еще не веря ни своим глазам, ни своей памяти, священник встал, прошелся нетвердой походкой… И рванулся к двери. Все пара секунд – и вот уже пальцы коснулись холодной, как лед, ручки.

Навстречу ему из-за двери вместе с ярким порывом света явилась бескрайняя пустыня. Чуть помешкав, он спрыгнул на песок, прикрывая глаза рукой, и прошел несколько метров. Он обернулся. Позади него стоял целый и невредимый особняк – ровно такой, каким он запомнил его тогда, при подавленном свете начинавшейся бури. Но в окнах… в каждом окне, подсвеченном слабым светом ламп и люстр, ежесекундно мелькали лица – детские, взрослые, мужские и женские, лица красивые и безобразные… Все они различались, но при этом все странным образом чуть походили друг на друга и на семью господина Анри. Они все мелькали и мелькали, пока не перемешались в голове у священника в одно серое месиво, и только тогда он, подернув плечами, отвернулся.

Еще, еще один шаг… Наконец, убедившись – или убедив себя – в реальности происходящего, он тяжело опустился на колени.

Тепло…

Погрузившись в сухой песок, ладони святого отца, собравшись вместе, вгрызлись в клочок пустыни и как бы раздвинули его, создав дорожку.

- О где же ты, Моисей… - только и смог прошептать он, подняв глаза к небу. На миг все застыло.

- Святой отец! – из-за спины до него вдруг донесся чей-то голос.

Он обернулся, все еще прикрывая глаза рукой. Между ним и особняком стоял молодой человек, лицом чем-то напомнивший священнику несчастного горбуна.

- Святой отец, прошу вас, исповедайте нашего господина. Он очень плох… Здесь совсем недалеко.

На секунду в пустыне воцарилось молчание. Затем, вздохнув, святой отец опустил руку, и на молодого человека посмотрели чистые, ясные глаза, до краев заполненные чем-то, что невозможно уловить и тем более описать даже самыми красочными эпитетами.

- Знаю, - только и ответил он, уже входя в открытую дворецким дверь. – Я знаю.