Последнее дело капитана Колокольчикова

По субботам участковый пункт работал с 9:00 до 11:00, и это совпало удачно, потому что потом Женя хотел проехаться по родным и попрощаться еще раз. Шишкин и Теребунько давно забили на службу, несмотря на указ свыше стоять на посту до последнего.

«Они там сами, поди, все давно по бункерам», — резонно заметил Шишкин.

«Да и какие ж у нас беспорядки… Мы ж не город», — пробубнил Теребунько.

И то правда. Станица Бурлистая, несмотря на громкое название, готовилась к концу света размеренно и буднично. Никаких погромов даже в первые дни, как объявили по новостям, — все ж свои, как потом людям в глаза смотреть. Несколько пьяных историй в привычном режиме — да и только. Женя и сам не мог толком объяснить, зачем просиживал часы в участке и заполнял никому не нужные бланки. Положено – и все тут.

Женя вышел из гулкого подъезда, окрашенного в ядовито-зеленый, и жара накрыла ватным одеялом. А ведь всего 7:30! На крыльце сидел Филиппыч. Был он всклокочен и пьян, но в свежей футболке. Тоже готовится, как может.

Филиппыч посмотрел на Женю жалостливыми красными глазами и прохрипел:

— Капитан, дай курнуть.

Женя бухнулся на ступеньку, подпалил две сигаретки, и они затянулись. От Филиппыча пахло кислым ночным спиртом, и больше никакой вони вообще. Помылся. Это правильно. Глава говорил, что в субботу, верней всего, воды не будет. А кому охота помирать грязным.

— Потебенки тож съехали, — вздохнул Филиппыч.

Женя кивнул — встретил вечером, когда покурить вышел. Теперь в единственной на станицу многоэтажке остались только они с Филиппычем. Пустая двухэтажная хрущевка сделалась сразу ветхой и тревожной, быть в ней не хотелось. И убежища тут, конечно, не было. Женя покосился на старика: а этот куда, интересно, пойдет? Кажись, из родни у него только Салтычиха, жена старшего брата, да и у той давно новая семья.

— Страшно, капитан? — спросил вдруг Филиппыч.

И Женя честно пожал плечами:

— Да не, вроде. А че уже…

— Работать идешь?

— Ага.

— Злодейства расследовать?

— Ну… Документы перебрать.

— Симку жалко. Идиотка, конечно, но добрая была.

Женя удивленно посмотрел на старика. И чего вдруг вспомнил про дуру?

— Может, найдется еще. Или вдруг хорошие люди подберут.

— Хорошие, говоришь… Ай… — Филиппыч махнул рукой и поднялся. — Прощай, что ль.

— На вечернее собрание не пойдешь?

— Сходил уже, хватило... — Он сплюнул. — Бывай, капитан. Спасибо, что не лютовал.

— Пока, Аркадий, — неловко ответил Женя.

Вот первое прощание и случилось.

***

Женя гнал велосипед, и жаркий воздух хлестал по лицу банным веником. В дворах по обе стороны дороги валялись вещи, лаяли собаки, суетились люди. Себуньковы, Потебейко, Волосовы, Штины, Бровкины… Они махали рукой, он кивал в ответ и улыбался. Прощался. На вечернее собрание вряд ли многие дойдут – зря глава это затеял. Женя туда и подавно не сунется, как и в прошлый раз. Ему нравились бурлевчане, но стоило им собраться толпой больше двух человек, как сразу становилось слишком шумно и беспокойно.

На дорогу с лаем выскочил Рекс, и Женя вильнул, чтоб не врезаться.

– Домой, паскуда! – рявкнул выбежавший за ним Теребунько, заметил Женю и комично вытянулся по струнке. – Здрав желаю, тварищ капитан! Куда мчим? Наша служба и опасна, и трудна?

Женя агакнул, уворачиваясь от слюнявой морды счастливого пса и стараясь не грохнуться. Наконец ему удалось сползти с велосипеда, и Рекс тут же бесстыдно бухнулся пузом кверху, вывалив язык на пыльную дорогу.

– Хороший ты мужик, капитан. Тебя, вон, и зверье любит. Эх… Жаль, что так все. Работали б вместе и работали.

Женя вновь агакнул и подумал сварливо, что не шибко-то Теребунько уработался в последний месяц.

Теребунько подмигнул:

– Пойдем бахнем по одной? За конец света, таксказть.

– Да куда. На смену надо.

– Во ты чудной, кэп. И в последний день пост не бросил, эх. Так никто ж не узнает. Давай на прощание хоть…

Не отвяжется, уныло подумал Женя, продолжая чесать голое собачье пузо. Спросил наудачу:

– А Рекса куда?

Теребунько скис.

– Знамо куда… В доме оставим. Не тащить же в – хех – бункер.

И зачем спрашивал? Мог бы догадаться. Почти все шли под землю без животных. А куда их там?

– Жалко, – сказал Женя искренне.

– Не то слово, капитан, душу выворачивает… Давай по одной?

– Ви-и-итя! – донесся со двора крик Теребуньчихи. – Куда запропастился, шельмец? Лишь бы вещи не таскать!

– Вона, видишь, что… – вздохнул Теребунько. – А то забирай Рекса, если хошь. Жалко, хорошая псина.

– Да я…

– Эх.

Теребунько порывисто обнял Женю, хлопнул по спине огромной лапищей и скрылся за забором.

Женя встал.

– Бывай, друг.

Сказал он это не Теребунько, а Рексу, чей длинный хвост все так же взметал клубы пыли с дороги.

Рекс был служебной собакой, командированной в станицу по программе профподдержки на местах. Долгое время жил в будке около участка, но кинолог с проверки сделал выговор и дал сроку три дня, чтобы собаку пристроили к дому в нормальные условия. Женя к Рексу привязался, но взять в свою крохотную однушку, где жил после развода, не мог. Да и соседи прибили б за громкий лай. Потому Теребунько забрал Рекса себе, и тот продолжал жить в будке, но теперь не у всех на виду.

Женя смахнул пот со лба, залез на велосипед и понесся прочь. Вслед ему понесся лай. Лай не удалялся. Женя обернулся и увидел, что Рекс мчит следом. Вот жеж дурная псина! Хотя… С Теребунько иль с Женей – все одно помирать. Лучше уж с Женей.

– За мной, Рекс! – крикнул он на всякий случай.

С бегущим рядом псом педали крутились веселей.

***

На косом крылечке около участка сидела Бобрычиха в неизменном плотном платке, и как только уши не сварила до сих пор. Женя вздохнул. Никак не успокоится.

Завидев Женю, старуха спешно поднялась, одернула цветастый халат и только не поклонилась.

– Здравствуйте, Евхений Палч.

– Здравствуйте, Ольга Петровна.

– Я ж по делу к вам, такое нашла вчера, вон, хляньте…

Женя сурово покачал головой.

– Сначала пройдемте в кабинет, все зафиксируем, как положено. И вообще… Девяти нет еще. Не работаем.

Пока он возился с замком, Бобрычиха гладила Рекса. Они были старыми знакомцами: Рекс два раза находил заблудившуюся Симку. А в третий раз не смог…

Из-за двери пыхнуло духотой. Женя нырнул в нее, мгновенно вспотев насквозь, и пошел к кабинету. За спиной не сразу хлопнула дверь, зашаркали шаги и заскребли по линолеуму лапы. Конечно, будет кто на улице ждать. Прогнать, что ль?

Вентилятор, жалобно скрипнув, погнал жаркий воздух по кабинету, и Женя пару раз чихнул. Бобрычиха топталась в дверях, не решаясь войти, а Рекс развалился под треснутым подоконником с засохшими цветами, куда дуло лучше всего, и тяжело дышал, вывалив язык.

– Присаживайтесь, че уж. – Женя устало кивнул на деревянный стул.

Бобрычиха подбежала к нему и ткнула сухой рукой почти в лицо. В кулаке она сжимала яркую бирюльку.

– Хляньте, что у Сорочинской детворы вчера вечером забрала! В пиратов они играли, а эт вроде как сокровище. Ток я это сокровище сразу узнала! Это ж Симушки моей!

Женя смотрел на странные бусы из бусин разного размера, пуговиц, гаек и брелоков. Спросил тупо:

– Точно ее?

Бобрычиха всплеснула руками.

– Чье ж еще, Евхений Палч. Она ж это ухрашение сама делала, все бусы мне извела.

– И откуда оно у детей Сорокиных?

– Кажут, что нашли. Подле клуба, в кустах.

– Потеряла, значит.

– Она бусы енти ток по праздникам носила. И в тот день, как пропала, отчегой-то их надела. А коль надела, сама б ни в жисть не сняла б. Не рваные, не чего… И куда в них только ходила?

– Откуда знаете, что в тот день надевала? Вы ж на смене были.

– Чинила она их накануне... Я-то думала, что так, просто… Дура старая.

Бобрычиха прижала кулак к глазам.

– Ольга Петровна, кто ж знал, что Серафима потеряется…

– Если б потерялась, этот, – она кивнула на спящего Рекса, – нашел бы, как всегда.

Женя вздохнул. Редко какие поиски оканчиваются успехом, это просто Рекс умница. Да и то не боженька, чтоб без осечек работать.

– Тетя Оль, – сказал Женя сочувственно, но твердо, – завтра конец света. Вы б шли домой, готовились.

– Не пойду я без Симушки ни в какой подпол. Что мне там, старухе, делать? Подожду еще сегодня, вдрух вернется. А нет – так и помру, слава Богу. Но вы улику-то мою изучите. Чи отпечатки какие снимите… Страшно помереть в неведеньи.

И Женя малодушно наобещал всякого, лишь бы ее успокоить.

***

Бобрычиха ушла, а он печально вертел в руках причудливую штуковину. Отпечатки, отпечатки… Кто ж их теперь снимет? Этот висяк придется забрать с собой в постапокалипсис.

Женя приблизил украшение к глазам и нахмурился. Колупнул коричневую бусину – под ногтем остались бурые чешуйки. И на соседней бирюзовой такие же. И дальше пятнышки… Неужто кровь? И не установить никак – лаборатории давно позакрывались.

Он откинулся на спинку стула, едва не рухнув назад. Да грязь это. Соколовские дети вечно чумазые, сами и испачкали.

Женя достал папки с делами, посмотрел, убрал. Достал бланки, переложил в аккуратную стопку. Достал протокол. Надо было сразу составить, а теперь-то чего… Руки сами потянулись к папке с делом о пропаже Серафимы Бобровой.

2 июня ушла, не вернулась, ага… Где-то было описание от свидетеля. Голубой сарафан, волосы заплетены. «Нарядная». Так и сказал… Но ведь Симка – она и есть Симка. Вечно ходит по станице в длинных юбках и воет свои пророчества. Выла, точнее. Женя еще когда в первый раз читал, удивился словам про нарядность, а Шишкин, проводивший допрос, не удосужился уточнить.

Женя прочитал имя свидетеля и присвистнул. Надо же, Косых. Валькин новый муженек. Ну, все равно к ним идти, можно и спросить заодно, что для него значит «нарядная».

Он вскочил со стула и потянулся. На часах не было и десяти. А ну и черт с ним! Хоть раз можно со службы пораньше уйти. С сыном подольше побыть.

Женя свистнул Рексу, спрятал бусы в карман, взял папку с бланками, но тут же, чертыхнувшись, убрал. Шерлок хренов.

***

Рекс увязался за ним, а потому Димка, налетевший с криком: «Папка пришел!», так же быстро отлетел и принялся чесать наглое пузо. Растрепанная Валя кивнула через калитку – заходи. Женя скривился, но вошел во двор.

– Ну, чего встал. Пойдем хоть кофе выпьем на прощание. А то жарища эта, – устало сказала Валя.

Похоже, все сегодня пьют. Ладно хоть здесь кофе.

Пока шел за Валей в дом, отметил с болезненной обидой, что она раздалась – особенно в попе и груди. Но полюбоваться не успел, потому что, не дойдя до крыльца, она воровато огляделась – Димка кидал Рексу палку, а тот лениво делал вид, что ловит, – и шепнула:

– Покурить дай?

Женя вновь, как и утром, достал две папироски, поджег и протянул одну бывшей жене. Вспомнилось, что Филиппыч тоже сегодня про Симку говорил.

Валя выпустила дым тонкой струйкой и спросила:

– Так где все же прячешься? У мамы?

Женя пожал плечами и скорее перевел разговор на Димку. Боится? Что говорит? Что думает обо всем? Валя отвечала рассеяно и коротко.

– Да и чего тут скажешь… Все всё понимают, и Димка не дурак. Там, под землей, и сдохнем скорее всего…

Женя похолодел от Валькиной прямоты. Никогда в ней этого не любил. Чтобы не продолжать, поспешил спросить:

– А Косых твой дома?

– Где ж ему быть, он же не ты. Последние вещи переносит в убежище.

– Мне б с ним поговорить быстренько.

Валя приподняла брови, но мужа кликнула.

– Здорово, Колокольчиков, – прогудело вскоре за спиной.

– Здравствуй, Вячеслав, – степенно ответил Женя, с ненавистью разглядывая Косовскую широкую грудь с повисшими на волосинках капельками пота. Мог бы и рубаху накинуть, позер.

– Че хотел?

Женя проглотил злобу и ответил сухо:

– Есть несколько вопросов к твоим показаниям по делу о пропаже Бобровой.

Косых присвистнул, а Валя нарочито шумно выдохнула.

– Че это вдруг? Я уж не помню ниче, когда было-то. Башка другим забита.

– Ты сказал, что Сим… Серафима была нарядной, когда ты ее встретил около магазина Анэллы.

– Ну. Наверно.

– Почему ты решил, что она была нарядной?

Косых дернул щекой.

– Наряд, наверное, был на ней…

– Голубой сарафан?

– Ага.

– Она его часто носила, обычный сарафан.

Косых сморщил лоб, а Валя вскинулась:

– Вот надо тебе людей доставать! И конец света не помеха!

– Цыц, – буркнул Косых, и она замолкла. Он явно думал. – Ну какая-то она не такая была, как обычно. Чистая. И волосы не патлами во все стороны, а в прическе какой-то.

– А украшения были на ней?

– Та мне откуда ж знать.

Женя вздохнул и достал из кармана бусы.

– Не припоминаешь эту штуку?

– О, точно! Чудные, как и Симка.

– Когда ты их видел?

– Та тогда и видел. На ней.

– Точно?

– Ага. Я ж решил, что она на собрание идет. Еще подумал, что только психи и пойдут толпой обсуждать конец света.

Женя задумался. Точно ведь, в тот день как раз глава собирал всех, чтобы поговорить о предстоящей катастрофе, о плане спасения и еще о чем-то в том же духе. От Анэллы до клуба минут двадцать пешком. Судя по протоколу, видел Косых Симку около 17:00. Рановато, но все равно вполне совпадает.

– А чего следователю не сказал про собрание?

– Говорил вроде. Этому твоему… Шишкину.

Женя нахмурился. Шишкин не в первый раз косячил. Если б не апокалипсис, написал бы на него докладную.

– А вы, кстати, на то собрание ходили?

– Не-а. Че тут обсуждать. Астероид и астероид. Ну умрем и умрем. Надо готовиться, а не лясы точить. Симка вон задолго до всех этих ученых уже все предсказала…

– У сестры своей спроси. Они точно там были! – перебила Валя.

А ведь и правда. Тогда еще связь не пропала, и Карина выкладывала фотку в соцсети.

Тут примчались мокрые Димка с Рексом – освежились в колонке, – и Женя сразу оставил все расспросы. Следующие полтора часа он провел, рассматривая комиксы, слушая истории о шалостях и обнимая сына. Этого времени было очень, очень мало. В конце Димка всхлипнул:

– Пап, пойдем с нами, а? Дядь Слава большое убежище построил, там всем места хватит. Я их попрошу!

– Прости, дружок. – У Жени щипало в глазах и болело в груди. – Нельзя мне с вами, сам понимаешь…

– Не понимаю!

– Значит, позже поймешь.

На прощание он пожал руку Косых и пробормотал неловко:

– Ты там береги их…

– Уже два года берегу, не боись. Сам тоже бывай.

За закрытой калиткой остались Димкины и Валькины всхлипы. Женя же всплакнул, только свернув к парку. Рядом поскуливал Рекс.

Женя посмотрел на небо, вдаль, мимо яркого пятна солнца и не менее яркого – астероида, и зло прошептал:

– И ты уж, будь добр, береги!

***

От парка до клуба было рукой подать. Внутри оказалось сумрачно и прохладно – работали кондиционеры. Жуткое роскошество в наше время.

Глава, как и ожидалось, был на месте – готовился к собранию. Его апельсиново-рыжая жена и теща накрывали фуршет, а дочки крепили к стенам плакаты с позитивными цитатами на фоне закатов. Женя застрял около одного с искрящейся надписью: «Все будет хорошо!». Совсем глава долбанулся.

– Вы рано, голубчик, прощальная встреча состоится в пять пополудни.

Мало того, что глава не гхыкал, как почти все бурлевчане, а картавил на французский манер, так еще то и дело вставлял в речь заковыристые словечки. Пополудни, надо же.

– Да я не за тем. Здравствуйте.

– Компотика не желаете? – пропела супруга главы, и Женя часто закивал.

Компот оказался холодным, сладким и черешневым. Женя выдул бы весь графин, но постеснялся и скромно, в один глоток, осушил стакан.

Черешни нынче уродилось много, так что все наварили побольше компота и попрятали в свои укрытия. А глава, вон, раздает запасы и не кривится. И Жене, вопреки всем доводам разума, виделась в этом некая гнильца.

– Так зачем пожаловали, Евгений Павлович? – Глава сдвинул очочки и смотрел с этой своей доброй улыбочкой.

– Да вот хотел уточнить насчет прошлого собрания. Присутствовала ли на нем Серафима Боброва?

Глава почесал подбородок и посмотрел в потолок.

– Точно уже и не сказать. Тогда почти вся станица собралась.

Женя вспомнил Симу, размахивающую руками и громко вещающую свои пророчества. Не заметить ее сложно. А значит, глупости это все, предсмертная горячка следака-неудачника, последнее дело капитана Колокольчикова, бездарное и бессмысленное, как и вся его жизнь. Не было тут Симки. Ушла, как всегда, в сторону реки и, дай бог, если заблудилась, а вероятнее всего, просто утопла. Да кому это теперь важно?

Он вспомнил Бобрычиху с красными глазами. Кому-то – очень важно. На всякий случай спросил:

– А можно список присутствовавших посмотреть?

– А? – дернулся глава.

– Ну вы же всегда ведете списки. Можно глянуть? На всякий случай.

– Это закрытые документы! Что вы хотите с ними делать? Вы при исполнении вообще?

Женя опешил:

– Так это ж просто ведомость.

– Евгений Павлович, не надо на меня давить. Я знаю свои права. Завтра конец света, а вам все неймется. Знайте же: ваши намеки считаю оскорбительными!

Глава весь грозно встопорщился, а жена и теща встали за его спиной, как два телохранителя. Женя сглотнул.

– Вы неверно поняли…

– Все я понял! И вообще! У нас а-по-ка-лип-сис! Неужели вы думаете, что я брошу дела и отправлюсь искать какие-то списки? Собрание в пять. Ждем вас. А пока, позвольте, мы продолжим приготовления. Не все, знаете ли, жаждут фрустрировать соседей напоследок! Кто-то думает о товариществе и о душе!

Женя вышел на деревянных ногах, и, только едва не захлебнувшись густой уличной жарой, понял, что рот все это время был приоткрыт.

***

Мать ползала на карачках по палисаднику и срезала последние розы, попутно выдергивая сорняки. Женя задержался у забора, с нежностью глядя на ее тяжелые, но ловкие движения.

Тявкнул Рекс. Мать подняла голову, отерла пот, прищурилась и побежала к калитке. И на время Женя потерялся в мягких объятиях, суете, тысяче вопросов и новостей. Из дома выскочила перепачканная в муке Карина, за ней вся ее семья, а потом тетя Зина, кума, Яшка, а потом еще кто-то.

Пока Женя ходил в душ, накрыли обед. Почти вся семья собралась попрощаться, чтобы потом разбрестись по укрытиям. Стол был плотно заставлен мисками с пирогами, рулетиками из синеньких, сулугуни, домашней колбасой, сушеными карасями, салатами под майонезными шапками, бутербродами. Пахло шашлыком и шпротами.

Стучали вилки и стаканы – с самогоном и все с тем же черешневым компотом, – хрустели косточки, доносилось балаканье, гремел смех. Да, они смеялись, эти чудесные, самые лучшие и любимые на свете люди. Вспоминали старые байки, хохмы, дедов самогон на мухоморах, с которого полстаницы с деревьями и ангелами заговорило; спели пару казачьих, поплакали над злой судьбой и поздними яблоками, которые так и не поспеют со всей этой постапокалиптической бедой; обсудили соседей, урожай и цены, посетовали, что даже открытки в «Ватсапе» не послать друзьям напоследок.

Женя думал, что зря Валя сына не пустила. Хотя теперь, после прощания с ним, остальные расставания не так резали изнутри. Было за столом нечто особенное. Смирение и принятие. Все сделали, что могли, и готовились жить, сколько придется. Надеялись свидеться, конечно, но не особо верили.

Несколько раз спросили про убежище, но Женя неловко отшутился. Сам же он спросил, не возьмет ли кто Рекса, но все отводили глаза. А в остальном было удивительно мирно и тепло. И даже печаль, что клубилась в словах, сердцах, глазах, была светла. Хотелось дрейфовать на волнах этого странного покоя, но черная тяжесть в груди тащила Женю на дно.

Вскоре заговорили о том, что пора. Поставили чай, лихо собрали тарелки, насыпали в вазочки конфет. Тетя Зина достала свой знаменитый медовик. Многие собирались уйти под землю вечером – вдруг астероид бабахнет ночью? А кто-то хотел забежать к главе – попрощаться с соседями.

Женя подошел к Карине, которая мыла посуду, и тихо спросил:

– А ты пойдешь?

Ее руки замедлились.

– Куда?

– К главе.

– Зачем? С кем хотела, уже попрощалась.

Она принялась с силой тереть блюдо из-под селедки.

– А в прошлый раз была?

Вода стучалась о неподвижную тарелку. Карина ответила не сразу.

– Да, мы с Ванькой забегали, но ушли рано, чтобы дети одни дома не сидели.

– И что там обсуждали?

– Ты же сам знаешь! Этот клятый конец света!

Она грохнула тарелкой, и в стороны полетели брызги.

– Карин, – Женя коснулся ее острого локтя, – мне очень надо с тобой поговорить. Выйдем?

***

Духота с чавканьем сомкнулась вокруг них. Небо затянули тучи, и стало совсем нечем дышать. Но Женя выдохнул: за последние дни он подустал не смотреть на астероид – тот, несмотря на все усилия, все равно мелькал на краю зрения, как прыщ на носу.

Карина скрестила руки на груди.

– Ну?

– Симка Боброва была на собрании?

Карина склонилась к Рексу, который валялся на крыльце, и почесала его за ухом. Пес вяло взмахнул хвостом.

– Была, – сдавленно сказала сестра.

Тяжесть в груди разрослась.

– И что с ней произошло?

– Ничего. Вроде бы. Говорю ж, мы рано ушли.

Она замолчала. Женя ждал. Наконец Карина резко разогнулась и посмотрела ему в глаза.

– Сима была не гостем, а вроде как выступала. Глава, видно, вконец долбанулся, иначе как это объяснить. В общем, ее позвали на сцену, и все стали задавать вопросы: откуда она знала про конец света, что видела в своих видениях, выживем ли. А потом кто-то сказал, что это она своими воплями накликала беду. И многие поддержали. А потом мы с Ваней ушли.

– И чем все закончилось?

– А мне почем знать? Отпустили ее, наверное. А она ушла куда-то…

Карина заламывала пальцы, крутила сережку в ухе, снимала-надевала обручальное кольцо.

«Отпустили», – так она сказала.

Жене стало зябко.

– Почему ты мне не позвонила?

– Так там же был ваш. Этот, как его… Шишкин вроде.

Женя кивнул, а потом обнял сестру, погладил по туго сплетенным волосам.

– Жалко, что Симка заплутала где-то. Ну, может, спасется еще, – пробормотал он слишком бодро.

Карина кивала и всхлипывала.

***

Они неоднократно это обсуждали, спорили, мирились, Женя сто раз все объяснил и радовался, что мама поняла, но во время прощания выяснилось, что все же не поняла, и расставались они долго и слезно.

Карина с мужем и детьми забирали к себе в убежище маму и Ванькиных родителей. Женя помогал им отстраиваться, но сам сразу сказал, что не останется. И сейчас, выдавливая изо всех сил педали, думал о том, как несладко Каринке придется под землей с двумя детьми и тремя стариками. Все же сестра его была удивительно сильной.

Тучи на небе налились тяжестью и чернотой, царапались о крыши и сады, оглушающе громыхали. Еще немного – и хлынет. А Шишкин, как назло, жил в другом конце Бурлистой. Женя мчался сквозь пустую предгрозовую станицу, сцепив зубы и напряженно думая. Хотелось ему собрать эти разрозненные пазлы иначе, страсть как хотелось. Но не получалось. Один к одному лепились эпизоды и детали: безумная Симка-пророчица, весь последний год завывающая о грядущем конце всего, нарядная Симка на собрании, страх главы, стыд сестры, забытые бусы с бурыми пятнами. Последним фрагментом был Шишкин, рыжий прохвост. А вероятнее всего – соучастник. И не было ничего важнее в этот предапокалиптический час, чем увидеть его и задать вопрос.

«Из-под земли достану», – думал Женя и крутил педали с неистовой силою.

Но под землю лезть не пришлось. Шишкин словно ждал его на крылечке. В руке он сжимал банку пива, рядом стояло три пустых. Рыжие усы с пузырьками пены по-тараканьи топорщились.

Он мельком глянул на запыхавшегося Женю и кивнул на место рядом с собой. Но Женя остался стоять.

– Твое здоровье, капита-ан, – протянул Шишкин и шумно отпил.

– Что произошло с Серафимой Бобровой?

Шишкин в задумчивости пожевал губы, а потом пожал плечами:

– Убили, вестимо, что ж еще.

Женя охнул и привалился к стене. Не сразу смог заговорить. Голос был хриплым:

– Кто это сделал?

– Зачем тебе это, капита-ан?

– Глава, да? Не один… Много с кем, да?

– Не лезь в это. Не время для геройств.

– Говори!

Женя навис и схватил Шишкина за футболку, чуть оторвав от крыльца его тощий зад.

Шишкин облизнул губы и вздохнул:

– Прибить меня хочешь? Так прибей. Какая разница?

– Такая, что вы, сволочи, убили невинного человека!

– А почем знаешь, что невинного? Давно говорили, что ведьма она. Кликуша. Может, так оно и есть. Через суд такое не докажешь.

Женя скрипнул зубами, тряхнул Шишкина и резко отпустил. Шишкин поднялся и допил остатки пива.

Небо загрохотало и на миг стало белым от молний.

Женя присел на ступеньку.

– Тебе правда не стыдно, не жалко?

– Я ее не трогал, – огрызнулся Шишкин.

– Ты лучше многих знаешь, что такое убийство. И что для него достаточно просто молчать.

– Зато ты больно говорливый сегодня, капита-ан.

– Как вы могли?

Неожиданно Шишкин повернулся и заговорил быстро и зло:

– А ты новости видел? А? Что творилась в городах, да что в городах – в селах, станицах? А у нас тут тихий рай, да? Альпийские горы с овечками? А ведь так оно и есть. Почти. И вот на этом почти и дали слабину. Не люди, а их страх. И ведь в остальном все мирно и по-доброму, и даже сегодня все соберутся и будут прощаться, как родные! И цена тому – всего-то одна деревенская дура.

Женя гадливо отстранился и встал.

– Хорошо, что ты напомнил про собрание. Раз уж всей правды узнать не успею, то хоть скажу ее громко, чтоб все слышали и с этим по своим норам шли. Пусть сидят там и помнят, что натворили.

– Думаешь, без этого забудут?

– Альпийские горы, говоришь? Овечки? – Женя сплюнул и пошел к велосипеду.

В спину ему донеслось:

– Подумай, капита-ан. Действительно ли нужно наказывать хороших людей за то, что они все же люди?

***

Над входом в клуб горели новогодние огоньки. Синий, зеленый, красный, желтый, все вместе. От их мигания Жене хотелось по-детски хныкать, но глаза были сухими, а разум – спокойным.

Приехал он рано и теперь сидел на скамейке и смотрел, как потихоньку стекается народ. Потебенки, Суховы, Штины, теть Зина, баб Клава, Себуньковы, Анэлла. Они замечали его, подходили, говорили что-то, жали руку, прощались, звали забежать хоть ненадолго. Кто-то из них точно был здесь тогда, кто-то не был, но знал обо всем. По лицам не угадать.

Приехал на старой девятке Теребунько. С заднего сидения спрыгнул Рекс и радостно подбежал к Жениной ноге.

– Во, поймал щас по дороге. Метался от дома к дому.

Женя чесал пса за ухом и боялся смотреть Теребунько в глаза. Вдруг и он знал?

– А ты чего здесь, кэп?

– Да вот… Посмотреть на вас пришел.

– Эт хорошо, – кивнул Теребунько. – Все, что можем забрать с собой, это память о людях и отношения.

Женя посмотрел удивленно, но Теребунько в кои-то веки не паясничал.

– Хорошо же пожили, а, капитан? И мир наш неплохо пожил. Ну да, с войнами, катаклизьмами всякими, куда без того. Ягоды – и те наполовину червивые всегда. А все равно хорошо. Старались во всяком случае…

Женя не знал, что сказать. Теребунько потоптался рядом, хлопнул Женю по плечу и пробасил:

– Авось свидимся, капитан.

Женя смотрел в его удаляющуюся спину, рядом поскуливал Рекс.

По макушке и асфальту ударили первые капли, и были они огромными.

***

К дому Женя подъехал насквозь сырой. Дождь был такой сильный и плотный, что забивал глаза и мешал крутить педали.

Они с Рексом ввалились в пустой подъезд и устало потопали по коридору, оставляя за собой ручейки воды. Одна из дверей приотворилась, и оттуда высунулся бледный Филиппыч.

– Капитан, ты? Так гремит, будто началось уже. Скорей бы, мочи нет ждать. Покурим, может?

Женя достал две сигареты, поджег, и они присели прямо на пол, прислонившись к зеленой стене. Под ними сразу натекла лужа, в которой и задремал Рекс.

– На собрании был? – проскрипел Филиппыч.

Женя покачал головой:

– Решил не идти.

– И прально… Нечего там.

– Я ж дело раскрыл, – тихо сказал Женя.

– Эт какое?

– Симкино.

– А чего его раскрывать? Спросил бы…

– Сказал бы.

– Нельзя. Страшно.

– Думаешь, отомстили бы?

– Да не… За людей страшно. Мы ж всю жисть рядом. Нельзя так…

– А с Симкой можно?

– Дурак ты, капитан. Як сам не понимаешь, о чем я?

– Да понимаю... Кажется.

Бычки полетели на пол. Дым сизыми завитушками расползался по стенам.

– Ну че, капитан, опять прощаться будем? Ты здесь иль уедешь куда?

Женя посмотрел на Рекса и вздохнул:

– Придется.

– Хорош.

– А ты?

– Та куда мне…

Женя посмотрел на старика. Утренняя футболка уже не казалась свежей, волосы за день жары обвисли сосульками. Редкая бородка торчала клочьями.

– Аркадий, хочешь, пойдем со мной? У меня укрытие есть.

Филиппыч захлопал глазами.

– А можно? А где?

– Под участком. Там старые камеры глубоко под землей. Я, пока работал, подшаманил там. Еды натаскал… На всякий случай. Не думал, что воспользуюсь.

– Так ты ж, поди, один хотел?

– Хотел.

– А я тебе на кой?

Женя пожал плечами.

– Все равно этого беру, – он кивнул на спящего Рекса, – че уж теперь.

– Так он-то собака.

– А мы – люди, Аркадий. Что бы ни случилось. Люди.

Филиппыч шмыгнул носом.

– Спасибо, капитан. Ща я только вещи кой-какие возьму… И консервы – у меня есть, не думай!

– Мне тоже надо домой быстренько. Встретимся здесь.

– Ага.

– Надо будет еще кое к кому заехать. Она откажется, конечно, но попробуем уболтать.

Филиппыч кивнул, ни о чем не спрашивая.

А Женя, бредя по коридору, думал только об одном: какие слова подобрать, чтоб Бобрычиха согласилась пойти с ними?