Тапки-убийцы

Звук печатной машинки, аскетичная лампочка Ильича без абажура на столе. Недопитый гранёный стакан крепкого зелёного чая. Это — бодрящий эликсир Аркадия, писателя-неудачника. Он был о себе высокого мнения, но вот беда: никто из сильных мира литературы его восторгов не разделял.

Он перебивался с хлеба на воду и выглядел плохо. Ему однажды даже пытался подать милостыню маленький мальчик у продуктового магазина. Аркадий был оскорблён до глубины души, но не подал вида. Некому было лицезреть его маленькие трагедии. Аркадий был сиротой, жена от него ушла, а ненавистная тёща почила несколько лет назад. От Клавдии Ивановны ему в наследство остались стоптанные клетчатые тапки с рыбьим мехом. Она считала Аркадия бездарностью, яйца выеденного не стоящей при жизни, и, явно, в ином мире её мнение не изменилось.

Аркадий ненавидел эти тапки. Они были воплощением всего, что он презирал: убожества, старости, чужой, навязанной милости и окончательного приговора, вынесенного ему жизнью. Он сто раз собирался вышвырнуть их в мусорный бак, но всякий раз рука не поднималась — не из сентиментальности. Рука буквально не поднималась, будто невидимая сила отводила её в сторону, а в голове звучал едва уловимый, скрипучий шёпот: «Рано ещё, писака. Пригожусь». Он списывал это на голодные галлюцинации и запивал их зелёным чаем, от которого сердце колотилось как автомобильный мотор на предельных оборотах.

Амбиции писателя ещё были живы, несмотря на тягостную атмосферу, давящую, как могильная плита. В дождливый вечер четверга, такой серый и неуютный, мерзко зазвонил проводной телефон. На том конце провода был напыщенный редактор солидного журнала, куда так хотел пробиться Аркадий.

— Вечер добрый! Это Владлен Максимович из журнала «Колокол»... кх-кх... меня слышно?

— Да, — глухо ответил Аркадий, ни на что не надеясь.

— Так вот, Аркадий Петрович, — голос в трубке был масляным и в то же время острым, как скальпель. — Вашу рукопись... «Скитания души»... мы, конечно, прочли. Вся редколлегия.

Аркадий сглотнул. Он представил этих людей — сытых, самодовольных, с сигаретами и чашками кофе, перелистывающих страницы его отчаяния.

— И? — выдавил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— И мнение, скажу прямо, разделилось, — Владлен Максимович сделал театральную паузу. — Кто-то считает, что это бездарный поток сознания графомана. Психически нездорового человека, прошу прощения за прямоту.

Аркадий почувствовал, как комната поплыла у него перед глазами. Он схватился за стол.

— Но я, — редактор понизил голос, будто доверяя государственную тайну, — я разглядел в этом нечто: сырое, уродливое, но... мощное. Как алмаз в куске угля. Правда, алмаз этот нужно ещё огранить. Кардинально.

— Что... что вы имеете в виду? — прошептал Аркадий.

— Сюжет, дорогой мой! Героиня скучна, как осенняя муха. А вот этот эпизод, где главный герой... как его... топит котят? Вот это — сильно! Вот это — жизненная правда! Её и развивать. Напишите мне не про какие-то «скитания», а про человека, который ненавидит всё живое. Чтобы кровь лилась рекой, чтобы читатель содрогался! Чёрт, да сделайте его маньяком! Вот вам и свежая тема.

Аркадий слушал, и ему казалось, что он вот-вот вырвет. Он писал о боли одиночества, а этот человек требовал от него кровавого трэша.

— Я... я не уверен, что смогу, — пробормотал он.

— Ну, как знаете, — голос Владлена Максимовича мгновенно стал холодным и безразличным. — Тогда ваше «творчество» так и останется пылиться в столе. Желаю успехов.

Раздались короткие гудки.

Аркадий оказался посреди звенящей тишины и поглощающей, словно вакуум, пустоты. Он сидел на старом табурете, который, по ощущениям, застал ещё Октябрьскую революцию. Лампочка Ильича моргала, словно хотела сдаться, но потом передумала. Он осмысливал услышанное, становясь всё мрачнее. В очередной раз — насмешка, унижение, низвержение в клоаку...

Его пальцы сжались в бессильные кулаки. Он хотел кричать, рвать бумаги, крушить всё вокруг. Но вместо этого лишь бессильно швырнул в угол смятый листок с черновиком.

Листок упал прямо на те самые стоптанные клетчатые тапки и замер.

И тут Аркадию показалось, будто комната потемнела, а свет лампочки сконцентрировался в одном месте, словно прожектор, — на этом уродливом подарке покойной тёщи. В звенящей тишине его собственное отчаяние начало обретать форму. Не голос, не шёпот. Мысль, чужая и липкая, выползла из самого дна его сознания, будто она всегда там была. Он на время даже отвлёкся от запаха грязной посуды, который прочно пропитал всё вокруг.

«Он хочет жизненной правды?»

Мысль была холодной и острой, как лезвие. Аркадий замер, перестал дышать.

«Он просит, чтобы читатель содрогался? Чтобы кровь лилась рекой?»

Он уставился на тапки. Войлочная подошва одного из них отклеилась и безвольно шлёпнулась на пол, словно язык усталого пса. Это было отвратительно. Но сейчас это отвращение странным образом смешивалось с тлеющим в пепле его души угольком надежды. Аркадий прищурил один глаз, словно прицениваясь.

«Мы можем это дать. Мы знаем, как пахнет настоящая правда. Не та, что в книгах, а та, что на лезвии и на ржавых трубах в подвале. Тёща знала. Она всегда знала, что ты за фрукт. И теперь ты узнаешь».

Аркадий медленно встал со скрипучего табурета и, как в замедленной съёмке, потянулся к тапкам. Он был как под гипнозом, но в тот же момент в ясном сознании. Одно мгновение, но такое тягучее, как тысяча лет. И заключил с тапками сделку: надел их — липкие, влажные, впитавшие множество страхов и негативных эмоций, подобные чёрной дыре. Произошло слияние и поглощение Аркадия — уязвимого, слабого человека, жаждущего величия... Он ощутил себя диаметрально противоположно: тапки преобразили Аркадия.

Пустой желудок был не важен, на отказ редактора — плевать! Родилась поистине гениальная идея, её явно навеяли клетчатые партнёры. Она пульсировала в его висках, отзывалась приятной тяжестью в груди, согревала изнутри лучше любого супа. Нужны реальные преступления: страшные, кровавые... тот самый трэш, который просил редактор. Нужно почуять запах крови. Тапки на ногах стали работать как компас и локатор одновременно: писатель стал слышать обрывки фраз, шумы, запахи, прохладу капель дождя.

У Аркадия перехватило дыхание, заболела голова — всё было так непривычно.

— Я не отдам кольцо... нет... это единственное украшение... муж... Не трогай меня, нееет... аааа. Тёмный, обшарпанный подъезд, где выбита лампочка и воняет кошачьей мочой. Думать было некогда. Преступление уже происходило в этот момент.

Писатель был ведом тапками, которые с неуёмной энергией понесли его прочь из дома. Дождь в лицо, ногам холодно, но адреналин, безумные глаза. Прохожие в ужасе шарахались при виде его. Мать с ребёнком в ужасе отпрянула в сторону, прижав сына к себе покрепче и ускорив шаг. Бездомный с тележкой срочно ретировался, чтобы его не снёс с ног этот «локомотив».

Пробежав три квартала, Аркадий оказался у пятиэтажного дома. Какой же подъезд тот самый? Левая нога потянула его в сторону с достаточной силой. Аркадий поддался. Деревянная дверь, свидетель прошлых лет, никаких следов технологии. Он проник бесшумно и легко. Запах аммиака встретил с порога, глаза защипало, но некогда думать об этом. Тапки, почуявшие кровь, как с цепи сорвались, понесли на пятый этаж. У запасной лестницы в луже крови лежал лицом вниз труп женщины.

Рвотный рефлекс чуть не сделал Аркадия соучастником преступления. Он еле сдержался — было очень тяжело. Шоковое состояние, ступор — на это нет времени. Пришло отрезвление: зачем он здесь? Тапки соскользнули с ног, предварительно явив техническое задание: «Домой! Быстрей беги, пиши! Ты всё понял! Сосед-алкоголик убил Марию ради выгоды — обручального кольца. Она вдова... Пошёл!».

Аркадий сорвался с места и, не держась за перила, побежал. Блондин в одном тапке... Второй остался для реализации сюжетной задумки. Сценарий в его голове уже был рождён и обрастал деталями для печати. Когда полиция найдёт труп, будут искать неблагополучного соседа, а вдохновение-то пришло, да ещё какое!

С языком на плече он мчался сломя голову, ещё более безумно, чем в вонючий подъезд. Дождь усилился, насквозь мокрый писатель стремился к своей пишущей машинке, как к священному Граалю. Он буквально влетел в свою замшелую квартиру, как голубь, влетевший когда-то в его окно. Сбросив единственный тапок с ноги, жадно глотнул свой чифир и, плюхнувшись на табурет, начал безудержно писать. Машинка, давно не видавшая такой прыти, чуть было не задымилась. С такой страстью Аркадий никогда не писал, можно сказать, с остервенением. Кажется, он забывал дышать. Но нельзя было расплескать ни капли вдохновения, ведь оно так и бурлило в его крови.

Аркадий писал без перерыва, не глядя по сторонам; он был поглощен рукописью. Кровавая сага захватила его, и с ней же вместе он встретил рассвет. Силы покинули писателя, он пал ничком на продавленный и прожжённый сигаретами старый диван. Его душа словно ушла в новое творение, а бренное тело проснулось ближе к обеду. На ковре, возле продавленного дивана, лежали оба тапка. Оба — сухие и наглые, будто они и не покидали квартиры. Аркадий сглотнул комок не то страха, не то благодарности. Он решил не думать об этом. Думать было опасно.

Вопрос «Как?» вертелся у него на языке, но тут же застрял в горле, стоило лишь левому тапку едва заметно дёрнуться, словно в нетерпении.

Рефлекторно Аркадий засунул ноги в тапки, которые были тут как тут.

Он был в недоумении:

— Я сошёл с ума? Допился своего чая до того, что галлюцинации начались?

Но если бы это было так, на столе лежала свеженькая рукопись, источавшая запах крови и смрад подъезда. Писатель, который заново себя создавал с помощью тапок, уверенно отправил рукопись в журнал «Колокол». «Хотели крови? Так получите, распишитесь», — подумал он.

Аркадий от скуки включил телевизор, меланхолично переключал каналы, пока не наткнулся на криминальные новости. Представитель МВД в привычной манере освещал происшествие: «В результате оперативных мероприятий задержан подозреваемый в убийстве женщины на улице Строителей — её сосед, Сергей П. В ходе обыска у него было изъято похищенное обручальное кольцо. Мужчина вину не признает, утверждает, что кольцо он нашёл в подъезде». Он схватился за голову — тапки были правы. Сценарий разыгран верно, но какова роль Аркадия? В его голове возник образ покойной тёщи: она скрипучим голосом, глядя исподлобья, прошипела: «Ну что, неудачник? Хочешь занять своё место возле параши?». Образ тёщи был вытеснен эйфорией от создания рассказа «Подъезд», на который была сделана ставка all-in. Творца не волновало, каким образом тапок вернулся домой, как он стал участником преступления и не был изъят как вещдок.

Спустя три дня Аркадия из лап прокрастинации выхватил телефонный звонок. Рассказ «Подъезд» производит настоящий фурор в «Колоколе». Владлен Максимович звонит не просто довольный, а восторженный. Его хвалят за «невероятную проницательность» и «журналистское чутьё». Аркадий получает первый в жизни гонорар. Но эти деньги пахнут не чернилами, а кровью и подставой. Теперь ему уже не подадут милостыню, ведь он — хозяин жизни. Творец вырос в своих глазах и возгордился. Но была одна проблема: Владлен Максимович настойчиво требовал продолжения, причём в кратчайшие сроки.

Он будет давить: «Читатель хочет больше крови! Настоящего маньяка!». И тапки, чувствуя его тщеславие, предлагают новый уровень «сотрудничества»:

«Зачем ждать, пока кто-то убьёт? Ты сам можешь создавать сюжеты. Смотри на людей... этот угрюмый дворник... он идеальный кандидат. Напиши, что это ОН. Опиши его «преступления». Сделай его монстром на бумаге. Твоё слово теперь — закон».

«Правда что, — смекнул Аркадий, — нужно создать маньяка: пусть его ловят, я получу своё, а вы мне поможете! Серийный убийца!»

Аркадий начинает выслеживать дворника. Он изучает его привычки, маршруты, особенности. Он не собирается убивать — он собирается назначить его убийцей. Тапки будут подсказывать жуткие, убедительные детали для его рассказа.

С самого утра он, устроившись на лавке у подъезда с газетой, делал вид, что читает и дышит несвежим воздухом. В это же время его криминальный мозг подмечал все детали, которые раньше были ему абсолютно параллельны.

«Руки большие, мозолистые: и мусорный бак опрокинуть, и горло перерезать сил хватит. Молчаливый, отстранённый взгляд... одиночка. Оглядывается по сторонам: мания преследования?» — портрет «преступника» писал настоящий профайлер. Тапки шептали Аркадию ценные указания, а он их покорно исполнял, как цирковой пудель.

Тщательный анамнез был собран, записан и систематизирован хладнокровным писателем. Он, как скальпелем, препарировал личность Владимира, приезжего с Крайнего Севера дворника. Осталось дело за малым: раздобыть реквизит — свиную кровь, парик из натуральных волос, обрезки ногтей, где-то украсть сигарету со следом губной помады...

Время поджимало творца, да и тапки подстёгивали: «Аркадий, поспеши, муза может ускользнуть... Мы хотим сыграть главную роль во второй части саги. Мы жаждем славы и... крови!!!»

Свиную кровь он купил на сайте объявлений у фермера, который любезно осуществил доставку к метро. Парик приобрёл в секс-шопе, выбрал максимально вульгарный для яркости образа. Где же взять ногти и сигарету с помадой? Да и ДНК женщины, якобы убитой, нужно было для достоверности. И, преодолевая отвращение, Аркадий вызвал проститутку. Её утвердили, конечно же, тапки. Пришлось заплатить много за необычную просьбу в виде состриженных ногтей и сигарету на память. Писатель делал заказ через одноразовый телефон, чтобы не оставлять цифровых следов.

В назначенное время жрица любви прибыла в городской парк. Вечер буднего дня, в парке тихо, но светло. Людное место было выбрано сознательно, чтобы она думала, что это — очередной извращенец и не более. Писатель не выделялся из толпы, но для маскировки надел кепку и очки для зрения. Мнимое ощущение безопасности. Аркадий махнул ей рукой, не желая быть многословным и терять время. Ограничился лишь фразой: «Надень его!».

Она повиновалась: надела, чуть повозила по голове, чтобы оставить свой след в «истории». В это же время передала конверт с остриженными ногтями и закурила сигарету. Секунды, что она курила, очень злили Аркадия. Он нервничал, чуть было не закричал, но сдержался. Нельзя привлекать к себе внимание. И вот заветная сигарета со следами лиловой перламутровой помады была у него. Он расплатился и, молча, очень быстрым шагом ушёл прочь.

Как же клокотало сердце в груди, на лбу выступила испарина. Но успокоиться Аркадий сможет дома. Тапки встретили его и молча засыпали вопросами, так что в голове у него загудело. Он сорвался и закричал: «Заткнитесь!». Тогда стало легче.

Ведь предстоял ответственный момент — украсть что-то из рабочего инвентаря Владимира, например, перчатки. Чтобы пропажа не бросалась в глаза.

Под покровом ночи он, аккуратно озираясь и убедившись, что окна в доме не горят, пробрался в каморку дворника. Срезал замок кусачками по металлу, но предусмотрительно припас точно такой же замок ему на смену. Перчатки были быстро найдены и трясущимися руками украдены. Снова неприятный запах каморки вызывал рвотный рефлекс у Аркадия. Но он умел себя сдерживать — опыт уже был... Никаких следов пребывания, только отпечаток тапок на грязи, но кого это волновало? Он понёс весь свой реквизит на заброшенную стройку, потому что знал, что там часто гуляют с собаками и непременно найдут «преступление». Аккуратно разлил свиную кровь, измазал парик, имитируя снятие скальпа; там же оказались перчатки с остриженными ногтями, словно они обломались в пылу борьбы. Сигарета венчала эту композицию. По задумке писателя дворник убил девушку по вызову, потому что они не сошлись во мнениях. Но ему нужен был серийный убийца, а значит, час тапок настал. Они, как знаковый символ, лежали поодаль, жаждали быть замеченными.

Аркадий, окрылённый своим перформансом, поспешил описать всё в красках. Ярчайшие детали, цвета крови, вульгарный парик и перламутровая помада... Сегодня ощущения от произошедшего были ярче; он вошёл во вкус. Писал, писал, потом ждал свои тапки и, естественно, общественный резонанс.

И он наступил: пожилая женщина, гулявшая со своим корги, и её чуть не хватил инфаркт от увиденного. На место прибыла полиция и журналисты, началась шумиха.

Аркадий ликовал, пока там разберутся, а маньяк-то вот он. Тапки связали между собой реальное и вымышленное преступление. Криминалисты обратили внимание на их следы у каморки. Как назло, размер ноги Владимира совпадал с размером ноги Аркадия. Обыск каморки, допрос ни в чём неповинного Владимира — об этом говорили все. Стоило просто слушать и наслаждаться триумфом. О, как он был сладострастен, как вожделен — путь длиною в жизнь. Тапки тоже ликовали — они купались в лучах славы, их показали по ТВ.

Рассказ про маньяка в тапках был отправлен и снискал одобрение критиков. Владлен Максимович чуть ли не пищал от восторга. Эффект разорвавшейся бомбы создал абсолютный цинизм Аркадия. А осколком ранило Владимира... Его отпустили за неимением веских доказательств. Но суд народа был куда беспощаднее: люди показывали пальцем, окрикивали Владимира, считали его убийцей. Не важно, что нет тела, нет дела. Он испытывал величайшее давление, по ощущениям, как космические перегрузки. Одинокого мужчину хватило ненадолго: он сбежал.

Как раздосадован был писатель! Ведь он хотел использовать дворника в своих целях ещё. Да и народ требовал: «Хлеба и зрелищ». Аркадий, взвинченный досадным недоразумением, ломкой своего гениального плана и накачанный зелёным чаем, метался по квартире, как сумасшедший. Ведь он подписал контракт на серию работ о маньяке. У тапок уже голова закружилась от этих хождений по мукам...

«Хватит!» — мысль пробилась сквозь чайный угар, резкая и ясная, будто не его собственная. — «Ты ищешь маньяка? Ты годами писал о боли, которую не знал. О ненависти, которую лишь примерял. Посмотри на себя в зеркало. Кто бегал по подъездам в поисках трупов? Кто подставлял невинного? Кто ликовал, глядя на чужие страдания? Ты уже не наблюдатель. Ты — главный герой. Твоя история требует настоящей крови. Не чужой. ТВОЕЙ. Сначала на бумаге. Потом... посмотрим».

Тапки науськивали: «Аркадий, ты не имеешь права остановиться: люди ждут крови, мы ждём своего звёздного часа... Снова ты нам должен воздать по заслугам, ведь мы сделали тебя ЧЕЛОВЕКОМ!».

Тщеславие — грех, который застил его глаза и стал его двигателем. Раз шоу должно продолжаться, значит, надо сделать свой ход и написать реквием... по себе.

Мысль была не чужой и липкой, как тогда, в начале. Она была его собственной, выстраданной, выкованной в горниле его нового «я». Он подошёл к машинке не как одержимый, а как режиссёр, готовящий финальную сцену. И чтобы эта сцена обрела плоть и кровь, ему потребовалась последняя, решающая деталь — настоящая жертва. Та, что положит конец всем сомнениям и откроет дорогу его главному труду.

Нужна была жертва — женщина, так как это серия... А что, подойдёт та соседка с собакой, что нашла парик на стройке? Одинокая...

Он вышел на охоту. Вернулся — другим. И сел писать свою исповедь — не раскаяние, а триумф.

Он описывал всё с леденящей откровенностью гения, достигшего пика своей формы. Свои мотивы. Свои «произведения». Имена жертв, места, детали, которые знала только полиция. Он писал, как его тщеславие, его жажда признания привели его к этому — к величайшему акту творчества, к самоуничтожению как высшей форме искусства.

Рукопись была его признанием и его памятником.

Он отправил её Владлену Максимовичу. Тот, прочитав, сначала онемел от ужаса, а потом позвонил, задыхаясь от восторга: «Аркадий Петрович! Это... это выше всего! Вы гений! Какая самоирония! Какая мощная метафора гибели творца в мире потребления! Мы публикуем!»

Рассказ вышел под заголовком «Реквием по маньяку». Его обсуждали, им восхищались, его цитировали. Критики писали о «смелом художественном жесте», о «разрушении четвёртой стены между творцом и творением».

А потом пришли. Естественно. С обыском. Нашли улики, которые он и не думал прятать. Нашли его дневники. Нашли тапки.

На суде он держался с холодным достоинством. На все вопросы отвечал одно: «Всё уже сказано в моём произведении. Это — моё последнее слово».

Его приговорили. Последнее, что он увидел, уходя из зала суда в камеру, — репортаж по телевизору, где Владлен Максимович, размахивая свежим номером «Колокола», с умным видом рассуждал о «феномене Аркадия П.» и о том, как гений сам стал жертвой собственного мифа.

В камере-одиночке, куда его поместили, на холодном бетонном полу лежали стоптанные клетчатые тапки. Сухие и наглые. Они нашли его и здесь.

Аркадий медленно наклонился и надел их.

«Спасибо, — прошептал он. — Вы дали мне всё. И вы же... написали мой реквием».

Левый тапок едва заметно дёрнулся. Казалось, он улыбается.

Шоу, в конце концов, действительно должно продолжаться. Просто сменился главный актёр.