С вещами на выход

На последний состав, уходящий со станции “Автово”, я опоздал. Я сбежал со ступенек к перронному залу как раз в тот момент, когда двери вагонов закрывались. Закрывались они почему-то так медленно, так неохотно, что мне до последнего казалось - успею.

Нет.

— Опаньки, — вслух сказал я, разводя руками перед клацнувшими дверями.

Жест не сработал. Состав уехал без меня, а я прислонился к колонне, потому что теперь надо было крепко подумать над тем, как добраться домой.

По всему выходило, что домой мне придется идти пешком. Если бы сейчас рядом оказался очень азартный человек, который предложил пари - дойду я или нет, то на себя я бы не поставил.

Одна только пробежка вниз по лестнице заставила мое сердце биться так, как будто оно было свихнувшимся узником, в ярости таранящим стены своей камеры.

Обычно пафосные метафоры отлично меня утешают, но сейчас проверенный прием не сработал.

Денег на такси у меня не было. Знакомых и друзей, которых я мог бы попросить о помощи в час ночи, у меня тоже не имелось. Была сестра, но звонить я ей не собирался. Не мог.

Станция была абсолютно и метафорично пуста.

Я закрыл глаза. Наверное, думал я, скоро меня погонит со станции уставшая дежурная в форменной одежде. Они, эти дежурные, обычно такие справные, такие уверенные, словно форма и вправду давала плюс сто к харизме. Подойдет ко мне такая вот уверенная дама в красной пилотке и строго скажет: “Составов больше не будет. Попрошу покинуть станцию “Автово”, которая, кстати, включена в мировой список двенадцати самых красивых станций метро”. Лицо мое сморщится, как будто я хочу заплакать, но я не заплачу, потому что дежурной тогда придется вынимать из кармашка пиджака носовой платок и отдавать его мне, а зачем мне причинять бедной женщине лишние хлопоты со стиркой.

Дышалось мне тяжело. Когда лица коснулся порыв подземного ветра, я с удовольствием втянул воздух - и только потом с надеждой открыл глаза.

Я что-то перепутал. Будет еще состав.

Он двигался на меня из тоннеля и гнал перед собой запах креозота, пропитанной смолой древесины и почему-то пыли.

Состав был странным. Во-первых, вагоны были очень старыми. В их плавных обводах и желто-горчичной масти читались чуть ли не шестидесятые. Две фары на морде головного вагона испускали рассеянный свет, словно проходящий сквозь толщу воды.

Еще он оказался совсем коротким. Три вагона, включая головной.

Машинист смотрел на меня сквозь скругленные окна, а я смотрел на него.

Я сделал шаг вперед, оторвавшись от колонны, которая так поддерживала меня в последние минуты.

Пожалуй, это был идеальный машинист для состава, выглядящего почти игрушечным.

Огромный плюшевый медведь цвета старого шоколада с желтыми, под цвет вагонов, глазами-пуговицами медленно поднял лапу и опустил ее на невидимую для меня кнопку.

Пространство перрона наполнил тоскливый звук, похожий на зов одинокого морского чудовища, а двери беззвучно раскрылись.

Здесь не будет никаких шуток. Мне было очень-очень страшно. Хотелось вернуться к надежной колонне, обнять ее, как дети обнимают деревья, уткнуться лбом в прохладный металл, и только спиной ощутить, как состав покидает станцию.

Но почему-то я продолжал стоять и смотреть сквозь открытые двери - на пухлые потертые сиденья и на тускловатые светильники, больше похожие на яблоки с металлической плодоножкой.

Машинист дал еще один сигнал, и я второй раз за день увидел, как передо мной медленно закрываются двери.

В этот раз я успел.

***

Вагон плавно покачивался и двигался мягко, как если бы не было никаких стыков на рельсах.

Мыслей тоже особенно не было. Казалось, что я теперь один из призраков, которых несет миядзаковский поезд в сторону станции “Дно болота”. На всякий случай я посмотрел на ладони. Они не были полупрозрачными, но цвет кожи был странным, как у пластикового пупса.

Я заставил себя подняться и подойти к одной из дверей. На металлической табличке была темно-красная кнопка и надпись “Связь с машинистом”.

Нажав на кнопку, я принялся ждать.

Через целую вечность из решетки донесся скрип, шорох и, наконец, голос.

— Машинист слушает.

Голос был отвратительным. Кукольным. Так разговаривала Ниночка, любимая кукла сестры. Она говорила только одно слово - “мама”, но мне и одного слова хватало. От омерзения и страха я просто визжал, потому что слово “мама” нельзя говорить таким высоким, механическим и приторно детским голоском. Тогда, в детстве, я было успокоился на мысли, что Ниночка зовет не нашу маму. Она зовет свою. Но какой же должна быть эта мама, которую надо призывать таким невыносимым звуком? Дальше я думать отказывался, чтобы нормально спать по ночам.

— У вас ужасный голос, — сказал я, потому что от стресса всегда становлюсь слишком откровенным. — Простите.

— Машинист слушает, — снова прозвучало из решетки.

Прощать меня явно не собирались.

— Куда мы едем? — спросил я.

— В Бюро, — ответил машинист. — Вы там пройдете инвентаризацию, а еще получите смысл на ближайшее время. Кстати, стоп-кран не работает. Не утруждайтесь, пожалуйста.

Я лег на сиденье, чтобы совсем уж не утруждаться, и внезапно осознал, что все волнение куда-то ушло. Я ехал в то ли в Депо, то ли в Бюро, где я пройду инвентаризацию и получу смысл. Возможно, вся предыдущая жизнь вела меня именно в эту точку.

Темнота за окнами сменилась розоватым свечением. Складывалось ощущение, что мы едем сквозь кокон сахарной ваты, которую мама всегда покупала мне в зоопарке.

Мне представилось, что я снова стою у вольера с бурыми медведями. Один из них, самый опытный в плане взаимодействия со зрителями, умильно складывает лапы и выпрашивает вкусняшку. Я кидаю ему апельсин, а он благодарно смотрит на меня желтыми глазами-пуговицами.

Состав замедлил движение, и я встал.

— Уважаемый пассажир, — прозвучал уже знакомый голос с механическими интонациями. — Поезд дальше не идет, просьба выйти из вагона.

***

Двери открылись напротив небольшого зала, облицованного старой серой плиткой. Зал был пуст, если не считать стола со стулом, тулящихся у стены.

Меня обогнал Машинист, который вперевалочку, не сгибая толстых лап, подошел к столу. Он уселся на стул, смешно вытянув вперед ноги, и снял с себя форменную выцветшую кепку. Макушка у него была вытерта, сквозь шерсть просвечивала белесая тканевая основа.

Открыв лежащую перед ним тетрадь, он довольно долго разглядывал записи. Удивительно, как вообще могли что-то разглядеть его пуговицы вместо глаз.

— Зонтик синий, полуавтоматический, — сказал он наконец, причем голос исходил откуда-то из живота. — Инвентарный номер триста восемьдесят шесть.

— Что зонтик? — спросил я, обшаривая взглядом пространство вокруг себя.

Зонтиков рядом не было.

— Вы - зонтик, — ответил Машинист. — Синий. Полуавтоматический.

Я хотел ему ответить, что я - Красилов Петр Семенович, но почему-то не смог произнести эти слова. Воспоминание об имени рассыпалось, расползалось ветхой тканью.

— А почему это я полуавтоматический? — тоскливо сказал я. — Давайте я буду автоматический.

— Со мной торговаться бесполезно, — ответил Машинист, выходя из-за стола. — Запомните, пожалуйста, эту фразу.

Он указал лапой на неприметную дверь в неосвещенном углу зала и направился в ее сторону.

— У нас там сейчас Перчатки женские из кожи со следами износа и Тубус для чертежей, пустой. Инвентарные номера они, если захотят, сами скажут.

Инвентарных номеров мне никто не сказал.

Но обо всем по порядку.

За дверью оказался длинный коридор, освещенный редкими мигающими лампочками. Коридор несколько раз делал повороты, и я уже совершенно потерял всякое чувство направления. Шли ли мы вверх, спускались вниз - я ничего ровным счетом не ощущал. Только понимал шестым чувством, что отставать от огромного, с меня ростом, игрушечного медведя никак нельзя.

— Пришли, — сказал Машинист, остановившись посреди очередного отрезка коридора.

Никаких дверей не было. Лампочка над головой пренеприятнейшим образом мигала, вызывая у меня головную боль, поэтому я просто стоял и ждал, что будет дальше.

Машинист наклонился, подцепил на стене у пола маленькое кольцо и потянул на себя крышку люка.

— Я полезу первым, — проворчал он, — но не вздумайте смеяться. Вам покажется, что я застрял, но это только видимость.

Люк действительно для Машиниста был узковат. Он долго втискивал в него плюшевое объемное тело, издавая высокие скрипучие звуки, как если бы кукла Ниночка подхватила ангину, скреб по полу задними ногами, а я делал ровно то, что мне сказали - не смеялся.

Хотелось бы мне посмотреть на человека, который стал бы в такой ситуации беззаботно смеяться. Плюшевый зад, торчащий из люка, был инфернальным, а вовсе не забавным.

Машинист действительно справился с задачей, и я полез следом.

Когда я засунул голову в люк, то увидел, что он ведет в другое помещение - на этот раз огромное. И там меня уже ждали Машинист и трое людей.

— Это Перчатки, — представил мне Машинист мужчину и женщину средних лет. — Обычно в Бюро попадают по одному, а они почему-то вдвоем ко мне в вагон зашли. Поэтому Перчатки.

— Правый, — тихо сказал мужчина.

— Левая, — проговорила женщина.

У мужчины были светлые волосы и светлые же глаза. Он казался одновременно и страшно опечаленным, и взволнованным.

Женщина была маленькой и хорошенькой, как эльф. Короткие темные волосы были растрепаны, но это придавало ей дополнительного очарования.

— А я Тубус для чертежей, — сказал второй мужчина.

На тубус, если честно, он был совсем не похож, потому что был низеньким и кругленьким, но чертежей при нем действительно не было.

Все выжидательно смотрели на меня, и тогда я неохотно сказал:

— Зонтик синий.

— Полуавтоматический, — мстительно, как мне показалось, добавил Машинист.

Я пожал плечами.

— Пойдемте с нами, — сказала Левая, — мы вам все покажем на правах старожил.

Она посмотрела на Машиниста, и он разрешающе качнул головой.

— Погодите, — вспомнил я. — А смысл? Вы обещали мне дать смысл на ближайшее время.

Перчатки кинули друг на друга долгий взгляд, а Тубус засунул руки в карманы брюк.

— Вам нужно найти три предмета, — сказал Машинист. — Здесь, в Универсаме, много всего, так что выбирать нужно осмотрительно. Время на поиски ограничено, так что не тратьте его зазря.

Машинист повернулся ко мне боком и поднял верхнюю лапу. В области подмышки у него была прореха, из которого торчал белый наполнитель.

— Засунь туда руку, — прошептал Правый. — Ты там должен кое-что найти.

Преодолев внутреннее сопротивление, я просунул ладонь в прореху. Наполнитель был мягким и теплым. Он легко расходился в стороны, как будто Машинист был набит крайне неплотно.

Я уже стал бояться, что мне чуть ли не полностью придется залезть в медведя, но пальцы быстро наткнулись на что-то прохладное и гладкое.

Вытащив находку из Машиниста, я рассмотрел ее. Это было яйцо - искусственное, как и сам Машинист. Такое было и на моей кухне. Его надо было опускать в воду вместе с настоящими яйцами, чтобы отслеживать степень их готовности. Чем дольше индикатор находился в кипящей воде, тем больше он окрашивался из белого в красный. Сначала красный доходил до отметки “всмятку”, потом “в мешочек”, а в конце концов доползал до отметки “вкрутую”.

Яйцо-индикатор было абсолютно белым. Пока я рассматривал его, на нем появилась красная тонкая каемка.

Мое время пошло.

***

Место, в котором мы находились, и вправду было похоже на универсам из моего детства. Не магазин, а настоящий дворец. Огромный вестибюль, освещенный огромными окнами под потолком. Свет падал вниз косыми столбами, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. Лестница вела на второй этаж, на котором, собственно и были отделы с товарами.

Перчатки и Тубус вели меня по отделам второго этажа, которые больше были похожи на филиал блошиного рынка. Все здесь было старым и явно бывшим в употреблении. В отделе верхней одежды на длинных штангах висели старые куртки, плешивые шубы и чудовищного вида ватники. В отделе канцелярии пачками лежали исписанные тетрадки и поломанные карандаши. А еще на втором этаже можно было легко заблудиться, потому никакой логики в расположении отделов не было.

— Не бойся, не заблудишься, — рассмеялась Левая, угадав мои мысли. — Когда хочешь найти выход к лестнице, он всегда находится.

— Какие предметы мы ищем? — решил уточнить я самое важное.

Левая рассеянно провела рукой по россыпи мятых носовых платков, которые мы как раз проходили.

— Ходи, — ответила она. — Смотри. Вспоминай. Свой предмет ты ни с чем не перепутаешь. Когда я нашла свою юлу в отделе игрушек, это было похоже на внутренний взрыв. Столько воспоминаний сразу всплывает, столько эмоций, с ними связанных.

Она замолчала, а Правый нежно тронул ее за руку.

В этом прикосновении было что-то такое - не предназначенное для чужих глаз, что мне захотелось отвернуться.

— Хорошо, — сказал я, скрывая смущение. — Я нахожу предмет, а дальше что?

— Ты отдаешь его Машинисту, — недовольно сказал Тубус. — Он, зараза, его еще может не принять. Я ему говорю - клянусь, это маечка моих невинных трех лет! Я узнал ее из тысячи! Вот, пятнышко от варенья, которым меня бабушка кормила. В ней я, босоногий, бегал по комнатам нашей старой квартиры. Нет, не верит. Не берет!

Тубус закончил фразу на повышенных тонах. Щеки его покраснели, а глаза сощурились, как будто он подозревал в действиях Машиниста заговор против себя.

— Понятно, — протянул я. — А что будет, если яйцо покраснеет полностью, а трех предметов, принятых Машинистов, не окажется?

На этот раз замолчали все трое.

— Мы видели два ухода, — сказала Левая. — Банка с соленьями, это, кстати, пожилой мужик был, нашел все три предмета - и Машинист повел его обратно в тот люк, через который мы все попали сюда. Томик из серии “ЖЗЛ”, которая девчонка лет двадцати, ничего не нашла - и ее отвели в отдел для новорожденных. Обычно этого отдела здесь нет, он появляется только в одном случае.

— Дай угадаю, — сказал я. — Когда яйцо краснеет полностью, а квест не выполнен.

Левая кивнула.

Мы поговорили еще немного. Я предложил свежую идею самостоятельно найти люк, сквозь который можно найти выход на свободу. На это Тубус выразительно фыркнул. Мол, не держит нас за идиотов, а то мы его не искали. Потом я предложил взять Машиниста в плен и выпытать из него секреты этого места. Где тут люк, что за отдел для новорожденных, почему мы не помним своих имен. Да и вообще многого не помним. Тубус на это ответил, что Машинист как-то поднял железный шкаф, рухнувший в отделе скобяных изделий. Шкаф этот они втроем не могли поднять.

Потом я сказал еще одну глупость. Я попросил их показать свои индикаторы.

Тубус раскричался, а Перчатки просто синхронно вздохнули, отрицательно мотая головами.

Тогда я понял, что у каждого здесь свои секреты.

— Нам пора, — сказала Левая. — Я желаю тебе удачи в поисках.

— Спасибо, — ответил я. — И все-таки что это за Бюро? Бюро находок?

— Да ты оптимист, — сочувственно проговорил Правый. — Это Бюро забытых людей.

***

Мы разошлись. Перчатки ушли вместе в сторону лестницы, как будто их индикаторы обещали им все время мира впереди, а Тубус, ворча, отправился в соседний отдел.

Я бродил по второму этажу, пытаясь вызвать в себе воспоминания о жизни, которая была до станции “Автово”.

Вместо воспоминаний в голове была та самая розовая вата, сквозь которую меня вез Машинист.

Я мог размышлять о чем угодно. О том, что морские выдры во сне держат друг друга за лапки, чтобы течение не разлучило их. О том, что до середины девятнадцатого века продолжался малый ледниковый период. О тысяче других отвлеченных вещей, но только не о том, кто я. Как я жил, как рос. Кто меня любил и кого любил я. Почему мне так хочется по-дурацки шутить в любой непонятной ситуации, отчего меня так раздражает Тубус с его ворчанием и отчего так трогают Перчатки, когда они смотрят друг на друга.

И самое главное. Почему я оказался здесь - в Бюро забытых людей?

Свой первый предмет я нашел, как ни странно, благодаря Тубусу.

Я нашел его в отделе галантереи. Он, не стесняясь, расшвыривал вокруг себя галстуки, коробочки с пуговицами и наборы с иголками.

Один из галстуков упал мне под ноги. Он был старомодный, с красно-серыми полосами, сделанный из шершавой ткани.

Подняв его, я провел пальцем вдоль одной из полосок.

Левая была права. То, что я испытал, было похоже на внутренний взрыв. Что-то огромное поднялось изнутри и вспороло поверхность внутренних вод.

Я увидел отца, который держал меня на руках. Он внимательно смотрел на меня, а я держал в руках его галстук, норовя засунуть его в рот.

— Мы с мамой в театр, — сказал отец, — а с обслюнявленными галстуками туда не пускают.

Я вряд ли мог это помнить, мне было два года от силы, но воспоминание было таким ярким, таким наполненным, что пришлось принять - оно действительно было моим.

За этим воспоминанием пришло другое. Утро следующего дня. Я просыпаюсь от плача. Над моей кроваткой стоит соседка, сидевшая с нами в отсутствие родителей. Она причитает и прижимает меня к груди. От нее пахнет киселем и молочной кашей, как от нянечек в яслях.

— Отдай! — крикнул Тубус и рванул галстук на себя.

Ничего не понимая, я отпустил галстук, и Тубус упал, не ожидая того, что я не стану за него держаться.

Тубус на четвереньках, похожий на толстенького пирата из “Тайны третьей планеты”, пополз из отдела. Потом он вскочил на ноги и побежал. Вместе с отцовским галстуком.

Я нашел его внизу. Тубус тыкал в Машиниста найденным мною галстуком и требовательным голосом увещевал того зачесть ему последний предмет.

— Чей это галстук? — спросил Машинист.

— Моего деда, — быстро сказал Тубус. — Он его по праздникам всегда надевал. Потом брал меня за руку и вел на демонстрацию.

Машинист перевел пуговичный взгляд на меня.

— Чей это галстук? — снова повторил он.

Тубус тоже посмотрел в мою сторону. Глаза у него были совершенно сумасшедшие.

Он достал из кармана ярко-красное яйцо и принялся им потрясать.

— Я успел! — заорал он. — Я успел! Тут еще белое пятнышко на самом кончике. А предмет - настоящий. С воспоминаниями. Я это сразу понял, когда Зонтик его в руки взял. Правилами же не указано, кому должен принадлежать предмет. Главное, чтобы в нем память скрывалась.

Машинист аккуратно вынул галстук из рук Тубуса и передал его мне. Затем он взял лапой ладонь Тубуса.

— Пошли, — почти ласково сказал он. — Тебе пора.

Тубус заплакал. Свободной рукой он закрыл глаза.

— Ты не медведь, ты гнида, — сказал он глухо. — Кто ты такой, чтобы решать, кому пора, а кому нет? Кто вообще придумал это все? Ну хорошо, я - одинокий человек. Никто обо мне не вспомнит. Возможно, я был идиотом и разогнал всех, кто был рядом. И что?

Машинист сгреб Тубуса в объятия, прижав того к пушистой груди.

— Все, — сказал он. — Время не ждет.

Из Тубуса, казалось, вышел весь воздух и энергия сопротивления.

Машинист повел его к лестнице, а я остался стоять внизу, сжимая галстук в потной руке.

***

Машинист вернулся совсем скоро.

— Что теперь с ним будет? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Моя работа с ним закончена. Так чей это галстук?

Медведь склонил голову набок.

— Папин, — ответил я. — Он в этом галстуке вместе с мамой поехал в театр. Дело было зимой, машину занесло, была авария. Папа погиб, мама попала в больницу.

— Ты нашел первый предмет, — проскрипел Машинист. — Я принимаю его. Я принимаю твое воспоминание.

Мне захотелось повторить слова Тубуса. Кто ты вообще такой, чтобы принимать или не принимать мои воспоминания? Странная злость заполнила меня, но Машинисту, казалось, это даже понравилось. Во всяком случае, он снова склонил голову к плечу, как милая девчушка, выпрашивающая у родителей конфету.

Я развернулся и пошел на второй этаж.

В книжном отделе между полок я нашел сидящих на полу Перчаток. Вернее, сидел Правый, а Левая лежала, расположив голову на его коленях.

Он гладил ее по волосам, а она тихо что-то ему рассказывала.

Сделав пару шагов назад, я попытался незаметно скрыться.

— Мы слышали тебя, Синий зонтик, — донесся до меня голос Левой. — Можешь не прятаться.

— Я не прячусь, — сказал я, возвращаясь к ним. — В смысле, я просто не хотел вам мешать.

— Спасибо, — серьезно поблагодарил меня Правый.

— Тубус все, — зачем-то сказал я. — Увел его Машинист в отдел для новорожденных.

Говорю же, в моменты стресса я становлюсь слишком честным.

— Возможно, не такой уж и плохой отдел, — улыбнулась Левая, поднимаясь. — Мы с Правым тоже скоро в него прогуляемся.

— Вы не боитесь? — тупо спросил я. — Хотя, чего я спрашиваю. Вы даже предметы не ищете.

— Боимся, — ответил Правый. — Просто…

Он замялся, посмотрев на Левую.

Я не знаю, что было с этими людьми. От того, как они смотрели друг на друга, как касались, в горле у меня появлялся ком. Пространство между ними плавилось от нежности и тоски.

— Допустим, мы найдем предметы, — пробормотала Левая. — Вернем себе память, понимание того, кто мы есть. Отправимся назад. Но будут ли те люди любить друг друга так, как любим мы? Встретятся ли они когда-либо? Знаешь, в тех предметах, что я нашла, не было ничего, что похоже на проживаемое сейчас.

Они отвернулись от меня, вновь сосредоточившись друг на друге.

Меня кто-то мягко тронул за плечо.

Машинист отвел меня в сторонку, и я присел на прилавок.

— Послушайте, — сказал я. — Они не нашли всех предметов, но они нашли друг друга. Они больше не забытые люди. Возможно, теперь они знают о себе больше, чем в старой жизни. Отведите их к люку, а?

— Любовь не обнуляет ответственности за себя, — почти человеческим голосом ответил Машинист. — Зато она может помочь принять ответственность с достоинством.

Я ненавидел его в этот момент. С его правом решать наши судьбы. С его дурацким говорильным устройством в животе. Рядом со мной лежала металлическая линейка. Схватив ее, я ткнул Машиниста в живот, где она и застряла.

Медведь вытащил ее из себя, спокойно заправив внутрь клок наполнителя, который вышел вместе с линейкой.

Это был мой второй предмет.

Я вспомнил, как в пятом классе я сижу на продленке. Все уже ушли, мы с учительницей вдвоем. Учительница смотрит на часы, а я продолжаю чертить в тетради параллелепипед, словно не замечаю этих взглядов.

— Иди домой, — говорит она.

Я не хочу идти домой. Дома злая и замотанная мама. Дома сестра, которая тайком от мамы отвешивает мне подзатыльники и щиплет меня до синяков.

— Чья эта линейка? — спрашивает меня медведь.

— Моя, — шепчу я. — Моя.

— Я принимаю твой предмет.

***

Машинист посмотрел на огромные детские часы с Микки Маусом, невесть откуда взявшиеся у него на лапе.

— Пора.

Он зашел за книжные стеллажи и вывел оттуда Правого и Левую.

В руках они держали ярко-красные яйца. Их, эти яйца, я уже тоже стал ненавидеть.

— Готовы? — спросил Машинист у Перчаток.

Те синхронно, как я уже видел до этого, кивнули.

Это было странное шествие. По лабиринту отделов шел Машинист, без раздумий выбирающий дорогу. За ним, взявшись за руки, шли Правый и Левая. Даже сейчас они продолжали о чем-то шептаться друг с другом. Процессию замыкал я.

Отдел для новорожденных был прекрасен. Он был узким и длинным. Из большого окна лился закатный свет, окрашивая все в розовое. Казалось, что передней стены нет, потому что лучи били в глаза, застилая все сверкающим маревом.

— Не ходи туда, — предупредил меня Машинист.

Так они и ушли в это марево. Когда я закрыл глаза, то у меня все равно перед глазами осталась картинка - огромная фигура медведя, а чуть позади нее двое, держащиеся за руки. Темные силуэты на фоне сияния.

Я в одиночестве вернулся на первый этаж и присел в старое продавленное кресло возле пыльной искусственной пальмы.

Достав яйцо из кармана, я увидел, что красная полоска едва-едва доползла до отметки “всмятку” .

Удивительно. Тубусу и Перчаткам не хватило времени. Тубусу - для того, чтобы найти все предметы. Перчаткам - для того, чтобы подольше побыть рядом друг с другом.

У меня же этого времени было навалом.

Машинально я потянулся к одному из острых листьев пальмы, свисающих передо мной, чтобы протереть на нем пыль.

Схватившись за пластик, я понял, что нашел третий предмет.

Такая пальма стояла у мамы в спальне. Моей обязанностью было раз в неделю протирать ей многочисленные листья, притягивающие к себе пыль лучше всякого пылесоса.

Мне семнадцать. Я взрослый парень, который не хочет возиться с искусственными пальмами, а хочет гулять ночи напролет.

Мама лежит на кровати. Она совсем худенькая и крошечная, болезнь сожрала не только все ее силы, но и массу.

Я швыряю тряпку на пол, потому что раздражен. Почему сестра не может этим заняться? Ведь я должен не просто выполнять дебильные детские задания по дому, но еще и мучаться своей беспомощностью. Это женское дело - присматривать за больными.

Выбежав из спальни, я натягиваю на себя куртку.

— Слабак, — говорит сестра, скрестив на груди руки. — Что ты будешь делать, когда мамы не станет?

— Уж точно не пальму отмывать, — говорю я. — Я выкину эту пальму к чертям собачьим.

— Такое ощущение, что ты и меня хочешь выкинуть из жизни, — говорит сестра, и я слышу в ее голосе не только слезы, но и злость.

В этом мы схожи. У нас на двоих столько злости - на жизнь, друг на друга, на родителей, один из которых умер, а второй умирает - что ее, злости, хватит на долгие годы.

— Чья эта пальма? — спрашивает Машинист.

Я не отвечаю, я плачу самыми горячими и яростными слезами.

Вот он я. Несдержанный, жалеющий себя, эгоистичный.

— Я все равно принимаю твой предмет, — говорит Машинист. — Иногда можно и не отвечать, когда ответ очевиден.

***

На последний состав, уходящий со станции “Автово”, я опоздал. У меня не было денег на такси, а пешком идти до дома пару часов я не мог и не хотел.

Дежурная в красной форменной пилотке выпроводила меня на улицу, и я вышел в город, еще не ставшим мне родным.

Достав телефон, я выбрал из немногих контактов тот, на который не звонил очень давно.

— Здравствуй, сестра, — сказал я. — Прости, что так поздно.

— Ерунда, — ответила она. — Как хорошо, что ты позвонил.