Море - прямо, Гималаи - направо

Морось, беспросветная, как моя тоска, окутала Город. Сегодня даже дежурство на крыше не радует. Обычно я люблю бывать здесь. Когда никто не видит, я взбираюсь на лифтовую надстройку, запрокидываю голову, и мир меняется. Небо становится морем, облака – волнами, и вот-вот из-за крыш выплывет корабль.

Но корабля нет. Корабли вообще не плавают по небу, если хотите знать. Стыдно в моем возрасте играть в такое – вот я никому и не рассказываю. Сегодня мне исполнилось тринадцать, но всем наплевать, да и мне тоже. Тринадцать или тридцать три – какая разница, будущего все равно нет. Ни у кого в этом гиблом Городе, на этой размокшей планете нет будущего.

Если я спрыгну с крыши, вдруг корабль подхватит меня на лету и унесет к счастью? Чем дольше я обдумываю эту мысль, тем больше она мне нравится.

И тут я вижу, что между кастрюль и тазиков для сбора дождевой воды, по-дурацки задирая ноги, пробирается человек. Вор! В кои-то веки на нашей крыше вор! Не зря дядя Коля заставляет дежурить! В ужасе вскакиваю, мир перевертывается, летит кувырком, я дотягиваюсь до рукоятки сирены, хватаю, но тут понимаю, что это всего-навсего Егор.

Он залезает ко мне на надстройку.

– Привет, – спрашивает. – Дежуришь?

Как будто и так не видно.

Егор из нашего Дома, но шляется везде. Дядя Коля разрешил ему в теплое время спать на чердаке, потому что в его Квартире живет столько народу, что даже для нашего Дома перебор. К нам он стал захаживать, когда близнецы вместо дров притащили книжки. Квартирные сперва погнали его, но Баба Люся неожиданно вступилась и разрешила Егору приходить и читать, когда вздумается, и даже брать некоторые книжки насовсем, в обмен на дрова, конечно.

Топливо из книг никудышное, но если добавить тряпки, то ничего, горят. Вслед за Егором я тоже пристрастилась к книжкам – которые с картинками. Однажды вместе с золой я выгребла из печки кусок обгоревшей обложки. На ней девушка, совсем как я, протягивала руки к кораблю с красными парусами. Ни названия, ни, тем более, страниц не осталось. Я обрезала горелый край и спрятала картинку. И теперь, дежуря на крыше, жду корабль.

Егор сидит рядом и молчит. Делать ему нечего, что ли! Шел бы уже. При нем не помечтаешь. Что бы как-то нарушить тупое молчание, говорю, что и так ясно:

– Скажи, странно: Землю затапливает, а воду для питья мы собираем с облаков.

– Ничего странного, – сразу оживляется Егор. – Вода в морях соленая, ее пить нельзя. Кроме того, в ней гниют затопленные деревья, свалки, утонувшие звери…

– Люди, – подсказываю я. Может, моя мрачность его отвадит.

– Да, – соглашается Егор, – люди. Но большинство все же ушло с затопленных мест. Скоро пойдут с юга. Там, говорят, холера.

Этот Егор шастает всюду, болтает с кем попало и собирает слухи из которых дай бог половина – правда. Как он меня достал! Может, он уже заразный.

– Я ухожу, – говорю, всем видом показывая, что мне надоело с ним сидеть, и встаю. Может, тогда до него дойдет, кто здесь лишний.

– Правда? – Егор быстро поворачивается и смотрит на меня, как на чудо.

– Я тоже давно хочу уйти из Города, – говорит он, не сводя с меня глаз.

Я сразу плюхаюсь обратно. С тех пор как мама ушла отоваривать карточки и пропала, никому я не интересна.

– А куда ты пойдешь? – спрашиваю небрежно, словно уходить из Города – обычное дело. Все люди, наоборот, идут в Город, где легче выжить.

Егор пожимает плечами.

– Не знаю, попробую в Гималаи. Это такие высокие горы, их уж точно не затопило, – поясняет он. – Надо идти все время на восток. Но это очень далеко, и я боюсь, они теперь за морем.

– А я хочу увидеть море, – говорю я и чувствую, как разгораются щеки. Потому что я почти призналась в своей мечте.

– Море – тоже неплохо. Ты твердо решила уйти? – спрашивает он и смотрит на меня, прищурившись, словно пришпиливает к месту, чтоб я никуда не делась.

– Да.

Я согласна идти куда угодно, лишь бы не быть одной, лишь бы меня замечали.

– А как же твои квартирные?

– Моих там больше нет.

Егор поджимает губы и скорбно кивает. Он, конечно, знает про маму.

– Говорят, мужики поймали и повесили этих гадов, которые убивали за продукты.

Я пожимаю плечами. Мне-то какое дело! Маму не вернешь.

– Значит, так, – говорит Егор, – раз мы оба решили, давай сразу и пойдем. Чего тянуть-то? У меня все готово, на первое время хватит на нас обоих. Бери только самое нужное. Жду тебя на площадке между вторым и третьим этажами. Норм?

Я киваю. Конечно, норм! «На нас обоих» звучит во мне песней. Я больше не одна!

У меня появилось будущее. Словно в глухой стене приоткрылось окошко. Пусть маленькое, пусть ненадолго!

Тоску как ветром сдуло.

***

Я сбегаю до площадки между третьим и вторым этажами. Одеяло, завернутое в кусок брезента, мягко шлепает по спине, огниво оттягивает карман. Свои продуктовые карточки я оставила Бабе Люсе – я же не вор. Не украла из Квартиры общие вещи, а заплатила за них.

Егор уже здесь – сидит на ступеньках. Он вскидывает на спину мешок с пришитыми лямками. Мешок набит туго – Егору не впервой кочевать, хотя бы между этажами.

– Видала? – говорит он, ощупывая трещину в стене. – Растет.

Я понимаю, что это значит. Заболоченная земля не держит фундаменты. Дома падают все чаще. Люди живут в развалинах. Скоро и наш Дом рухнет. Но мне больше нет дела до этой трещины!

У двери на улицу в самодельном кресле дрыхнет дед Лысак. Повезло, что сегодня он дежурит – не придется объяснять, что мы уносим из Дома и зачем. Но как бы тихо Егор не отодвигал засов, дед проснулся.

– Чего несете? – кричит он, но мы уже за углом, бежим со всех ног, переглядываемся и хохочем.

Очередь за едой сегодня тянется аж с Большой площади. Я радуюсь, что больше не придется в ней стоять. Некоторые бездомные живут в очередях и продают свое место за часть пайка. Карточки-то есть далеко не у всех, а на черном рынке еда стоит дорого.

Егор находит торговца местом в самом начале очереди и сговаривается с ним. Вскоре сияющий мужичонка выносит из распределителя четыре брикета еды и только один отдает Егору.

– Конечно, транжирство, – говорит Егор, пряча брикет в рюкзак, – но задерживаться – плохая примета. Так ведь, Крошка?

Меня зовут Дашей, своих карточек у меня нет, поэтому не мое дело спорить или соглашаться. Решил Егор не стоять в очереди – и отлично. Мне не терпится выйти из города.

Мы идем сквозь толпу на знакомых улицах, потом – на незнакомых. Долго шагаем вдоль водяной очереди, и я радуюсь, что не стою в ней. Техническую воду дают всего на два часа в день, и те, кому не хватило воды, остаются ждать еще сутки. Мне плевать на ржавую тухлую воду. Прощайте, ненавистные «хвосты»!

***

Я уже устала, а город все не кончается. Никогда не думала, что он такой большой. Одно дело – смотреть с крыши, а другое – мерять своими ногами. Наконец, выходим к баракам. Их построили давно, еще до моего рождения, когда беженцев стало так много, что люди уже не помещались в квартирах у родных и знакомых. Тогда жильем еще распоряжались городские власти. Теперь они кое-как распределяют еду и воду, а в домах командуют Старшие. В городе пока есть порядок. Мы не одичали.

Про кольцо барачных поселков рассказывают ужасные вещи. Это одна из причин, по которой люди не стремятся из города. С прохожих барачные берут дань. Надо идти очень большой толпой, чтоб прорваться мимо них не обобранными.

На давно уже не белой стене ближнего барака написано: Поселок «Северный-10».

– Почему «Северный»? – удивляюсь я. – Море же на юге!

– На юге холера. Забыла?

А я-то мечтала, как девушка на картинке, вбежать по пояс в теплое колыхание волн. Северное море, наверное, холодное. Но мне не привыкать к разочарованиям.

– Эй, Кроха, теперь не зевай. Делай сразу, что скажу, если жизнь дорога.

От такого напутствия я мигом оказываюсь в реальности.

Мы входим в поселок. Ряды бараков обросли шалашами и хибарами из мусора. Взрослых не видно, зато детишки посреди улицы увлеченно швыряют друг в друга грязью. Многие даже не замечают нас, но другие хватают за одежду, тащатся следом и клянчат. Мы прибавляем шаг. Егор уверенно ведет меня прямо к глухому забору с колючей проволокой поверху. Надеюсь, он знает, что делает. Я стараюсь держаться поближе.

***

Трое выходят из-за угла. Один – почти взрослый, другие – чуть старше меня. Все идут вразвалочку, нагло, чтоб мы сразу поняли, кто здесь хозяева. Наверное, малышня успела наболтать о нас.

– Ой, какие люди! – балагурит старший, расставляя руки, как добрый дядюшка. – Хабар нам несут. Ну, давайте мешочки! Ежели по доброй воле отдадите – только зубешники выбьем и отпустим.

У самого вместо зубов – гнилые пеньки. Мелкие прихлебатели вокруг ржут.

Егор передвигает меня за спину. Сердце мое колотится так, что я пропускаю начало разговора.

-… Леху Датого знаешь? – говорит Егор.

– Сдох твой Леха – опоздал, паря! Мы жмуров не боимся! – И они снова ржут.

Тут из-за барака выходит вторая банда. Эти приближаются медленно, тоже вразвалочку, будто гуляют. Руки в карманах. Наши грабители подбираются.

– Что, Гнилуха, опять на чужой земле шарпишь?

– Они с нашей стороны шли. – Куда только подевался его наглый тон.

Тут Егор сильно толкает меня, я проваливаюсь сквозь забор. Только что никакой щели в нем не было! Егор вылезает следом, поворачивает узкую секцию – забор снова цел. Он хватает меня за руку, и быстро-быстро тащит по каким-то хрустящим, плюющимся соком растениям к лесу. Егор бежит так быстро, что я едва успеваю перебирать ногами и почти развеваюсь за ним по воздуху. Одеяльный сверток лупит сзади, подгоняет.

Мы ломимся сквозь чащу, пересекаем растрескавшийся асфальт, но Егор не идет по дороге, а ныряет в кусты, на какую-то звериную тропку

– Смотри-ка, – говорит, отдуваясь, – сохранилась. Ходят еще.

– Они за нами гонятся?

– Нет, им не до нас. Потом, раз я лазейку знаю, неизвестно, чей я – лучше не связываться.

– А откуда ты ее знаешь?

– Я вырос здесь.

Я пытаюсь представить себе Егора среди чумазой малышни, потом – в банде. В груди и животе делается холодно. Я понимаю, что ушла из города неизвестно с кем!

***

Приходится долго лезть по тропинке. Именно лезть – перебираться через толстые склизкие стволы. Я сперва поминутно оглядываюсь – боюсь погони. Потом надоедает. Приходится быть внимательной. Зазеваешься, упадешь, напорешься на сучки. Вокруг – мокрый кустарник. Хочется пить, и я облизываю мокрые листья. Вкус у каждого куста свой. Не таким я представляла лес. Пожалуй, люди не дураки, что идут в город.

Но мне в город уже не попасть. Между нами – кольцо бараков.

Так мы бредем вечность. Мысли у меня – коротенькие и бестолковые. Егор-то, оказывается, из барачных! Что я натворила! Как меня угораздило увязаться за ним? Прямо наваждение какое-то. Спрыгнуть с крыши, чтоб меня подобрал корабль, и то было бы умнее! Он захватил меня врасплох и не дал подумать. Идем, говорил, сейчас же. Но делать уже нечего. Наверное, я засыпаю на ходу, потому что из листвы смотрят лани с прекрасными лиловыми глазами и пушистые ежики. Потом я спотыкаюсь – и снова вокруг только серо-зеленый сумрак, заросли, и гниющие склизкие ветки. Егор маячит впереди, за туманом-моросью. Он даже не оглядывается, если я падаю. Сам-то тащит свой мешок легко, как пушинку, гад.

Наконец, Егор останавливается. Когда я добираюсь до него, он уже снял с плеч мешок и поставил на землю.

– Устала? – спрашивает, как не в чем ни бывало.

У меня нет сил даже нагрубить. Я валюсь на мох, прислоняюсь к дереву.

– Не сиди на земле.

Егор притаскивает охапку колючих веток, я перебираюсь на это пружинящее ложе, и кладу свой сверток под голову.

Егор тем временем зачерпывает котелком воду из какой-то ямы, согнав в сторону сизый налет, нюхает, морщится. Командует:

– Давай свою кружку.

Кружка у меня большая, литровая. Все шутят про ее размер

Егор не шутит, видно, тоже устал.

Отмеряет воду своей кружечкой и выливает в мою. Получается на дне.

– Тебе что, воды жалко?

– Не воды, а таблеток.

Таблетка бурлит в моей кружке, крутится белым водоворотом. Когда она растворяется, Егор говорит:

– Теперь пей – зараза сдохла. Все точно отмеряно. И не вздумай вылить!

Будто кто-то выливает питьевую воду!

Как у Егора все налажено! Словно он и не городской. В мою пустую от усталости голову забредает страшилка о нелюдях, которые уводят глупых детей в лес, чтобы съесть. Может, Егор из таких? Вот почему он так легко отдал мужичонке брикеты. И вот зачем он не дал мне времени подумать. Надо бежать! Но тело не хочет шевелиться. Не сразу же он меня съест. Ладно, успею еще. Сбегу при первом же удобном случае.

Он протягивает мне два сухаря. И два берет себе. По правде, он мог бы взять себе больше – ведь он крупнее меня, и вообще – это его сухари!

Я макаю сухарь в воду, высасываю ее, наполненную хлебным вкусом, и жмурюсь от удовольствия.

Засыпаю, так и не решив, удрать ли мне от Егора ночью, пока он спит или погодить? Остаться одной в лесу страшно, а непонятно с кем – еще страшнее. Ладно, завтра, все завтра. Закрываю глаза и…

***

… и сразу открываю их. Ночь пропала, будто ее и не было. Так бывает, если очень устать. Я лежу на ветках, которые Егор назвал лапником, под навесом из белесого полиэтилена. На пленке скопилась лужица дождевой воды. Кем бы ни был Егор, устроиться он умеет. Его самого нет, но вещи тут.

Я сажусь. Схватить, что получше, и бежать!

Но на полиэтилен уже легла тень. Егор наклоняется и подсовывает под навес горсть синеватых шариков.

– Попробуй.

Я осторожно кладу один в рот и давлю языком. Шарик кислый, но хочется еще и еще. Я деликатно беру щепотку.

– Ешь все, – говорит Егор. – Там их целые заросли.

Губы у него синие, и язык синий – вылитый лешак!

– Что это? – спрашиваю.

– В поселке их зовут синенькими.

Он ведет меня в лесок, заросший низким кустарничком с красиво расходящимися листьями, унизанными этими синенькими. Вот здорово! Еда растет сама! И как ее много! Мы рвем шарики обеими руками, и пальцы у меня становятся сине-багровыми. Я гляжусь в подвернувшуюся лужу и вижу ведьму, ужасную и прекрасную: рот черный, волосы дыбом. Встретишь такую в лесу – с визгом убежишь. Мочу пальцы в лужице, разбив отражение, приглаживаю волосы. А губы не отмываются. Вдруг они навсегда останутся такими?!

Егор приносит мне фунтик из большого листа, чтоб набрать синеньких впрок. Это он хорошо придумал. Вернувшись с едой к месту ночевки, мы упаковываем вещи, причем Егор делает это куда быстрее меня, хотя мне нужно только свернуть одеяло и замотать туда кружку.

Упаковавшись, он оглядывает место стоянки – не забыли ли чего. Потом, к моему удивлению, кланяется и говорит:

– Спасибо этому дому – пойдем к другому.

Перехватив мой взгляд, чуть смущается, потом смеется.

– Так мой дед говорил.

Значит, у него был дедушка, он меня накормил, спать уложил – может, он нормальный парень? Может, зря я про него плохо думаю? Но подозрение – такая штука, что раз появившись, не исчезает.

Сегодня идти куда легче, хоть мы бредем без тропинки, зато по мягкому мху, по колено в зарослях синеньких. Время от времени наклоняемся и едим шарики. Синеньких так много, что они перестали быть роскошью.

Сверху какая-то птичка выпевает и выпевает один и тот же звуковой узорчик.

– Кто это? – спрашиваю Егора.

– Я плохо разбираюсь в птицах, – отвечает, – но точно не соловей.

Потом мы выходим к заросли громадных растений с резными листьями и цветками в виде белых зонтиков. Перед их стеной я кажусь себе букашкой. Только каркас машины, что догнивает в зарослях, кое-как напоминает о реальности.

– Натяни рукава на кисти, и закрой лицо. Листья ядовитые. Но, чтоб попасть на дорогу, придется пройти сквозь них, – говорит Егор, натягивает капюшон, рукава и входит в колышущиеся листья, как в море. Я лезу следом, вслепую, ориентируясь лишь на хруст листьев под его ногами. Пахнет незнакомо, маняще, но едко. Когда заросль кончается, мы, действительно, выбираемся на широченную дорогу. Похоже, здесь все большое. Мы попали в страну великанов.

– Этому тебя тоже дед научил? – спрашиваю.

– Да. Я совсем мелким был, но помню, как мы шли с ним в Город. Не помню откуда.

Егор сбрасывает капюшон, трясет шевелюрой, словно отгоняет мысли, и говорит:

– Ну вот! Теперь, я думаю, можно идти по дороге. Если увидишь людей – сразу ныряй под листья, и помни – они не должны касаться кожи.

Мы скачем по дороге. Асфальт потрескался, одни пласты налезают на другие, ломаются, всюду ямы. Ровные участки встречаются редко. В городе люди худо-бедно чинят дороги, а эта – ничья.

– Сегодня костер разожжем, посушимся, – обещает Егор. – Концентрат сварим. Я думаю, от опасных мест мы отошли.

О, если бы он знал, как ошибался!

***

Пока мы шли по дороге, лишь однажды встретили толпу, бредущую в сторону Города. Я не знаю, кто это был, потому что, шмыгнув под листья, сразу зажмурилась и не открывала глаз, потому что Егор меня совершенно запугал своим ядом.

К вечеру, когда голова моя уже поплыла от голода и усталости, Егор

опять командует лезть в ядовитую заросль. Мы продираемся сквозь нее к лесу и углубляемся в чащу. Возле огромной ели, Егор сбрасывает с плеч мешок. Я ломаю лапник с маленьких елок по соседству и сажусь на него, а Егор достает из своего безразмерного мешка кусок пластмассы, втыкает в землю, обкладывает тонкими веточками, потом ветками потолще, потом сучьями, чиркает огнивом – и, о чудо! – это сооружение загорается! Егор с котелком уходит в лес. Что-то он еще принесет?

Пока его нет, я сижу у огня в полной расслабухе. Во мне два человека: один – настороженный и злобный, другой – разомлел от тепла и истомы. Куда Егор так гонит? В самом ли деле мы идем к морю? Море-то никуда не убежит – скорее подтечет ближе. Может, он спешит увести меня подальше от Города и там… Но мне так тепло и хорошо и… я устала бояться.

Когда Егор возвращается с котелком, полным желтоватой воды, и начинает прилаживать его на каких-то рогульках над пламенем, я спрашиваю напрямик:

– Зачем я тебе нужна?

– В смысле? – вскидывает он брови.

– В смысле, я же обуза. Ничего не умею, устаю быстро, запасов у меня никаких… – Сердце колотится в ожидании слов: «Ты сама мой запас». «Да, я смерть твоя, да я съем тебя!» – как в самой страшной сказке моего детства.

Егор смущенно усмехается.

– Да я, видишь, всегда на людях. Хоть и один, а все равно кто-то вечно рядом. Не знаю, выдержал бы я дальний путь в одиночестве. Вдруг свихнулся бы. Страшно быть одному, понимаешь?

Это я понимаю, поэтому киваю. Он так простодушно объясняет, что хочется верить.

- А почему мы идем на север? Ты же думал идти на восток

– Ты хочешь увидеть море. А с севера оно ближе всего притекло.

– Откуда ты знаешь?

– Читал.

Пока я обдумываю сказанное, вода в котелке уже бурлит и плюется. Егор отливает часть в мою кружку-великана, в остальное крошит концентрат. Вскоре мы, обжигаясь, едим горячую клейкую массу. Говорят, где-то сохранилась другая еда, но на моей памяти по карточкам всегда выдавали именно такое.

В тот день мы спим под навесом еловых ветвей, по обе стороны от теплого кострища, с животами, полными вареного. Засыпая, я слушаю, как Егор говорит:

– Вот дойдем до моря…Бу-бу-бу-бу… потому что по суше, сама видишь, трудно…Бу-бу-бу… дальше – вдоль берега на восход, или, может, плот свяжем…

«А, будь что будет!»

Должно быть, я уже сплю, потому волны качают меня, и несут ко мне плот под красным парусом.

***

Утром снова варим концентрат, только жидкий – чтобы пить.

Решили по дороге больше не идти. Прыгать по искореженному асфальту немногим лучше, чем ломиться через лес. Зато в лесу безопаснее. И нет этих ядовитых великанов. Хоть я закрывалась, щеки чешутся и горят. Егор придирчиво осматривает мое лицо и велит умываться при каждом удобном случае, даже протирать сырым мхом, что я сразу и делаю.

Последующие дни мало отличаются друг от друга, поэтому слипаются в один, унылый и бесконечный. Мы прем по бурелому, с наступлением сумерек – устраиваем лагерь. Разводим огонь, обязательно под елями. Егор говорит, что их ветки прижимают дым к земле, и меньше вероятность, что нас заметят. Потом Егор варит концентрат. Варево с каждым днем становится жиже. Иногда Егор показывает мне съедобные травки – он помнит, дед кормил его такими. Иногда мы едим ягоды. Со временем Егор настолько осваивается в лесу, что начинает бросать в котелок с концентратом грибы, те, в которых уверен. Они то разваренные и щекотные, то плотные и упругие. Я не могу понять, нравятся мне грибы или нет. Я вообще плохо соображаю из-за постоянной усталости и больше всего хочу оказаться в Квартире на своей лежанке. Но пути назад нет – вот дура, сама ушла. Никто не гнал.

***

На четвертый, а может, на шестой день мы замечаем просвет и по-звериному крадемся к нему. Кто-то вырубил деревья на большом пространстве. Между широченными пнями торчит всякая поросль, ну и ядовитые зонтики, конечно – куда ж без них. Толпа великанских растений загораживает обзор, и мы не сразу видим ограду из струганных бревен с острыми концами. Чье-то жилье. Оно далеко, я не могу определить высоту забора, но, кажется, он большой.

– Надо же, крепость! – говорит Егор. – Но мы туда не пойдем, Малыш.

Я совершенно с ним согласна. Первейшая заповедь: видишь непонятное – уходи!

Мы растворяемся среди деревьев, как звериные тени.

Скоро я совсем одичаю.

Я то и дело оглядываюсь на крепость. Над забором вьется дым. Интересно, кто там живет, и что они делают? Может, варят грибы в огромном котле? Или мясо. Чье?

Но вот крепости больше не видно. Остались только дымные полосы над деревьями, а может это и не дым вовсе, а облака такие…

– Смотри! – одновременно выпаливаем мы с Егором, потому что ступаем на дорогу. Не асфальтовую – из утоптанной земли и потому ровную.

Егор молчит, оглядывается, смотрит на дым, зачем-то слюнит палец и вертит им над головой, потом говорит задумчиво:

– Похоже, тропа ведет на север.

Не знаю уж, как он это понял – небо сплошь в облаках. Но не спорю. Хочется хоть немного походить по ровному.

– Ладно, – говорит Егор, – двинули. Только помни: увидишь человека – сразу в папоротники.

Последние слова мы проговариваем хором – я заучила его всегдашнее наставление лучше своего имени. Папоротники я тоже знаю. Ими тут весь лес зарос, они хорошие, неядовитые, но их не едят.

Дорога виляет, петляет меж деревьев. Егоров наказ не имеет смысла – встречного заметишь, только столкнувшись с ним нос к носу на повороте. Но Егор продолжает бодро топать по дороге – видно, его тоже достал бурелом.

Внезапно он замирает, и я сразу оказываюсь рядом. Превращаюсь в слух. Слышны голоса. Кто-то ругается, плачет и хохочет. Там много людей и все ведут себя по-разному, но не нормально. Я боюсь. Очень.

– Так, – говорит Егор, и показывает глазами на папоротники – прячемся. Смотри, не мни листья.

Он делает своими длинными ногами два шага, ложится и исчезает.

Я тоже прыгаю, чтоб не оставить мятого следа, но спотыкаюсь и валюсь рядом с дорогой.

Не успеваю распластаться и слиться с местностью, а голоса уже близко. Теперь слышно, что скулят и рыдают женщины, ругаются и смеются мужчины.

Сквозь просветы в листьях мне видны ноги. Босые и обутые, грязные и в крови – они семенят цепочкой. Вдруг одна босая нога наступает на шишку, женщина охает и падает – я вижу ее целиком. Связанными руками она пытается помочь себе подняться, но у нее плохо получается. Веревка дергается в стороны и вверх. Женщины связаны друг с другом.

Рядом появляется некто в большущих ботинках. Он пинает в бок упавшую. Та вскрикивает, снова падает, пряча лицо, и рыдает уже не сдерживаясь.

– Везун ты, Хухря, бабы перед тобой так и валятся.

Но хозяин расхлябанных ботинок отвечает грубой руганью, отчего мужчины смеются. Ругаясь, он рывком, видимо, за шиворот, поднимает упавшую. Та жалобно просит:

– Не бейте! Прошу, не надо! Я не нарочно! – потом вскрикивает, как от удара.

И неровная череда ног снова плетется мимо.

***

Я лежу, уткнувшись носом в щекотные травки. Еле сдерживаю чих. Думаю про маму. Наверное, она так же молила не бить ее. Но ее убили. Наверное, этих женщин тоже убьют. «Прошу, – плакала незнакомая девушка, – прошу!». Слезы текут у меня вдоль носа. Чихать расхотелось. Когда умерла мама, я не плакала…

Голоса затихли.

Шуршат папоротники. Я вижу знакомые ботинки с сбитыми носами, а потом заплатки на коленях. Уголок у одной оторван. Егор садится возле меня на корточки.

– Вставай, Малыш! Теперь пойдем лесом

Но я так потрясена, что могу только сесть.

– Они их съедят?

– Что? – переспрашивает Егор. – Ну ты даешь! Как тебе такое в голову пришло!

– Егор, мы должны им помочь, – внезапно говорю я.

– Пф! Как ты себе это представляешь? Малыш, нас только двое. Я не боец, ты вообще ребенок. Будет одним трупом и одной пленницей больше – тебе это надо?

– Мы позовем людей из крепости.

Егор смотрит на меня с жалостью, как на идиотку.

Я вскакиваю и сжимаю кулаки.

– Ну и вали в свои Гималаи, хоть лесом, хоть как! Иди, иди, если такой трус! Если бы маме тогда кто-то помог бы, она, может быть… Из-за таких, как ты, она умерла!

Слезы душат меня. Я отворачиваюсь, чтоб не видеть Егора, и чтоб спрятать лицо, и шагаю прочь, туда, где, по моему разумению, должна стоять крепость.

Егор догоняет, но не сразу. До того он шел сзади.

– Даш, ну чего ты на меня всех собак вешаешь?! Я –то чем виноват? Мне тоже этих девушек жалко. Оп-па!

За очередным извивом дороги мы натыкаемся на мертвую. Руки ее торчат над животом, связанные, лицо залито красным. И волосы, волнистые мягкие волосы, рассыпаны по дороге. По ним ползают муравьи.

Егор трогает шею убитой в поисках пульса, хотя и без того понятно, что девушка мертва. Сразу видно, когда жизнь ушла из человека. Ей даже не развязали руки, так и бросили.

Егор достает нож. Я цепенею от ужаса. Если сейчас он отрежет от трупа кусок мяса и скажет: «Малыш, мне тоже жалко, но провизия нужнее», то…

Но Егор аккуратно разрезает путы и складывает руки покойницы на груди, одну на другую. Потом закрывает ей глаза, кладет лопушок на разбитую голову, отступает и говорит:

– Прости, больше для тебя мы ничего сделать не можем, – и спрашивает меня. –Ты как, все еще хочешь в крепость?

Горло сдавило так, что я могу только кивнуть.

***

Я правильно угадала направление. Дорога привела нас к крепости, к распахнутым, разбитым в щепы воротам. Тут же валяется бревно с измочаленным концом. Наверное, им и долбали. В проеме видны тела убитых. Воздух едкий от дыма. Значит, не суп тут варился.

Помощи просить не у кого.

***

Мы снова прем по лесу. И снова дни неотличимы друг от друга. Теперь я бы шарахнулась от любой дороги, от любого встречного, но мы одни. Вокруг только сосны, сосны и сосны. По сосновому лесу легче идти. Все чаще встречаются заболоченные места, где вода хлюпает под белым мхом. Тут растут грибы, и Егор подбирает их. Осматривает, обнюхивает и выбрасывает прочь. Незнакомые.

Вареная еда становится все жиже. Есть хочется всегда.

Я больше не боюсь Егора и не считаю его людоедом. Я считаю его дураком. Пойти неизвестно куда, отдав большую часть припасов какому-то доходяге в очереди. Он что, думал, в лесу полно еды, что ли? Ягодами не прокормишься. Этот трус умеет только прятаться и убегать, а спланировать он ничего не в состоянии. Я даже не уверена, что мы идем в нужную сторону. Мы просто тащимся по лесу, однажды упадем где-нибудь под сосной и умрем.

Мы почти не разговариваем.

У меня нет сил ругаться. Живот бурчит, болит и с ним нелады. На очередном привале я отхожу в кустики и, присев, вижу перед собой прекрасное растение. Листья у него нарядные, перистые и со стеблей свисают грозди черных блестящих ягод. Еда. Такое растение не может быть ядовитым. Ягоды упругие, сладковатые. Я не показываю их Егору. Будет нудить, что можно есть только знакомое.

***

Ночью просыпаюсь от тряски. Егор трясет меня. Меня и без него бьет дрожь. Очень холодно

– Даша, Дашка! Ты что?

Он сажает меня, но я валюсь… очухиваюсь, когда Егоровы пальцы оказываются у меня глубоко во рту. Меня рвет водой.

Егор не дает мне спать, но я ускользаю в небытие: сидя, стоя, на весу…

Кажется, что я растеклась по земле, вот-вот впитаюсь в нее. Все вокруг плывет и кажется ненастоящим. Я и сама ненастоящая. Может быть, я уже в море, под водой. У самых глаз – нет, повыше – ветки. Когда в треугольный просвет на четвереньках заползает Егор, понимаю, что сверху – шалаш.

Егор в одной майке. Оказывается, я накрыта его курткой.

– О, Малыш! – говорит Егор, – не спишь? Ты как?

Я только жмурюсь и улыбаюсь. Если честно, я не очень. Точнее, очень не. Но живая.

– Смотри, что я сварил! Поешь тут, или наружу вылезешь? – Меня тошнит даже от самого слова «поешь». Но Егор лучится от гордости.

Я перекатываюсь на живот и, к своему удивлению, вполне успешно, будто какая-то мокрица, выползаю из шалаша в свихнувшийся, летящий куда-то, лес. Перед шалашом покачивается и дымит кострище, над ним – котелок.

Егор зачерпывает моей гигантской кружкой варево, и передает мне. Тошнит, но хочется залить тошноту едой. Я глотаю обжигающую жидкость, похожую на бульон. Да, точно, бульон – в нем плавают кусочки мяса. Светлого и нежного, от какого-то мелкого зверька. Близнецы варили крыс, но у тех мясо гораздо жестче и темнее. Не хочу знать, кого Егор укокошил.

Сам он палкой выковыривает из угольев корешки и жует. Я смотрю на его черный улыбающийся рот.

Он подмигивает:

– Тебе еще рано аир. Знаешь, когда живешь на одном месте, то съестного вокруг оказывается гораздо больше. Ну, поела? Иди, спи.

***

Мы живем в шалаше, пока я не выздоравливаю. Егор кормит меня змеями – их полно в окрестных болотах. Он так наловчился их ловить, что и сам ест. Корешки аира он тоже добывает на болотах. Они вполне ничего.

Я счастлива. Никогда не знала, что можно быть такой счастливой! Я жива и выздоравливаю! Егор спас меня, он заботится обо мне. Я люблю Егора, как маму, как он сам, наверное, любил деда. Мы нужны друг другу. Стоило уйти из города, чтобы испытать такое. Теперь я чувствую, что живу не зря.

Но ничто не длится вечно.

***

И мы снова идем по полумертвому редколесью. Снизу хлюпает, сверху капает. Все чаще приходится обходить большие болотины. Егор всегда сворачивает направо, на восток. Воды полно, но она противная, солоноватая. Это значит, что море рядом. Ночуем на настилах из засохших сосенок. Чем мы дальше идем, тем хуже места.

Счастье мое осталось на пригорке под соснами между двух болотин.

Похоже, что у нас снова нет будущего. Говорю об этом Егору.

– У самурая нет цели – есть только путь, – отвечает он.

– А кто такой самурай?

– Ну… Человек такой из прежних времен.

Ага, ясно! Начитался книжек.

– Понимаешь, не надо грустить о прошлом, – продолжает Егор. – Не надо волноваться о будущем, потому что на самом деле существует только краткий миг настоящего. В нем и нужно жить.

Еще чего! Жить в этом мерзком настоящем?! Нет, уж! Куда приятнее вспоминать, как мы жили в шалаше, или как я на крыше ждала корабль. На всякий случай честно пробую жить в настоящем. Ужасно противно. Ноги мокрые. Правый ботинок трет. Куртка тяжелая от сырости. Одеяло, завернутое уже не в брезент – в Егорову пленку – сухое. Егор отдал мне пленку, чтоб я спала в сухом. И сразу накатывает волна благодарности.

– Егор, – говорю я, потому что надо жить в настоящем, ничего не откладывая на потом, – знаешь, я люблю тебя.

– Малыш, – говорит он, – что бы я без тебя делал!

Он поднимает и кружит меня в воздухе со всем барахлом. Да, ради этого стоило уйти из Города. Мы несем счастье с собой.

Выходим к здоровенному болоту. Мир не кажется уже таким противным. В нынешнем мгновении можно жить!

Земля трясется при каждом шаге, поэтому лучше обойти болотину стороной. Егор поворачивает направо.

Мы идем и идем между мертвых сосенок. Я смотрю под ноги. Местность слегка подниматься и белесый мох сменяется зеленым, какой растет на плотном грунте.

Егор говорит:

– Море.

Я поднимаю голову.

Где? Вот эта огромная серая лужа с плавающим в ней мусором – море? Это не может быть морем – Егор шутит!

– Видишь ли, оно разлилось по равнине, – объясняет Егор, – потому и мелкое. Ну, ты рада?

Я очень хотела бы радоваться, но не получается. Выходит я так долго шла ради большой грязной лужи?

Мы идем вдоль воды, конечно, направо.

– Здесь нечего есть.

– Научимся ловить рыбу.

Сомневаюсь, что тут есть кого ловить. Мы голоду помрем, пока найдем хоть что-то. В глубине души я верю Егору. Это море. Ну что ж! Значит, моря такие. Подозреваю, что и Егоровы Гималаи окажутся не лучше.

На берегу валяются всякие интересные штуки. Егор рассказывает, что на море бывают волны, вот они и выбрасывают все это на берег. Я почти не слушаю его. Уж пора бы мне примириться, что мечты всегда сбываются неправильно …

На берегу кверху плоским черным дном лежит лодка. Я ее сразу узнала. На дне – свежая заплатка. Рядом три кучи: из морской травы, из ломанной пластмассы и из выбеленных водой деревяшек. Далеко в море в воде отражается другая лодка – привязанная веревкой.

Кто-то здесь живет и собирает полезное.

Мы с Егором привычно озираемся в поисках укрытия. Берег плоский, мертвые кусты прозрачны, за ними – болото. Прятаться негде.

А вот и местные. Бегут к нам дико вопя и ругаясь, размахивают ужасными палками с крюками на концах. Нам конец!

Я замираю. Я всегда замираю от страха. Это свойство помогало мне всегда, но сейчас погубит.

Егор крепко хватает меня за руку и тащит в воду. Мы бежим по колено в воде, потом по пояс – получается медленно, как в кошмаре. Когда вода доходит до груди, Егор поднимает меня и забрасывает через борт в лодку, а потом переваливается сам.

Людей на берегу много – откуда только взялись! Они врассыпную лезут в воду, орут, ругаются, бросают камни. Они тащат в воду большую лодку с берега. Егор пытается грести, но вместо этого бестолково хлопает веслами, брызгается. Лодка крутится на месте.

Я вижу искаженные лица преследователей. Лодка качается, я в панике цепляюсь за скамейку. Егор зачем-то встает, чуть не опрокинув нас, пересаживается задом наперед и делает гребок. Лодка прыгает, еще и еще. Преследователи орут и грозят крюками, но становятся все меньше, а их вопли – все тише…

***

И вот только серая вода с мусором бьется в борта. Берега уже не видно. Я машинально высматриваю что-нибудь полезное из плавающего вокруг. В лодке – тоже вода. Ее становится все больше. Мы потонем, если не причалим к берегу.

– Я подгребу, – говорит Егор, – а ты постарайся поймать вон ту штуку.

Я вылавливаю из воды вогнутый кусок пластмассы – им можно вычерпывать воду, что я и делаю.

– На берег не поплывем, – говорит Егор, орудуя веслами.

– Мы сперли у них лодку.

– Ага. Вряд ли им это понравилось. Но мы же не знаем, кто это. Может, милейшие люди, а может, бандиты, хуже лесных.

Ага, «милейшие»! С такими-то крюками! Лучше поостеречься. Как хорошо, что мы доверяем друг другу.

Лодку качает, поднимается ветер, вместе с ним – волны. Лодка пляшет, едва не опрокидывается, но потом Егор догадывается, что нужно держать нос навстречу волне. Волны ритмично поднимаются и опускаются. Наконец, море становится похожим на море. Егор гребет все слабее, и, наконец, со вздохом просит меня взять весла.

Когда забираю круглые рукоятки, вижу, что ладони у него стерты до крови. Он достает тряпку из рюкзака, отрывает от нее полосу и обматывает ладонь поперек. Я гляжу на все это, жмурясь от сочувствия, и вдруг получаю сильный удар возле уха.

Не успеваю опомниться, как Егор вырывает у меня весло, и пытается догнать второе, которое уплыло, но не получается. Весло относит все дальше. Это волна выбила штифт, которым весло крепилось к борту, и оно ударило меня.

Одним веслом можно кое-как удерживать лодку в правильном положении, но перемещать ее невозможно. Волны все выше. Облака, что несутся по небу – черные. Я чувствую себя жутко виноватой. Ощущение вины даже сильнее, чем страх перед гибелью. А ведь мы точно погибнем в этом море! Я вычерпываю воду, как заведенная.

– Малыш, – говорит Егор. – Я страшно виноват перед тобой. Я увел тебя из дома, не дав подумать. Боялся, что ты откажешься.

– Ты, чего, Егор, чокнулся? – бормочу я. – Даже не смей так думать! Ты дал мне счастье. Без тебя я никогда не узнала, какое оно!

Я пересаживаюсь к Егору, он обнимает меня одной рукой и прижимает к себе, а вторая занята веслом. Только тут я понимаю, насколько продрогла. Теперь мы не можем пристать к берегу, даже если захотим.

Что ж, по крайней мере, мы вместе.

***

Тут происходит чудо. В облачную прореху падает луч солнца. Пена и рябь на волнах горят оранжевым. Это редчайшее зрелище!

– Прощальный подарок, – говорю я Егору и прижимаюсь к нему изо всех сил, потому что волны вот-вот опрокинут лодку, и мы пойдем ко дну, не разжимая объятий, назло свихнувшемуся миру.

Егор и я, навеки вместе.

Но он грубо отталкивает меня, вскакивает, срывает с руки повязку, машет ею и орет, как ненормальный.

И я вижу, что мимо проплывает корабль.

Парусов у него меньше, чем на картинке, и они не красные, а оранжевые от солнца. А когда солнце прячется, то видно, что паруса – белые, из старого надежного брезента. Я тоже ору и машу руками, и даже прыгаю в вихлявой лодке.

Нас замечают, разворачивают корабль и, подплыв, бросают с борта свернутый канат. Он летит над волнами, раскручиваясь, прямо к нам в лодку. Егор успевает подхватить конец.

Я еще не верю, что мы спасены. Нас подтягивают к кораблю. Высокий борт пляшет, то шарахается, то нависает, грозя утопить, однако люди как-то умудряются втащить нас наверх, ахают, говорят разом, заворачивают в теплое. Дают пить.

– Давно в море, молодняк? Откуда вы? – спрашивает дядька с чудной бородой, растущей вокруг лица – так в детских книжках рисуют солнышко.

– На восток плыли, – говорит Егор, – да вот, без весла остались.

– А мы на юг идем. Высадить вас где-нибудь, или айда с нами?

– С вами! – восклицаю я так, что все вокруг смеются.

***

Спустя пару дней я старательно тру шваброй из старых веревок палубу. Егор пока бездельничает – руки у него забинтованы. С камбуза дивно пахнет жареной рыбой. Мы плывем искать уцелевшие южные острова.

***

Вот и приплыл за мной мой корабль! Я все не могу поверить, что это на самом деле. Может быть, мы идем ко дну, и все мне только кажется?