Хранители маяка

Всё началось тогда, когда старуха, поджав тонкие от возраста губы, обратилась к своему серому, лохматому псу: «Ну что, поди не ждать нам с тобой больше гостей с материка… Сдюжим как-нибудь, милок». Собака тогда вяло вильнула хвостом, смотря на хозяйку преданными карими глазами, как бы ответствуя: «Я верю».

***

Они

Позволяя ветру рьяно трепать седые волосы из низкой кички, старуха вытерла руки в земле по-простому — о синие штаны в мелких пятнышках белой краски, поднялась, разгибая натруженную спину, глянула вдаль, мимо башни маяка в которой жила она уж как лет двадцать к ряду. Бескрайний простор серо-синего буйного океана, скудный клочок не очень плодородной почвы, острые хребты скал и маяк с собакой — вот всё, что было у нее. И того было достаточно.

Руки сухопарой старушки, привыкшие к труду, болели от прохлады, что шла с северо-запада. Возделывать небольшой участок грядок возле входа в маяк было нелегко, но все лучше, чем питаться одними консервами, которые старуха складывала под свою скрипучую кровать. Все же картофель да капуста, пусть и вялые, подмороженные, были куда вкусней всего маринованного и квашенного, что ей передавали с провизией с материка.

Найдя глазами серый бок пса, она залихватски свистнула, сунув два землистых пальца в рот, подзывая его.

— Шторму быть, не убегай далеко, — Она подняла темные глаза на горизонт со знанием бывалого моряка, втянула солёный воздух носом и, присев, чтобы поднять тяпку с ведром, охнула, причитая на свои больные колени. — Домой.

Две маленькие фигурки направились к своему пристанищу – красно-белому высокому маяку. С каждым годом подниматься по винтовой лестнице становилось всё тяжелее, но старуха не жаловалась, не в её характере это было. Даже псу она не говорила о том, что кости ломит от слежавшегося матраса, что радио барахлит, что генератор нужен новый, а материк его все прислать не может. Не сетовала она на свою судьбу, ибо сама ее выбрала.

***

Она

Ей было лет 30, когда она сюда приехала и поселилась. Добровольная самоизоляция — это звучало прекрасно. Только она и суровая морская стихия. Спустя год она попросила себе какую-нибудь собаку с материка и жить стало совсем уж хорошо.

Работа была не слишком сложная, знай только следи за светом, отчеты делай, да на связи будь, наблюдай за данными и механизмами, сообщай на материк, а всё остальное время — думай.

Спустя годы женщина попросила еще одну собаку, а затем и еще. Перед маяком, на противоположной от огорода стороне, разместились два низеньких деревянных крестика, которые обнюхивал черный нос серого щенка.

Тогда её лицо уже испещряли морщинки, кожа потускла и покрылась пигментными пятнышками с, казалось, налётом десятилетней морской соли, будто бы она каждый день ходила на шхуне к горизонту, чтобы услышать, как закатное солнце шипит в воде.

Так и жила она одна, не роптала на жизнь, достаточно было только пса, живой, чистой души рядом.

***

Он

Жить со старухой на маяке было хорошо, хоть он и не знал иной жизни, но будь его воля, пёс бы выбрал именно эту — такова собачья природа, если хотите — доля.

Он оббегал территорию небольшого островка минут за 15 целиком, несколько раз в день, было важно следить, чтобы всё было безопасно. Гонять чаек с альбатросами, смело лаять на изредка прилетавший вертолет, рычать на скрип двери в шторм, подняв голову в ногах старухи на кровати. Пёс смело охранял свою хозяйку и первым рвался в темноту дверного проёма, ежели хозяйка вдруг вставала ночью, чтобы проверить технику или откликнуться на радиосигнал проходящего вдалеке судна.

Ему нравилось копаться в просоленной земле, дремать на солнце, когда то выглядывало, и когда старуха гладила его по мохнатой серой голове.

Каждый их день был похож на предыдущий, ничто не меняло их распорядка, разве что кроме вертолёта, этой шумной громадины, что привозила им необходимые вещи и опускала их в корзине на тросе.

Иногда погода была столь капризная, что вертушку мотало на месте из стороны в сторону, а дождь с ветром не давали опустить сетку с ящиками вниз, тогда приходилось ждать следующего раза не менее недели.

Они спускались вниз, пёс первым выбегал на улицу, обнюхивал дорожку и, прижав уши к голове, лаял на приближающийся вертолёт. Он видел людей сверху, чьи головы торчали из машины, они махали руками и кричали что-то друг-другу, силясь перебить шум лопастей. Бывало такое, что старуха тоже пыталась что-то им донести, тогда собака вставала на задние лапы, активно участвуя во всеобщем ажиотаже.

Первым делом, когда корзинка касалась земли, пёс обнюхивал её, пока сухая пожилая рука не отталкивала его, чтобы снять карабин и оттащить ящики с сетки. Тогда вертолёт мог подняться и наконец-то оставить их в тишине, лишь черной точкой в небе намекая на свой недавний визит.

Вот и сегодня, до начала шторма они получили провизию. Старуха силилась как можно скорее затащить всё внутрь: коробки с батареями, аккумуляторами, новыми деталями для приборов, ящики с едой для них двоих и, наконец, новый генератор.

***

Оранжевый свет из окна

Когда шторм накрыл маяк пенящимися волнами, наступила ночь. На самой верхушке мигал проблесковый сигнал, который было видно за 40 километров в хорошую погоду, а чуть ниже, из небольшого иллюминатора лился тусклый оранжевый свет лампы, что стояла на крепком столе. Старуха сидела в кресле за картами и чинила поверх них какой-то прибор. Пёс, положив голову ей на ноги, дремал, изредка открывая глаза на особенно сильный удар волны, что раздавался гулом где-то внизу.

Небольшой огород был разбит прямо за самим зданием маяка, который работал как волнорез и защищал этот клочок земли от разрушения.

Радиостанция играла какую-то незатейливую мелодию, сигнал которой периодически прерывался от сбоев или на сигналы кораблей, что проходили краем, переговариваясь между собой на предмет шторма.

Постукивая свободной ногой по полу, старуха ловко орудовала отверткой и плоскогубцами, порой поднимая к тонким губам чашку чая, ставя ее ровно на тот же кружок на столе, что остался за многие годы.

«Наш вечерний эфир прерывает экстренное сообщение…»

Женщина не глядя протянула руку к колёсику громкости, чтобы слышать новость лучше.

«Был нанесён… -дерный удар по территории… Правительство просит укрыться в… Ответ последует незамедлительно… Прощаемся с вами… Господи, помоги нам всем…»

Пищание в эфире, что можно было порой услышать в часы профилактики, наполнило маленькую комнатку служительницы маяка. Пёс поднял голову, чтобы взглянуть на хозяйку, а она, замерев, посмотрела в окно, сквозь собственное оранжевое отражение, в черноту ночи и шторма.

Её молчание длилось несколько минут, пока тонкая сухонькая рука не дотянулась до переключателя, чтобы сменить радиоволну на другую частоту. Просидев так еще, старуха поджала губы, опустила седую голову, дабы взглянуть на собаку и севшим вдруг голосом обратилась к нему.

— Ну что, поди не ждать нам с тобой больше гостей с материка… Сдюжим как-нибудь, милок, — Пёс вяло вильнул хвостом и вновь положил голову ей на ногу, согревая и разделяя с хозяйкой её тяжелые мысли.

Так прошли часы. Затем дни, недели. Шторма сменялись тихим штилем, таким же тихим, как и радиостанция. Лишь иногда старуха ловила сигналы кораблей с тревожными голосами тех, кто выходил в эфир.

Порой она садилась со своим псом на первую высокую ступень, ведущую к маяку, и внимательно смотрела на горизонт, где небо сливалось с океанской далью, чувствовала, как холод проникал под кожу, куталась в старую куртку и замирала так до тех пор, пока глаза не переставали различать белые «барашки» волн в опустившейся темноте. Старуха запускала руку в серую шерсть собаки, слушала прибой вперемешку со своими тревожными мыслями: «Что, если сигнала больше не будет? Тогда нам останется только ждать... ждать рассвета или конца». Ветер шептал вокруг, и каждая минута казалась вечностью. Сердце её сжималось от неопределенности: спасение или окончательное прощание с этим миром? Старуха делала глубокий вдох, пытаясь собраться с силами, вставала со ступени, морщась от боли в коленях, и направлялась с псом к маяку, думая, что даже в самой тёмной ночи есть искра надежды.

Спустя два месяца сигналы больше не приходили.

Старуха почти не покидала своей комнатки, всё сидела, переключала волны и частоты, что-то писала поверх карт, но всё, что было за пределами маяка и их островка — погрузилось в молчание, а они — слушали шум океана.

***

Тишина

Порой жилистая рука отстукивала «морзянку», посылая сообщения в никуда, хоть кому-нибудь. Пёс лежал на кровати позади хрупкой сгорбленной спины старухи и смотрел на то, как ловко опускается «ключ» выдавая в эфир короткие и длинные сигналы.

Каждую ночь женщина поднималась на самый верх, к огромному фонарю, чтобы с помощью света передать послание, но это ничего не давало.

В безветренные вечера, когда океан казался спокойным, она порой сидела на краю кровати, опустив ноги на холодный пол, и вспоминала прошлое. Думала о детстве, о людях, которых она любила, о городских улицах — всё это казалось таким далёким с тех пор, как она выбрала этот уединённый остров и работу на маяке. Тогда ей в голову приходила мысль: «А что было бы, если бы я осталась там? Быть может, я бы вышла замуж, работала где-нибудь, до куда можно добраться на машине, в которой стояло бы детское кресло. У меня были бы дети, а потом и внуки, большой дом и породистая собака. И я не бы знала этого мира. Его боли и радости, его шума и мирной тишины. Я бы жила в своем уюте, не зная о тех трудностях за стенами, о тех испытаниях, что делают человека сильнее. Судьба распорядилась иначе — я оказалась здесь, среди ветра и волн, среди штормов и затишья после бури. Все эти выборы — лишь часть пути, который привел меня к тому моменту, когда я должна была стать тем человеком, каким есть сейчас.».

В один из дней, таких же похожих на другие, как и все прочие, старуха занималась огородом, а пёс лежал недалеко от нее, нежась в выглядывающем из-за мрачных облаков солнце. Близилась зима, потому они оба пытались урвать последние тёплые деньки. Их идиллию прервало нечто необычное на горизонте. Старуха, разогнувшись, смотрела на водную гладь, щурясь, силясь углядеть, что же это было, сходив за биноклем и, взглянув в него, она спешно опустила его.

Океанским течением в десяти километрах от их острова несло груду мусора, металла, ошмётков будто бы от жилищ и искореженные небольшие судна, что торчали из воды «пузом» кверху. Над всем этим кружили чайки, некоторые птицы вальяжно устроились поверх этого своеобразного плота.

К их берегу прибило почерневший от времени пенопласт, половину пляжного лежака, оранжевые морские буи, пластиковые бутылки и одинокий мужской ботинок. Старуха молчаливо достала всё это из воды и, поискав что-то хоть сколько-нибудь полезное, сожгла прямо на камнях, наблюдая, как ветром уносит черный дым.

Тем вечером она устроила им двоим шикарный ужин, поставила в старенький магнитофон кассету какого-то певца и пустилась танцевать, будто бы сбросив с себя последние лет двадцать. Пёс, на которого она повязала свой старый платок, от удовольствия выл на особенно берущих за собачью душу нотах мелодии.

Старуха всё реже пыталась слушать радиостанцию в поисках жизни, совсем редко сама отправляла сигналы Морзе, но исправно следила за работой маяка.

Ходить ей стало еще тяжелее, теперь она почти не закрывала главную дверь внизу, чтобы пёс мог выбегать на улицу без неё. Вечером она доставала огарок свечи вместо того, чтобы зажигать лампу – берегла топливо для генератора.

Сезоны менялись, розовые рассветы сменялись алыми закатами. Железных банок консерв под кроватью осталось совсем ничего, ровно до весны.

Старуха гладила пса, зарываясь болящими руками в его шерсть, грелась, заглядывала в карие глаза, поглаживая собаку по голове и шептала, будто бы кто-то, кроме него, мог услышать её.

— Только мы с тобой поди и остались, милок.

***

Надежда

Шестая зима опустилась на маяк: ветры стали сильнее, злее. Холод стал ощутимее.

Радио тихо зашуршало, заполнило тишину комнатки смотрительницы маяка хриплым мужским голосом — напряжённым и уставшим: «Кто-нибудь слышит? Это ледокол “Надежда”. Мы ищем выживших».

Пёс поднимает голову со своих лап, слушает чужой голос, тихо рычит, скорее по привычке, а затем вновь опускает морду, смотря на горящую настольную лампу и краешек карты, что свисает со стола. «Кто-нибудь?».

Он жмётся к холодному боку хозяйки, силясь отогреть её или вернуть. Серая морда ложится в раскрытую ладонь, и собака тяжело вздыхает, смотря на спокойное морщинистое лицо и то, как разгладилась появившаяся за последние несколько лет хмурая складочка меж бровей. Прикрыв глаза, пёс жалобно заскулил и притих, слыша, как о стены маяка бьют волны, также, как и десять лет назад, когда он оказался в этой комнатке впервые.

Сквозь входную дверь внизу рвался ветер, свистел в щелях, поднимался по винтовой лестнице и растворялся холодом, путаясь в серой шерсти преданного пса, что лежал рядом с телом своей хозяйки.

Океан лизал скалы островка, свет на верхушке маяка лился в даль, на столе горела лампа.

Радиостанция вновь зашуршала: «Кто-нибудь?».