Происшествие на Лысой горе

Родись я в простой крестьянской семье, все было бы по-другому.

Девочки, они что? Вырастут — выйдут замуж, уйдут в другую семью — младенцев нянчить да чужое хозяйство вести. А ты только и знай, что приданное им собирай.

Мальчик же — дело другое. Будущий глава рода. С ним можно и хату справить, и скотину пасти, и лавку от набегов татей охоронить. Любой крестьянин рождение мальчика примет как дар Божий.

И угораздило же меня родиться в семье, где все ровно наоборот!

Мать моя — Яга, великая знахарка и ведунья. За советом к ней спешит не только простой люд, но и царевичи с королевичами. Едут они к ней за тридевять земель, чтобы напутствие получить да в баньке попариться. Ей-Богу, стоило одного царевича непутевого пожалеть да отмыть — и нынче уже веников на них не напасешься.

Да только дар в нашей семье уже много поколений передается исключительно по женской линии. Благо, и у нас есть кому его передать. Сестрица моя младшая, Василиса Премудрая, с младых ногтей внимала крупицам знаний, что ей мать передавала. Что ни день — то шушукаются они вдвоем, гримуары пыльные листают, травы целебные собирают, пока я по лесу шляюсь бесцельно да крапиву палкою колочу.

Выросла сестра красавицей писаной — отмытые царевичи слюни так и пускают. Да только не зря ее кличут Премудрой — ни один царевич ее расположения так и не добился. Не удивительно, они там все через одного — дурак да придурочный.

Явился намедни к нам один такой, говорит — хочу туда, не знаю куда, чтобы найти то, не знаю что. Ты уж определись, любезный, чего тебе надобно, и не отвлекай попусту людей уважаемых. Отправили мы его по известному адресу — а он и рад-радешенек.

Другой лягушку с собой притащил — говорит, жениться на ней хочу, а то батя домой не пустит.

А все туда же — как Ваську увидят, сразу женихаться им надобно.

И хоть бы один догадался гостинец какой с собой захватить — пряник там медовый али ягод лукошко. Да хотя бы веник свой! В ближайшей рощице, итак, березы уже все лысые стоят, а веник я уже хоть с закрытыми глазами соберу.

Короче говоря, надежд на свое светлое будущее я не питал. Из сестрицы достойная знахарка получилась, потихоньку к ней тоже народ потянулся. А уж мне видимо на роду написано эти веники собирать.

Потому немало удивился я, когда получил приглашение на главное колдовское событие года — Вальпургиеву ночь.

Каждый год, в ночь на первое мая, собираются все маги, демоны и нечистики на Лысой горе. По официальной версии — для обмена магическим опытом и укрепления международного магического сотрудничества. На самом же деле — для того, чтобы устроить грандиозную попойку и вспоминать о ней весь следующий год.

Сестрица моя третий год туда ездит. Ух, и завидовал же я ей! Я, может, тоже хочу из леса выбраться, с умными людьми пообщаться — да хотя бы даже и с демонами. А то из друзей у меня только Медведь-шатун да Волчара шерстяной. Еще Леший иногда потрещать выходит — но он мне уже в прапрадеды годится.

Поначалу я глазам своим не поверил. Но нет — вот же, кровью по белому написано:

Приглашение на Вальпургиеву ночь.

Место проведения: Лысая гора.

Баба Яга — 1 персона

Василиса Премудрая — 1 персона

Ворон — 1 особь.

Смущала меня, правда, эта самая особь. Но кто его знает? Может, правила этикета у них такие.

— Вороша, мы дома!

В сени заскочила разрумянившаяся сестренка. Ну, до чего же хороша Василиска — локоны белые, льняные, глаза — что колодцы ледяные, бездонные. Не зря же после каждого разудалого шабаша я еще полгода упырей разных, оборотней да ведунов теми вениками охаживаю. Любовь у них, ишь ты. Как будто нам царевичей этих дурных мало.

Следом зашла мама — совсем сухонькая, скрюченная, хрупкая старушка. Только живые черные глаза сверкают грозно, да движения мужские, резкие — у такой не забалуешь, уж я-то знаю.

Я торжествующе предъявил им приглашение. Сестрица рассмеялась заливисто, что колокольчики на ветру.

— Радость-то какая!

Матушка руками всплеснула, не торопится радоваться, всюду подвох чует.

— Не к добру это, Вороша, ой, не к добру. В сестрице твоей дар великий с детства отмечен — а потому ни один упырь, колдун или вурдалак ей не страшен. Ты же колдовству не обучен, не имеешь защиты перед злобой черною колдовскою.

— Полно тебе, матушка. Видал я этих вурдалаков — последнему веником прям промеж глаз зарядил, да яблоком молодильным в темечко добавил.

Поглядела на меня Яга, покачала головой сумрачно.

— Что же, письмо это — суть контракт магический. Ехать тебе все же придется. Ну, а я погляжу, что поделать можно.

И хотя передалась мне на мгновение тревога материна, а все же радостно на душе мне стало. Так хотелось мне вырваться из лесной избушки опостылевшей, на других посмотреть, да себя показать. А потому с легким сердцем предвкушал я чудесную ночь.

***

Утречком перед дорогой Яга была спокойна и собрана. Справила ступу, заговорила черепа на заборе — чтобы людей в наше отсутствие восвояси отправляли.

Василиса торопливо прихорашивалась, хотя куда уж еще краше быть.

Мне же прихорашиваться особо не надо — жилистый, худой, высокий да нескладный. Волос темный, пепельный, да нос длинный, острый да горбатый. Только глаза выделяются на всем лице — льдисто-голубые, почти прозрачные. Впрочем, не ценитель я мужской красоты — богатыри да царевичи и вовсе через одного лопоухие да носом-картошкой.

Прежде чем погрузиться в ступу, Яга подозвала меня к себе. Протянула амулет — с виду камень простой, на веревку привязанный.

— Вот, оберег смастерила тебе защитный. Как зеницу ока его береги, нигде не снимай. Убережет он тебя от дурных намерений да прочего зла.

Принял я камень невзрачный с благодарностью, погрузились мы в ступу, да и отправились.

***

Пролетели мы и озера бескрайние, и леса дремучие, и деревни пахучие. Думал я наглядеться, впечатлений набраться — да высоко мы летели, не видать ничего на земле было.

Долго ли, коротко ли, а всякая дорога рано или поздно заканчивается. Лысая гора встретила нас идолищами деревянными, капищами чадящими да столами дубовыми, наспех сколоченными. На столах ломились яства на любой вкус — ящерицы копченые, жуки сушеные, черви моченые. В центре каждого стола высился здоровенный румяный, но очень печальный поросенок — не иначе, как по ошибке он там оказался.

У столов уже вовсю крутились страждущие — ведьмы, мавки, упыри да кикиморы. Судя по всему, маринованные поганки пользовались значительным спросом.

— Многоуважаемые участники шестьсот шестьдесят пятого Международного магического слета! — гнусаво разносилось над Лысой горой. — Убедительная просьба зарегистрироваться у привет-ведьмы на стойке информации! Участники без регистрации будут изгнаны с позором, а в случае повторного нарушения — лишены магической силы и съедены!

С любопытством оглядываясь по сторонам, мы направились к привет-ведьме.

— О, Яга! — щербато заулыбалась привет-ведьма. — Снова с Василисушкой нас навестили?

— В этот раз не одни мы приехали. С нами сын мой, Ворон Воронович.

Странно глянула на меня привет-ведьма, однако же быстро взяла себя в руки. Отошла за стойку, бормоча что-то себе под нос, а вернулась с тремя кусочками бересты, на которых были начертаны наши имена.

— Рады видеть вас на Лысой горе! Доброй ночи!

Пришпилив бересту булавкой к груди, отошел я от стойки привет-ведьмы. Матушка задержалась, что-то серьезно выспрашивая у щербатой старухи.

Углядела сестрица подружек, замахала призывно им, радостно. Подошли к нам четыре девицы. Две девицы — красоты ослепительной, одна — смуглая, черноокая, видно — бойкая, языкатая. У другой голова — чисто облако белое, над землею плывет, как лебедушка. Третья девица — русая скромница, а четвертая — тролль немного, по-видимому.

— Жених твой? — кивает на меня черноокая, приподняла бровь заговорщически.

— Нет, Маринка, это братишка мой, — отмахнулась Василиска беспечно.

Переглянулись девицы значительно, захихикали, перешептываясь. Троллиха запунцовела. Я почувствовал, что мечтаю провалиться сквозь землю.

— То Марина Игнатьевна, подруга моя любезная, знатная колдунья из Киева.

Склонила голову темноволосая, лишь глаза ехидно поблескивают.

— Авдотья Лиходеевна, дочь царя Лиходей Лиходеевича.

Поклонилась гордо вторая красавица.

— Марья Моревна, королевна-воительница степная.

Улыбнулась приветливо скромница.

— Златыгорка, богатырка всесильная.

Троллиха кокетливо поправила волосы.

Наскоро полюбезничав с девами, поспешил я тотчас откланяться — тяжело мне даются ахи-вздохи девичьи, да хихиканья разные подозрительные.

***

Целый день бродил я по Лысой горе, присматриваясь к ее диковинным развлечениям.

Матушка и другие ведьмы в почтенных годах играли в игру заморскую. Демон, седой как лунь, шишки из мешка вытряхивал, громко выкрикивая заклинания чудные.

— Одиннадцать! Барабанные палочки!

— Есть! — радостно взвизгнула ведьма с большой бородавкой на носу.

Мрачноватая красавица богатырского роста за соседним столом скривилась, хлопнула кулаком по столу — переломился стол надвое.

Компания щупленьких бесов в углу шлепала картами диковинного вида.

— Свинтус! — завопил вдруг крайний бесенок, и остальные тут же застучали копытцами.

В самом центре Лысой горы раскинулась шумная ярмарка — и уж каких только диковинных товаров там не было. Гримуары пыльные, котлы чугунные, зелья да свитки, порошки разные да притирания. В павильоне с зачарованным светящимся названием “Фантастические твари” продавали жар-птицу огненную, а уж кошек да птиц говорящих было вовсе видимо-невидимо.

На окраине Поляны желаний утвердился огромный шатер. Шли в нем представления магические, фокусы потешные да заумные магистерские выступления. Возле входа в шатер стояла клетка с Чудой-юдой заграничной, Чупакаброй именуемой. За погляд платить было надобно.

На арене выступала богатырка Синеглазка — родственница моя дальняя. Поглядел я немного на ее выступление, подивился.

Стоит девица-Синеглазка, руки в боки, коса русая до пояса. Вышли супротив нее три богатыря — один с палицей боевой, другой — с копьем длинномерным, третий — с сабелькой острой. Сколь ни бились они, ни сходились — не смогли одолеть Синеглазку. Намахались бойцы вдоволь, померялись силушкой, крепко бока намяли друг другу, разошлись по-хорошему. Улыбнулась девица лукаво, перекинула косу за спину, поклонилась почтенной публике.

***

К вечеру разбрелась молодежь на хихикающие компании, от которых веяло перегаром и беззаконием. Сестрица с подружками с упырями какими-то спутались. Не спешил я к ним подходить — подружайки ее ухмылялись преехидно, на меня поглядывая, а троллиха еще и облизывалась.

Веселились не только девицы. Подмечал я порой взгляды странные, перешептывания да похихикивания. Впрочем, может мне это чудилось.

Углядел я в сторонке угрюмого парня моего возраста и разумения в компании необъятно толстого черного кота. Видать, не один я тут за белую ворону. Направился я к нему с немалым облегчением.

— А я тебе говорю — попробуй к ней подойти! — кот даже шерсть немного вздыбил, еще чуть-чуть — и цапнет. — За спрос денег не берут!

Парень только вздохнул. Потом уставился на меня в явном смятении.

Присел я на краешек стола, делаю вид, что изучаю яства сомнительные.

— Первый шабаш? — спросил тут же кот, ко мне повернувшись.

— Да, — подтвердил я.

— Видишь, Змиулан — не все еще потеряно! — посмотрел кот на парня значительно. Тот сердито махнул на него рукой, но все же повернулся ко мне.

— Змиулан, — представился он, протягивая руку.

— Баюн, — представился мурлыка.

— Ворон, сын Яги. — ответил я на рукопожатие.

— Сестра твоя? — парень махнул в сторону Василисы.

Подобрался я внутренне, приготовясь очередного героя от сестрицы отваживать, да не углядел во взгляде его хоть какого-то интереса. Напротив, взгляд его то и дело на темноволосую Маринку обращался, девицу статную из сестрициной компании.

— Что-то раньше не видал я тебя здесь, — произнес он задумчиво, от девиц с силою отворотясь. — Ты вроде старше Василисы?

Почувствовал я, как заливает щеки румянец предательский.

— Только получил приглашение.

— Значит, не ведаешь ты еще, что репутация дурная у меня, и не стоит никаких дел со мной иметь.

— Это же шабаш ведьм да колдунов, разве нет? Не думал я, что с хорошей репутацией сюда пускают.

— Узнаешь ты все равно рано или поздно. Семья моя проклята. Снять проклятие то только суженая моя может смочь, что меня всем сердцем полюбит.

— Ну, это классика.

— Согласен, — парень слабо улыбнулся. — Вот только все тринадцать невест моих уже мертвы.

— Ну, тогда на Василису и рассчитывать не смей.

— И не думал я. Видать, на роду мне написано неженатым да вечно проклятым ходить, — горько отозвался Змиулан.

— Подчас такие жены бывают, что неизвестно, что лучше — жена или проклятье.

Помолчали мы немного, думу свою тяжкую мужескую думая.

— Пойдем лучше к девицам да хлопцам тем, — махнул я рукой на компанию шумную, Мариной Игнатьевной возглавляемую. — Чай, веселиться здесь надобно, а не думы тяжкие думать. Глядишь, и найдется среди них твоя суженная.

— Вот, то дело! А я о чем ему весь вечер толкую, — говорит Баюн. — Я с вами пойду. Любят меня красны девицы.

На том и порешили, да к компании честной и отправились. Вдвоем — оно всяко лучше, чем одному, и не боязно.

***

Рады были нам хлопцы да красны девицы. Затеяли они проказу шкодливую, а всякий шкодник знает — чем больше толпа, тем веселее потеха.

Присоединились уже к той проказе Финист Ясный сокол, волколак Баламут, ведьмак Светозар, вурдалак Казимир, богатырка Синеглазка, мавка Настасья да кикимора Беляна.

Надобно было разбиться на группы по два-три участника и спрятаться в лесу, беспечных прохожих караулить. Ну а дальше — развлекайся кто на что горазд. Колдуны мороки насылают, нечисть наскакивает внезапно, кикиморы да мавки водой плескаются.

В прошлом году три богатыря два часа с дубом ругались, чуть не подрались, а один почтенный колдун две версты по кругу прошел — вот была потеха! Правда, одни шутники умудрились на самого Кощея нарваться — говорят, с тех пор их никто не видел…

Думал я в паре со Змиуланом остаться, но Баюн меня опередил.

— Ты, Маринка, со Змиуланом иди, — промурлыкал он. — Финист с Марьей Моревной, Ворон с Синеглазкой. Ну, а я уж за всеми вами пригляжу.

Глянул Змиулан на кота сердито, но ничего не сказал. Марина Игнатьевна только усмехнулась лукаво, а девицы из свиты ее зашептались тут же, как тараторки.

Переглянулись мы с Синеглазкой. Ее чудо-глазищи насквозь меня прожгли, словно стрелы ледяные.

— Ну что, пошли? — говорю я.

И мы пошли.

***

Ожидал я поначалу привычных ужимок девичьих, вздохов с придыханием да хихиканья неуместного, да так и не дождался. Синеглазка была спокойна и собрана — словно не проказничать с ней мы отправились, а опять на арену выйти готовимся.

— Видел твое выступление, — говорю я. — Красиво дерешься, залюбуешься.

Улыбнулась в ответ богатырка.

— Живу я в высоком тереме, в лесу дремучем. Тридцать богатырей и двенадцать поляниц со мной обитают. Нечего делать в той глуши, только силушкой богатырской меряться. Вот и бьемся мы на досуге. С каждым богатырем я побилась, с каждой поляницей, пока мастерством не овладела.

— Понимаю. Я впервые из нашей избушки выбрался. Окромя царевичей да дурачков деревенских и не вижу никого.

— К нам царевичи тоже приезжают, — вздохнула Синеглазка. — Так и норовят в сад забраться, яблоки похитить.

— У нас тоже намедни кобылу увести пытались. А недавно клубок волшебный пропал. В общем, одни убытки от царевичей этих…

Помолчали мы немного.

Я почувствовал, что рядом с богатыркой мне легко и приятно — как в любимом мною лесу. Можно идти, думать о своем, не чувствуя никакой неловкости в тишине.

— Ты знаешь, почему от Змиулана все шарахаются?

— Только слухи. Говорят, не таков он, кем кажется. Кто с ним свяжется — тому уже от проклятия его не спастись.

— Что это за проклятие?

— Никто не знает, в чем оно заключается. Возможно, знали его невесты — но они уже никому ничего не расскажут.

Жутковато мне стало.

Тут недалече послышались чьи-то шаги.

— Ну что, будем проказничать? — улыбнулась Синеглазка, заплясали в глазах ее бесенята.

— Конечно, — улыбнулся и я в ответ.

Разошлись мы в разные стороны — я за деревом схоронился, Синеглазка дальше пошла, сквозь кусты малиновые продираясь.

Честно говоря, не придумал я еще, что делать буду. Магии да оборотничеству я не обучен, водой повелевать не умею. Лишь одно мне на ум приходит. Покуда я по лесу шлялся, научился я со зверьем всяким беседы вести. Значит, так тому и быть.

Приближаются шаги между делом. Отошел я подальше, к кустам, убедился, что меня не видать. Приготовился рык медвежий изобразить, дюже лютый да правдоподобный.

Показалась из-за поворота та самая богатырка, что недавно стол на моих глазах переломила. Струхнул я немного — такая навряд ли от медведя шарахаться будет, скорее наоборот — в самую чащу за ним погонится. Но делать нечего, да и перед Синеглазкой стыдно признаться в своей неуверенности.

Набрал я немало воздуха в легкие, как вдруг — слышу еще шаги недалече. Бежит кто-то ко мне, запыхается. Ворвались на место действия новые лица, оттолкнули богатырку с дороги — даже не заметили.

— Беда! — кричит мавка Настасья. — Пропала наша Марина Игнатьевна!

— Караул! — вторит ей волколак Баламут. — Похитили Василису Премудрую силы черные!

— Горе горькое! — вторит им Финист-богатырь. — Украли Марью Моревну бесы окаянные!

Тут уж все веселье вмиг прекратилось. На меня будто облако черное рухнуло, придавило к земле своей тяжестью — не могу ни вздохнуть, ни слова молвить.

Собралась вновь честная компания, запечалились мы, закручинились.

— Знаем мы, кто охоч невест себе похищать, — говорит волколак Баламут. — Ходят слухи у нас по всему Новгороду — не по доброй воле к Змиулану попала Василиса Прекрасная!

— Клянусь — пальцем не тронул Василису! — отвечает ему Змиулан.

— А Маринку? — говорит Златыгорка. — Видали мы, как ты на нее поглядывал — чисто кот на сметану!

— Полно вам хорохориться, — оборвала их спор Синеглазка решительно. — Нам искать девиц сейчас надобно, а не ссориться.

— Кстати, о котиках. А где же Баюн? — говорит ведьмак Светозар.

Тут и мы пропажу приметили, не видать нигде нашего котика. Устыдились мы склокам бессмысленным.

Стали думать тогда, где искать да что делать.

Разбежался Финист-богатырь, ударился оземь — обернулся ясным соколом. Разбежалась Авдотья Лиходеевна, ударилась оземь — обернулась белой лебедью. Летали они на десятки верст окрест — не видать нигде пропажи нашей.

Волколак Баламут да вурдалак Казимир все окрестности обрыскали, носом землю рыли — ни следа пропажи нашей не обнаружили.

Искала мавка Настасья в реках да озерах, искала кикимора Беляна в бочагах да болотах — нет их негде.

Проводил ведьмак Светозар обряды диковинные — ничего не нашел.

Богатырки Синеглазка да Златыгорка опросили всех колдунов, бесов да нечисть окрестную — не помог им никто пропажу нашу отыскать.

Ну а нам со Змиуланом только и оставалось, что думу думать.

Из стороны в сторону я хожу-брожу, думу крепко думаю, места себе не нахожу. Супротив меня Змиулан также мается, лоб покрылся испариной, кулаки крепко сжал, позеленел весь.

Не хотелось мне верить, что знакомец мой новый сестрицу мою любимую похитил. Да только видел я — окромя меня, все считают — Змиулан в той пропаже виновен. Ну и были уже разные случаи подозрительные…

***

Так ни с чем мы и остались. Ни следа девиц не нашли, ничего не надумали.

Пришлось на поклон к Яге идти, да к сообществу магическому.

Как прознала о пропаже Василисы Яга — опечалилась, закручинилась. Однако же некогда горевать нам было. Отставила Яга страхи в сторонку, да такую развила бурную деятельность, что подняла на уши всю Лысую гору.

Всполошились ведьмаки да колдуньи, упыри да вурдалаки. Друг на друга глядят с подозрением. Обещали нам помощь всяческую, поддержку и одобрение.

Сам Кощей запрет колдовской на Лысой горе наложил — не покинет никто Лысую гору, покуда наша пропажа не сыщется.

Ночь-полночь искали мы наших красавиц, всем миром искали, с ног сбились, да так ничего и не нашли. Уж рассвет недалече, а похвастаться нечем.

Не успели в себя прийти — новая напасть приключилась.

— Беда! — кричит Авдотья Лиходеевна. — Пропала вся нежить окрестная!

— Караул! — вторит ей Змиулан. — Похитили всех ведьм да колдунов силы черные!

— Горе горькое! — вторит им Синеглазка. — Украли всех бесов да демонов окаянных!

Тут уже совсем не до смеха нам стало.

Сжалось сердце мое в печали великой. За сестрицу еще не отгоревало, а теперь и за матушку стало тревожно.

— Не кручинься, Ворон, — говорит мне тогда Синеглазка. — Сердцем чувствую — найдем мы пропажу твою непременно.

Отвернулся я от богатырки, смахнул слезы предательские. Права Синеглазка. Некогда мне сейчас горевать, надо матушку с сестрицей сперва отыскать.

Оглядел я честную компанию. Окромя меня — Авдотья Лиходеевна, богатырка Синеглазка, Змиулан, Финист Ясный сокол да волколак Баламут.

Стали думать тогда, где искать да что делать.

— Слетаю я поглядеть, может, найду следы пропажи нашей, — говорит Финист.

Разбежался богатырь, ударился оземь раз, другой — только шишки набил.

— Пойду я тогда землю носом рыть — вдругорядь, следы какие отыщу, — говорит волколак Баламут.

Воткнул Баламут в землю нож, и ну давай через него кувыркаться. Раз, другой кувыркнулся — только шишки набил.

— Не у кого мне больше помощи спросить — никого, кроме нас, на Лысой горе не осталось, — говорит Синеглазка.

Ох, сильны оказались те злые чары. Только думу думать нам и осталось.

Обуздал я свою волю накрепко, запретил себе до срока отчаиваться. Возвратилось ко мне разумение да спокойствие.

— Коли всех остальных похитили силы черные, понять нам надобно, почему они нас оставили, — говорю тогда я.

— И нет ли среди нас того похитителя, — говорит Змиулан.

— Ну, один похититель среди нас точно имеется, — говорит сердито Авдотья Лиходеевна.

Смутился тогда Змиулан.

— Не похищал я себе девиц никогда, — говорит. — А вот батя мой до того отчаялся, что однажды выкрал Василису Прекрасную из терема. Надеялся он, что полюбит она меня и проклятие снимет. Да только не захотела она моей невестой стать. Разозлилась, что ее похитили, разгромила свои покои, бате чуть глаз не выбила. Отпустили мы ее с миром.

— Ну, для чего Змиулану девиц похищать — то нам ведомо, — говорит Синеглазка. — А для чего ему вурдалаки, ведьмаки да кикиморы понадобились?

Крепко мы тогда призадумались.

Как же вышло так, что на Лысой горе только мы остались? И почему не смогли колдуны наши в ипостась звериную обратиться?

Положим, меня оберег Яги защитил. Змиулана — его проклятие. Остальных — то ли магия, то ли дух звериный. Дух звериный — оно вероятнее, коли нет у них больше способностей к превращению.

Помощи нам теперь ждать неоткуда, и спросить-то некого. Магии да оборотничества лишились. А значит, остается только одно — ловля на живца.

— Вот что, други да подруги, — говорю тогда я. — Давайте во все стороны разойдемся, и каждый будет в своей стороне следы искать. Глядишь, где и повезет.

Согласилась со мной компания.

Только перед тем, как разойтись, отозвал я Змиулана в сторонку.

— Коли первыми девицы пропали — предлагаю за ними проследить и охоронить, — говорю ему я. — Вдруг злодей уже на них нацелился? Ты за Авдотьей Лиходеевной пригляди, я — за Синеглазкой.

Разошлись мы в разные стороны. Только все из виду пропали — развернулись мы со Змиуланом, да и пошли в ту степь, куда наши девицы отправились.

Долго ли, коротко ли шел я за Синеглазкой. Сам ступаю осторожно — ни веточка захрустит, ни листочек не шелохнется.

Засуетилась вдруг Синеглазка, заоглядывалась. Развернулась резко в левую сторону да помчалась, сломя голову. Неужто почуяла что?

Я — за ней.

Через пару лучин богатырка замедлилась, идет вперед, осторожничает. Тут и я шаги недалече услышал.

Показалась впереди Авдотья Лиходеевна — неспешно идет, не торопится. И не ведает, сколько глаз за ней наблюдают.

Закричала вдруг Синеглазка диковинно, глядь — летит на ее зов птица-Сирин. Полуптица она, полуженщина, телом — чисто лебедушка белая, голова — как у девы прекрасной. Опускается плавно на землю, поет песню свою зачарованную.

Повернулась Авдотья Лиходеевна — взгляд пустой у нее, завороженный. Медленно пошла в мою сторону — меня плечом задела, даже не заметила.

— Ну и что здесь происходит? — спрашиваю громко.

Вздрогнула Синеглазка, обернулась, прожгла меня своими глазищами.

— Ворон, я потом тебе все объясню!

Птица-Сирин оставила Авдотью Лиходеевну, на меня с высоты кинулась, кричит заполошно, когтями мне в грудь нацелилась.

— Не трогай его! — закричала Синеглазка.

Схватила богатырка птицу-Сирин за хвост, отшвырнула ее от меня — только перья во все стороны полетели.

Каркнула на нее птица-Сирин сердито, развернулась да улетела.

Не успел я в себя прийти, затрещали ветки осиновые. Гляжу — спешит Змиулан мне на подмогу, изо всех сил сквозь чащобу продирается.

Оценила Синеглазка свое положение верно. Всхлипнула, напоследок прожгла меня своими глазищами, снова к земле пригвоздив, да и припустила в лес что есть мочи.

Тут небеса загрохотали, земля задрожала. Гляжу я и диву даюсь — знакомец мой, Змиулан, раздался ввысь и вширь значительно, чешуею скользкою с ног до головы покрывается. Выросло у него три главы чудовищных, да крылья с двух аршин, для комплекту. Из левой пасти слюна ядовитая на землю капает, да храп богатырский за версту разносится, из правой — огонь вырывается, а по середке — рык звериный доносится, покамест еще человеческий.

— Бегите, глупцы!

Поднялось чудище поганое с земли, погналось за богатыркой. Взвизгнула Синеглазка, пуще прежнего помчалась. Я — за ними.

***

Трех лучин мы бежали. Вдруг откуда ни возьмись — ограда высокая перед нами очутилась, под оградою богатыри спят вповалку.

Как подъехала к ней Синеглазка — отворились ворота кованные, пропустили ее. Да только Змиулан ту ограду и не заметил — пролетел над нею. Я, не будь дурак, ухватился за хвост его скользкий, чешуйчатый — перенес меня Змиулан через ограду.

Оказались мы в саду диковинном. И растет в том саду яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, а под яблоней два колодца. У колодцев тех кот-Баюн выхаживает, поет песню свою зачарованную. Окликнул я его — он и не шелохнулся, глаза стеклянные, сквозь меня смотрят.

Гляжу — лежат в том саду знакомые все лица. И Бабулечка-Ягулечка, и сестрица моя Василиса, и Златыгорка пузыри пускает, щеку ладошкою подперевши. Спят они сном крепким, магическим.

А мы все бежим, не останавливаемся. Показался тут впереди терем расписной, а за ним — ограда чугунная.

Обернулась Синеглазка — некуда ей дальше бежать.

Схватила ведро пудовое, плеснула водою Змиулану в харю, огнем пылающую, а серединную голову ведром по маковке от души угостила. Разъехались очи Змиуланские, на короткий миг засветился в них разум.

Оглянуться не успели — заместо чудища лежит на земле Змиулаша, наш парень скромный.

Поднялся с земли Змиулан — глаза чуть осоловевшие, походка, как у сельского пьяницы.

— Не губите меня, добры молодцы! — взмолилась Синеглазка. — Пощади меня, братец названный! Не было у меня злого умысла — хотела я всего лишь волшебства да жизненной силы у вас одолжить!

— Для чего же тебе волшебство понадобилось, сестрица? — вопрошаю я грозно.

— Пересохли источники воды Живой и Мертвой, а с ними и сад с яблочками молодильными. Неведома мне причина. Я же охранять его приставлена, коли прознают об этом — не сносить мне головы. Пошла я тогда за советом к птице-Сирин, и поведала мне птица-Сирин одно заклинание.

— А причем здесь мои сестрица и матушка?

— Собрала я всю свою силу магическую, проговорила слова волшебные — снова в колодцах вода заплескалась, засеребрились листочки на яблоне. Да только оглянуться не успела — все как было стало. Подсказала мне опять птица-Сирин — заклинание то могучее, да нет у меня столько силы магической, чтоб его до ума довести. Нужно магов просить о помощи. Стыдно было мне признаваться, что яблоню не уберегла. Поведала мне тогда птица-Сирин — можно магию одолжить. И решилась я — одолжу колдовства немного. Тем паче рядом Лысая гора, где каждый год столько магии собирается — на десять яблонь хватит. Привела ко мне птица-Сирин трех девиц. Думала я — быстренько обернусь, верну воду в колодцы — а девицы даже не вспомнят, как мне помогли. Только не хватило опять силы магической, чтобы сад мой оживить. Решила я тогда всю силу магическую, что на Лысой горе собралась, на помощь привести. Заколдовала я Баюна — запел он свою песню волшебную, чтобы девицы в саду оставались, а сама вместе с птицей остальных колдунов да нечистиков на горе собрала да в сад отправила.

— А ну, живо буди весь люд честной! — сказал-прорычал Змиулан.

Богатырка покорно в ладоши хлопнула — замолчал Баюн на полуслове, стоит, ошарашенный, по сторонам глазеет.

Зашевелились маги, колдуны да бесы, что вповалку в саду лежали. Друг на друга щурятся сонно, уразуметь не могут, как в саду очутились, да еще и в такой позиции. Я же первым делом бросился к сестрице с матушкой. Убедился, что в порядке они — сразу камень пудовый с души упал.

Тут уж мы ввели их в курс дела. Рассвирепели чародеи немало, едва про проказу Синеглазки услышали. Волколаки рычат, бесы землю когтями царапают, на кусочки ее порвать намереваются. Стоит Синеглазка, будто оплеванная, головы поднять не решается.

Испугался я за Синеглазку. Хоть девчонка она непутевая, сердцем чувствую — не со зла она это затеяла.

Вышел тогда я вперед Синеглазки.

— Шалость удалась! — объявляю я громко. — Ох, и знатно мы в этом году покуражились!

Заворчали на меня чародеи, покосились с недоумением.

Расхохотался тут волколак Баламут.

— А и правда, знатная вышла потеха! — улыбнулся Финист-богатырь.

Тут и наша компания подтянулась, хихикая — красны девицы старались особливо, им хихиканье в целом по сердцу. Потихоньку смешки отовсюду послышались, а там уж и другим было деться некуда.

***

Собралась в саду у Синеглазки Комиссия магическая — говорят, сам Кощей ей глава. Походили они, языками поцокали, головами покачали — да и вернули в колодцы воду, Живую и Мертвую.

Птицу-Сирин искали всем магическим сообществом, дабы поговорить с ней любезно, да так и не нашли. Поговаривают, что яблочек молодильных в саду сильно меньше стало после всех известных событий — а птица-Сирин дюже до них охоча.

***

И грянул на Лысой горе пир на весь мир. И собрались на нем колдуны да ведьмы, лешие да кикиморы, демоны да бесы, упыри, вурдалаки, волколаки и прочие страховидлы. Я там был, мед-пиво пил, по усам текло бы — да нет у меня усов.

Посадили нас со Змиуланом во главу стола, кушанья всяческие подносили, благодарили нас истово. Кабы не дурная репутация, Змиулан бы себе четырнадцатую невесту нашел, ей-Богу.

Синеглазку тоже не забыли. Притулилась она в скромнехонько в уголочке, глаз от подола не подымает. Простило ее Магическое сообщество, хоть и пришлось Яге лично за нее в этот раз поручиться.

Я тоже на нее, к своему удивлению, зла не держал, больше любопытствовал.

— Как же вышло так, что колдуны могучие в сон погрузились, а мы — нет?

Вздохнула в ответ Синеглазка.

— Сильна зачарованная песнь птицы-Сирин, да имеется в ней одна брешь. Коли оборотень ты, коли две души в тебе обитают — не берет того заклятие сонное. Перво-наперво засыпает ипостась звериная, потому как разума в ней не боле, чем в душе человеческой. Пришлось птице-Сирин опять воротиться — со второго-то раза все уснули, кроме вас со Змиуланом.

Еще больше я подивился.

— Ну, положим, знамо дело — богатырь Финист в сокола обращается. Авдотья Лиходеевна — в Лебедя, Змиулан, как теперь ведомо — в змеюку чудовищную. Да только за собою я не помню такого.

Смутилась тут мама, потупила очи грозные.

— Моя в том вина, сыночек. Думала я, что не будет у меня дитяти. Одиноко мне было в избе днями да ночами куковать, знания мои было некому передать. Нашла я тогда в лесу вороненка — выпал он из гнезда. И в гнездо ему не было возврата, и на земле ему не прожить — зверь лесной вмиг его изничтожит. Решила я тогда в человека его обратить. Так и появился ты у меня, Вороша, сыночек мой названный. О таком сыне я и мечтать не могла, не могла нарадоваться. А там уж и Василисушка у меня появилась, и совсем хорошо стало. Прости ты меня, Вороша. Не разглядела я вовремя, что осталась в тебе сущность воронья. Знать не знала я, ведать не ведала, что зверь, в человека обращенный, силу магическую обретает. Буду я теперь вас обоих с Василисой уму-разуму учить.

Что поделать — простил я, конечно, матушку любимую.

***

Скоро сказка сказывается, да только время на пирах еще скорее летит. Пришел и наш черед собираться восвояси.

Попрощалась сестрица с подружками, матушка — со своими знакомыми. Распрощались и мы со Змиуланом, порешив остаться друзьями верными.

Только Синеглазка стоит одна-одинешенька, голову повесив. Не хотят с ней прощаться, не простили ее еще колдуны, все поглядывают с неодобрением. Жалко мне ее стало — подошел я к сестрице названной, непутевой.

— Будет тебе кручиниться, Синеглазка! — подбадриваю ее я. — Ты у нас богатырка знатная, колдунья могучая, краса писаная — будут еще у тебя приключения дивные да богатырь, тебе под стать. А коли снова какая напасть приключится — приезжай лучше к нам, сестрица, в беде не бросим.

Взметнулись синие очи с надеждою, прожгли меня насквозь с ног до головы.

— Благодарствую, Ворон, от всего сердца. Только не сестрица я тебе. Не нужны мне боле приключения, и богатыри не нужны — их, итак, у меня тридцать штук, сад мой охраняют. Лучше ты ко мне приезжай. Впечатлила меня твоя доброта, разум и смелость.

Бросилась мне на шею Синеглазка. Приобнял я ее в ответ неловко, прощаясь.

— Обязательно приеду, ты главное — впусти.

Отодвинулась Синеглазка, взглянула на меня ехидно.

— Говоришь, краса я писаная?

И не поспоришь. Повеселела Синеглазка, вернулись в глаза бесенята, а мне как-то сразу стало легко и радостно на душе.

С тем и расстались.

***

На взлетной площадке Лысой горы началось небольшое столпотворение. Участники шестьсот шестьдесят пятого Международного магического слета торопились вернуться домой — кто в терем, кто во дворец, кто в лес, кто в болото. Да и наша избушка наверняка заждалась.

Ступа была давно готова и заправлена, но пробиться к ней было непросто. Баба-Яга углядела в толпе привет-ведьму, попрощалась и с ней сердечно.

Подошел и я к привет-ведьме. Не удержался — задал вопрос, что давно уже меня мучил.

— А не подскажете ль вы, почему на меня все косятся странно да шепчутся?

Смутилась в ответ привет-ведьма, да и проговорилась.

— Да случилось тут недоразумение. Яга все жаловалась в прошлом году, что у нее ворон один дома остался — вот и пожалели мы птичку. Не думали мы, что птичка та — цельный добрый молодец, да еще такой ладный да разумный. Видать, не зря ты здесь оказался — без тебя да без Змиулана не разобраться нам было бы в этом происшествии.