Часовщик

– Простите, сэр… Я ищу господина Хэрона.

Я стоял в крошечной часовой лавке, которая, как и подобает магазинчику подобного профиля, буквально поражала взгляд немыслимым количеством разнообразных хронографов. Часы висели на стенах, стояли на полу, лежали под пыльным стеклом, и даже висели под потолком. И все они работали – тиканье казалось оглушающим; меня, помнится, поразила эта какофония щелканья, звяканья, скрипа.

В глубине магазинчика наметилось шевеление, и возле старого, видавшего виды кассового аппарата я с трудом различил фигуру глубокого старика. Его кожа была настолько сера, что практически сливалась с обстановкой.

Увидев меня, он не сделал даже попытки приподняться со своего места, невидимого за прилавком – лишь слабо улыбнулся, и поманил рукой:

– И вы нашли его. Проходите сюда, молодой человек.

Я двинулся, стараясь не сбить хрупкие инструменты. Только теперь я понял, что мои ботинки полны воды, что вода стекает с пиджака, плещется в моем скромном саквояже, стекает по голове, с которой, кстати, куда-то пропала шляпа. Мне стало неловко, и я корил себя, что не остановился прежде в каком-нибудь отеле, не привел себя в надлежащий вид.

– Простите мне мою невоспитанность – ноги уже давным-давно… Покинули меня. – старик виновато улыбнулся. Только теперь я увидел, что часовщик сидит на чем-то, похожем на низкое кресло без спинки и, верно, с колесами, коих не было видно под шерстяным пледом, в который старик укутался по плечи. – но именно поэтому я и ищу себе толкового помощника – человека, который смог бы принять на себя заботы о моей лавке. Ваш запрос на работу показался мне интересным – и вот, вы здесь. Вы проделали долгий путь, мистер…

– Кэнси. Энтони Кэнси.

– Мистер Кэнси. Или, если вы не возражаете, Тони? Такому старику, как я, уже можно простить некую вольность в обращении, не так ли?

Я не мог не согласиться. С тем, что передо мной – глубокий старик, который, пожалуй, застал еще Наполеона.

Но он нужен был мне – я приплыл к нему из Англии, дабы устроиться помощником в часовую лавку, с полной передачей прав на нее в будущем. Это был блестящий шанс устроить не только свои дела, но и помочь матушке и малолетней сестрице Энн.

– Я долго ждал вас, Тони. – Старик закашлялся, зашуршал моими рекомендательными бумагами. – О, вы работали с Джоном Харвудом! Блестящая рекомендация. Как у него дела?

– Вы знакомы с ним?

– В нашей среде каждый знаком с каждым. Как бы то ни было… – он отложил бумаги и бросил на меня не по-стариковски острый взгляд поверх сцепленных пальцев. – Вы писали, что у вас прекрасное чувство времени. Так?

– Верно.

– Который сейчас час?

– Двадцать три тридцать де… – я осекся; в голове вдруг зашумело, словно я находился не в крошечной часовой лавке, а на дне самой Атлантики. – Простите. Конечно же, пятнадцать часов двадцать две минуты.

Старик сверился с помятыми часами на цепочке и одобрительно кивнул.

– Превосходно. Не переживайте: вы, как-никак, преодолели океан, путаница естественна. Кстати, как прошло ваше плавание?

– Благодарю, все было прекрасно. Я плыл вторым классом, стюарды были обходительны, капитан – настоящий профессионал.

Старик усмехнулся каким-то своим мыслям.

– Жить вы будете рядом – на Уиллоу-стрит. Ваша комната вам понравится, молодой сэр.

– Большое спасибо, – промямлил я, пытаясь собраться с мыслями.

– Что же, не буду отнимать ваше время. Вам нужно отдохнуть и обсохнуть после вашего путешествия. – Он выразительно поглядел на мою дорожную одежду, с которой на полу уже набралась порядочная лужа. – А завтра, ровно в семь пятнадцать, я жду вас здесь. Всего доброго.

***

«Дорогая Энн! Добрался я хорошо. Корабль понравился бы тебе – такой он большой и красивый. Всю дорогу мы слушали музыку, прогуливались по палубе, играли в карты – но не переживай, я больше не теряю головы от выигрыша.

Старик, хозяин лавки, славный человек. С ним очень легко общаться, и он весьма умен. Несмотря на возраст, его разум сохранил остроту. Частенько мы проводим время, разговаривая о книгах, музыке, политике, истории. Кстати, он весьма осведомлен о том, как наши предки заселяли Америку – говорит об этом так, словно сам был участником тех событий. А еще он совершенно поглощен своей работой – хронографами. Любую тему он сводит к часам и времени; и клянусь, его одержимость заразительна.

Целую твои мысли. С надеждой на скорую встречу,

Твой брат, Тони.»

***

Причал был точно таким же, каким и месяц назад, когда я оставил его – пустым, серым и тихим. Туда-сюда сновали рабочие, то тут, то там слышались взрывы смеха, которые тут же замолкали, словно смеяться было запрещено.

Я все пытался разглядеть океан, но каждый раз, как я приходил сюда, чтобы передать очередное письмо на родину, его застилал густой туман – такой густой, что не было видно даже солнца. Моряк, с которым я познакомился пару недель назад, сказал, что именно из-за тумана корабли не приходят.

– Но они обязательно будут, сэр. – мужчина поскреб щетину, недобро усмехаясь. – В кораблях скоро не будет недостатка. А пока давайте ваше письмецо – постараюсь передать с первым же почтовым рейсом.

А на службе все было хорошо. Старик, попросивший называть его мистером Джорджем, хоть и не мог двигаться, но рассказывал и показывал все довольно толково. По правде сказать, я думал, что в Новом Свете жизнь течет куда быстрее, однако выяснилось, что три-четыре клиента в день Джордж считал «безумным деньком». Да и в целом Нью-Йорк меня поразил своей размеренностью – никто никуда не спешил, да и прохожих на улицах всегда было довольно мало, даже вечерами или в выходные. Джордж объяснял это тем, что здешние жители – трудяги, которые днем отдают все силы службе, а вечера предпочитают проводить дома с семьей.

Но мне и не мешала такая безлюдность – для общения мне хватало Джорджа.

Иногда он, посмеиваясь над моей энергичностью, предлагал присесть ненадолго, поболтать. «К чему спешить, когда все время мира у нас?» – смеялся он, кивая на часы. Эта шутка казалась ему безумно остроумной; я ее слышал каждый чертов день, к месту и не к месту.

А по ночам мне снились кошмары.

В этих ужасных снах я чувствовал безотчетный страх, безумно начинал ныть затылок, а затем я словно падал, опускаясь все ниже, туда, куда не достает солнечный свет, и чудовищная ледяная сила вжимала меня в дно со страшной силой. От ужаса, от отчетливого ощущения этого давления я просыпался весь в поту, судорожно дыша, и еще долго не мог понять, что это был всего лишь сон.

И каждую ночь я просыпался в одно и то же время.

– По легендам местных индейцев, два пятнадцать ночи – колдовское время, – замечал Джордж, когда я рассказывал ему о своих кошмарах. – Поэтому сны и приходят к тебе в этот страшный час. Не тревожься, такие сны – частые гости новых переселенцев. Возьму на себя смелость предположить, что ты в первый раз пересекал океан? Видимо, твои сны – это подсознательный страх неизведанного, страх глубины, которую ты, по благополучному стечению обстоятельств, миновал.

Я поверил мудрому старику и немного успокоился. По крайней мере, стал легче переносить эти сны.

***

«Энн. Я скучаю по твоему милому голоску. Как мама? Моряки говорят, что туман еще пару недель не рассеется, но я надеюсь, что хотя бы ты получаешь мои письма, хоть я и не получаю твоих. В любом случае, писать письма – единственное мое развлечение здесь. Здесь нет баров, никто не пьет и не играет в покер, я даже не слышу, чем занимаются мои соседи вечерами. Я пытался познакомиться, но никто не отпер мне двери, хотя иногда я отчетливо слышу шаги за дверью.

Люди на улице такие же угрюмые. Исключение составляют лишь моряки, всегда готовые поболтать, да наши с Джорджем покупатели.»

***

– Я бы хотела, чтобы вы починили эти часы. Они очень дороги мне.

Их клиенткой сегодня была приятная женщина, несмотря на довольно теплую погоду, кутающаяся в соболью шубку. Она была одета изысканно, вызывающе дорого – в атласное платье, в ушах висели рубиновые серьги, пальцы, затянутые в шелковые перчатки, украшены перстнями.

– Очень красивые часы, – не удержался я, наблюдая за работой Джорджа. Тот как раз снял крышку, настроил лупу и принялся колдовать над остановившимся временем.

Женщина улыбнулась краем накрашенных губ.

– Их подарил мне мой муж.

– У него прекрасный вкус.

– Спасибо. – она помолчала немного. – Был.

Я почувствовал, как к ушам прилила кровь. Вот ведь чурбан бесчувственный!

– Простите. Это было не тактично.

– Все в порядке. Он просил меня заботиться о них, но они встали. И я подумала, что, может быть… – Она помолчала, и вдруг глаза ее наполнились влагой. – Может, в них еще есть время…

– Простите, мадам. – Джордж отложил лупу, с сожалением глядя на нее. – Но это уже не восстановить. Время кончилось.

Откровенно говоря, я не ожидал такого. Как правило, Джордж чинил все часы, что нам приносили. Я уже приготовился к вспышке гнева от женщины, но она лишь тяжело вздохнула.

– Я понимаю. Спасибо, господа.

Забрав часы, она, слегка прихрамывая, вышла, села в дожидавшийся ее автомобиль и уехала.

– Не переживай, Тони. – Джордж как будто прочитал мои мысли. – Не все часы можно починить, и люди это понимают. Не бойся; когда станешь хозяйничать тут, увидишь, что время не всегда можно вернуть.

Джордж часто говорил такими странными фразами, и я в очередной раз не придал этому значения.

***

«Кошмары все усиливаются. Вчера, вообрази себе, я проснулся от того, что мою комнату заливает – моя постель уже была мокрой насквозь. Вообрази себе мой ужас!

Я позвонил в городскую службу, и к вечеру они все устранили. Кажется, даже заменили мебель и белье – когда я вернулся, все было сухо, и ничто не выдавало того ужаса, какой я обнаружил ночью.

К нам приходят странные люди. Они просят «вернуть время», «починить время», «перевести время». Джордж говорит, что так говорят американцы. Я начал привыкать к этому, и сам иногда говорю такими же дикими фразами.

Вчера Джордж доверил мне починку часов. Клиентов было особенно много – целых пять человек – и я справился. Джордж остался доволен. Говорит, я готов.

Кажется, скоро наши дела наладятся. Скорее бы рассеялся туман.»

***

– К сожалению, моя супруга, Ида, не смогла прийти лично, но я принес и ее часы тоже. Так же позволено?

Я вопросительно глянул на Джорджа, и тот кивнул.

Передо мной на столе лежали часы – наручные, с тонким ремешком, явно женские, и карманные. Оба хронографа выглядели дорогими, с тонкими узорами, и у обоих была одна и та же фраза:

«Вместе до конца».

– Что же случилось с часами? – спросил я, пока изучал механизм карманных часов, чтобы поддержать разговор.

Сегодня почему-то особенно плохо работалось – все тело сковала странная слабость, голова кружилась, словно пьяная, и постоянно хотелось спать. Но я старался держать себя в руках – тем более что постоянно ловил на себе взгляд Джорджа. Я не должен показать свою слабость перед ним – не сейчас, когда он почти признал меня своим преемником!

Из-за слабости голос гостя доносился до меня, словно из-под толщи воды.

– А вы не знаете?

– Мистер Тони недавно у нас, мистер Штраус, – поспешно ответил Джордж. – Но подает неплохие надежды. Тони, мистер и миссис Штраус попали… Под дождь.

– А… Да, конечно, – голос мистера Штрауса звучал одновременно участливо, и презрительно. Я поднял потяжелевшую голову, дабы взглянуть на него.

Передо мной стоял джентльмен в костюме-тройке. Он был лыс, носил поседевшую бороду и овальные очки в тонкой оправе. Взгляд за этими очками отличался остротой ума; практически таким же взглядом на меня глядел Джордж в день встречи.

Я продолжил заниматься часами, пока мужчины вели непринужденную беседу.

– Как прошло ваше путешествие?

– Неплохо. Конечно, произошло досадное недоразумение в конце плавания, но мы с Идой стараемся придерживаться оптимистичных взглядов; пожалуй, неприятности лишь подчеркивают всю прелесть приключений.

– Вы рассуждаете мудро. Как ваша супруга?

– К сожалению, ей нездоровится. Еще и эти часы…

– Готово, мистер Штраус, – вне себя от слабости я не испугался показаться нетактичным и вмешался в беседу. – К сожалению, часы вашей супруги восстановлению не подлежат. Но ваши мне удалось запустить.

Лицо Штрауса оставалось непроницаемым.

– Вот как… – протянул он, забирая у меня часы. – Благодарю.

И со всей силы бросил карманные часы об пол. Раздался звон, эхом подхваченный остальными хронографами. Во все стороны разлетелись шестеренки, стрелки, винтики.

– Всего доброго, господа, – как ни в чем ни бывало произнес Штраус, покидая магазин.

***

«Энн.

Не могу писать. Совсемслаб.

Надеюсьутебявсевпоряд….»

***

Все чаще я оставался в лавке подольше – потому что все больше сил мне требовалось, чтобы дойти до квартиры. Джордж относился к этому с пониманием, и даже выделил мне кресло, наподобие своего.

И разговоры наши становились все страннее.

– Скажи мне, Тони, – спросил он в один из вечеров, – что страшнее, будучи бессмертным, заточенным в темнице – чувствовать каждую убегающую минуту, или вовсе не знать, сколько времени прошло?

Мой бедный мозг долго пытался сформулировать ответ.

– Скорее, не знать, сколько времени ты здесь.

– А я не согласен. Тони, время – своенравная река, в которой мы все барахтаемся. Нам кажется, что мы великие боги – ведь нам подчинен воздух, земля, вода, электричество и пламя, совсем скоро наука сделает еще один гигантский шаг вперед, и мы, кто знает, подчиним себе саму материю!

А что же время? Мы плывем по реке времени, и она то ускоряется, то замирает, не подчиняясь нам. Сколько раз мы жаловались, что времени не хватает? Сколько плакали, что время летит слишком быстро? Время – сила, которая нам неподвластна, а мы с тобой – его слуги. Ведь не зря нам дается такое превосходное чувство времени.

Время беспощадно. С каждым вдохом, с каждой крошечной секундой мы стареем, распадаемся на части, с каждой секундой мы приближаемся к la morte velica, к ее величеству смерти. И ничто – ничто, понимаешь? – не в силах этого изменить.

А теперь вообрази: ты бессмертен. Ты привязан к одному месту – например, этому магазинчику – и чувствуешь, осязаешь, осознаешь каждую секунду, проведенную здесь.

– Это ужасно, – вырвалось у меня.

Голова кружилась все сильнее. Джордж заботливо укутал мои ноги пледом – таким же, каким был укутан сам.

– Именно, мой юный друг. А все наши гости приходят к нам, дабы изменить свою жизнь – догнать уходящий поезд, но они – свободны. Они могут пойти дальше, выбросить часы, не думать о времени, могу завести хронограф еще раз и вернуться назад – а мы не можем. Мы чувствуем неуловимый бег времени, но для нас конца не будет. Aeternitas.

– Вечность… – пробормотал я, проваливаясь в некое подобие сна. И, когда сон почти полностью овладел мною, я увидел, как Джордж откидывает свой плед.

Если бы я не был так слаб, я бы не сдержался от возгласа удивления. Ниже пояса Джордж был… Часами. Вместо ног я увидел лакированные ножки, корпус часов, маятник, тихо раскачивающийся там, где у людей должен быть живот.

– Слава богам, что ты пришел вовремя, – прошелестел Джордж. – Я едва не остался здесь навсегда, вместе с остальными. Но теперь ты меня заменишь. Отныне я смогу пойти дальше.

Я пытался сказать что-то, но не смог – тело словно одеревенело. Поэтому мне только и оставалось, что беспомощно вращать глазами.

– Но я не могу оставить тебя здесь просто так, без объяснений причин. – Джордж покряхтел, удовлетворенно глядя, как постепенно исчезает лаковое деревянное покрытие, появляются носки старых туфель. Я же, наоборот, со страхом наблюдал, как деревенеют мои ноги, слышал глухой звук где-то в животе, похожий на стук маятника. – Ты же наверняка заметил некоторые странности? Например, можешь ли ты вспомнить, как приплыл сюда? Ты вообще помнишь, как сходил с корабля?

Несмотря на весь ужас ситуации, я вдруг отчетливо понял, что старик прав.

Я помнил свою жизнь в подробностях, помнил, как сел на корабль, помнил, как стоял на палубе, глядя в отдаляющийся порт. Помнил жуткий холод, ледяную глыбу, которую почему-то опасался капитан, а дальше – тьма. Влажная, ледяная, неизведанная, и дальше, как вспышка – я стою здесь, представляясь Джорджу.

– Ты погиб, парень, - сочувственно прохрипел он. – Ваш корабль, называемый гордостью британского флота, утонул в середине своего плавания. Никто не ожидал этого, это было его первое плавание, но человеческая гордость не знает границ. Гордость и тщеславие. Ты умер, Тони. Умер, и попал ко мне.

Я раскрыл рот, намереваясь ответить, но из горла вырвался только хриплый стон. Мое тело уже почти наполовину стало часами, тогда как Джордж выглядел все моложе, счастливее. Он встал, неуверенно, пошатываясь, подошел к окну.

– Давно я не стоял на своих двоих, - заметил он. – И, Тони, не обессудь: кто-то должен был занять мое место. Рано или поздно. Эти часы, - он обвел рукой магазин, – отсчитывают время всех живущих на свете людей. Иногда они ломаются, и нужно чинить их; а ты зарекомендовал себя, как достойного мастера. Не забывай, что не все часы можно починить, и будь вежлив с нашими посетителями!

Джордж подошел к вешалке, накинул на плечи запыленный плащ, прижал к груди шляпу и только тогда обернулся.

– Удачи тебе, Тони. А я, наконец-то, отправляюсь дальше.

Скрипнула дверь, и лавка погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов да поскрипыванием неплотно закрытой двери.

«Тик-так. Тик-так».