Медведь

«Что ни вечер — то мне, молодцу, ненавистен княжий терем…»

«Оборотень», группа Мельница

Княжич смотрел на послание в своих руках и с трудом сдерживал желание отбросить его в дальний угол, словно запыхавшийся гонец вручил ему гадюку, а не пергаментный сверток. Юноша, немногим младше его самого, старался скрыть сбившееся дыхание.

«От самой границы бежал, попередь коня, что ли», — рассеяно подумалось княжичу, только бы не глядеть на зажатую в руке погибель. Не от меча пасть, не от хвори иноземной — вот она, вот такая, клочок какой несуразный, а все одно.

Княжичу Ивару, третьему сыну Великого князя, не нужно было обладать магией, зоркостью совиной или прозорливостью лисьей, чтобы знать, что в нем.

Он жестом отправил гонца прочь из трапезной — весть дурная застала его аккурат перед обедом. Да уж о еде-то теперь никакой и речи не шло.

Казалось, что это все не с ним случается, будто он потеху, древнее сказание скоморошье какое слушает на ярморочной площади в базарный день.

Почти все в этих строчках вторило первой его мысли, когда он увидел красного запыхавшегося посыльного в дверях трапезной и стражу позади него, дескать, срочно, да с границы, удержать не решились.

Великий князь Надей, медведь-батюшка княжества Берградского, пал в бою. Какого Поганского идола его брат, посаженный на княжение не далече как прошлой осенью, после смерти отца, делал на передовой? Впрочем, Ивар и так знал ответ.

Надей — надежда, старший сын, добрый молодец, каких еще поискать надо — и бросающийся на врагов, шалеющий в бою от крови и ярости дурак, каких днем с огнем не сыскать, — по-другому бы и не кончил.

Княжич читал дальше, с трудом вникая в смысл закорючек; черточки плыли перед глазами, деревянный стол опасно качался. Второй брат — Береней, пробыл Великим князем буквально с сотню ударов сердца — к нему-то Надей и помчался на выручку, когда их теснить начали, грозились границу прорвать.

«Враг разбит, — заключал воевода, — враг отброшен и вообще пухом и прахом обратился». Но цена-то какая! И как глупо — хоть бы война, а тут так, возня баб на кухне с тестом. А Великие князья — один со стрелой в глазнице, второй с дырой в животе.

Ивару казалось, что уши ему заложило лебяжьим пухом. Резные своды трапезной шатались, насмехаясь над ним, узоры скалились, завитки и любовно вырезанные кружева обращались в клыки и пасти.

«Отправили их уже, — писал воевода, — под охраной-то, не дожидаясь, пока войско снимется, для погребения и отправки по Вые на горящей ладье, как надобно по обычаям».

И сообщал, что ждет новых приказаний от медведя-батюшки.

И слова эти обыкновенны, ожидаемы от главного воеводы, но на лбу от них выступила испарина, хоть в тереме было прохладно. Рубаха моментально прилипла к спине. Где-то под ребрами словно кто-то пошерудил горячей кочергой, не осторожничая, пытаясь выгрести все, что есть в худом, вытянутом теле Ивара, которому минула семнадцатая весна. Лучинка тоненькая возле братьев, напоминавших добрые поленья — и как только душа-то там держится? Оказалось, немного прочнее пришита.

Княжич Ивар встретил гонца и открыл письмо несколько гулких, колких и горячих ударов сердца назад.

Дочитал его уже Великий князь Ивар, медведь-батюшка княжества Берградского.

Но досадная неприятность, раздражающая неудача, прям-таки заноза в гузле — никаким медведем Ивар не был.

***

За красным крыльцом сгущался душный и тяжелый летний вечер, зажигались светлячки, стрекотали цикады. Из открытых окон веяло разнотравьем, разгоряченным деревом, смолой и пылью. В Медвежьей палате застыла, как муха в меду, тягостная тишина. За длинным же, основательным и тяжелым дубовым столом на резных ногах, по двум дубовым же, изукрашенным литьем лавкам, собрались Окольничьи — пять пальцев на деснице Великого князя.

Сам же князь, в обед еще не подозревавший, чем кончится разморенный жаркий день, сидел во главе стола на расцвеченном вереницами бусин и драгоценных камней престоле, и сложно ему было представить место, где сиделось бы хуже.

Очень хотелось встать и уйти из Медвежьей палаты, из княжьих хором, со двора — в лес к лешему, в поле да в полдень на сенокос к полуденницам, хоть бы в речку к русалкам, хоть бы на перекресток к навкам — все одно, лишь бы не здесь.

Третьему сыну престол княжеский не сулил никто — особливо с такими братьями-богатырями, которых ни хворь не брала, ни лихие люди, ни злые духи. Глупость вот разве что.

Первым вздохнул, намереваясь нарушить тягучее смолистое молчание, Старший окольничий, Ажей, давний друг отца, большой палец ладони. Пока отче отстаивал княжество и ковал в горниле войны стальные границы, что кузнец обручи для бондаря, Ажей блюл образование юных княжичей, приглядывал за учением ратному делу и докладывал, мол-де парни растут как надо. Есть на кого оставить государство.

Впрочем, это касалось только первых двух. На третьего, темную лошадку, то сбегающего из-под надзора в лес, то сидящего за берестяными книгами в светлице — девицам и деваться некуда с рукоделием да с прялками, не выгонять же княжича, — никто и думать не хотел.

Отец закрывал глаза и махал рукой в соколиной перчатке — дескать, хватит и первых двух, «удачных».

А уж когда младший княжич и обернуться не смог, как положено всем юным медведям по истечении двенадцатой весны, родитель и вовсе отвернулся от позора семьи.

Никому никогда не рассказывай о своей немощи.

Бер, хорошо хоть отец не видит, как его разочарование сидит в головах Медвежьих палат.

— Что же, княже, — мягко, вкрадчиво начал Ажей, рассеяно оглаживая руками столешницу, и встрепенулся, поправился, — прости, батюшка. Вести дурные, вести страшные, но венец принять придется. Надей, да отправится он в Ирий, собрал хорошую десницу вокруг себя, и ты попервах можешь на нас положиться…

Ивар как будто не слышал. Янтарно-медовый взгляд блуждал по изукрашенной шелком стене, по вышитому на ней оскаленному медведю, застревал в узорах и вязи — та тоже словно распадалась на сотни медвежат. Кажется, если вдруг сейчас Великому князю вздумается выглянуть в окно, — даже Большая Медведица переглянется с Малой, и они вместе над ним посмеются беззвучным звездчато-колким смехом.

— Как прибудут тела твоих братьев, — продолжал Ажей, — устроим погребение, ладью, все как положено. Я понимаю, ты вне себя от горя и хлопоты…

Ивар продолжал молчать.

— Батюшка…

Ивар дернулся, будто его ударили.

— Батюшка, — повторил Ажей и пристально посмотрел в его лицо, и в карих глазах князь на секунду увидел свое лицо. Совершенно отрешенное, белое, как саван, и пустое, как амбар в голодный год. — Погребение, потом твое посажение на княжение, сразу после. Люди и так в ужасе от потери двух героев, почти богатырей. Нужно показать, что венец на месте и род княжеский не прервался. Народ тебя почти не знает.

— Нет, — вырвалось у Ивара, и блуждающий разум вернулся к нему. — Нет, негоже так. Я горюю, хороню двух братьев, а вы мне предлагаете сразу праздновать начать? Не по-людски это, не пойдет.

— Но так всегда было, батюшка, вам ли не знать, — отозвался с другого края стола Матей, Народный окольничий, он же Тайных дел мастер. — Великий князь почил, да здравствует Великий князь! Людей надо успокоить. Не полагайтесь только на дружину Серых, если начнутся бунты— Не начнутся, — покачал головой Ивар и убрал наконец волосы с лица. — Враг отброшен, братья мои пали как герои, люди заняты жатвой — не до бунтов.

— И все же стоит быть осмотрительнее, провести необходимые обряды… Не стоит начинать с нарушения традиций.

— Хоронить двух Великих князей в один день тоже не традиция, — глухо ответил он, глядя в стол. — Горе мое больше, чем чьи-то ожидания.

«Горе мое… Горе мне, — думал князь, — тут бы голову сохранить, тут бы гражданскую войну не развернуть».

И не имел князь причин беречь то, что строил человек, который смотрел на него, как на досадный неровный промежуток между аккуратно подогнанными досками, и положить бы балду на наследие да на долг. Но Ивар все-таки был Берградским — а это не кот чихнул и не мышь хвостом махнула, что-то это да значило. Нельзя все бросать — хоть бы из глубинного упрямства, из врожденного желания противоречить и лезть поперек. Да хоть бы и назло отче, который бы только под ноги себе плюнул, узнав, в чьих руках — хлипких, как веточки, ручонках — оказалось дело его жизни.

— Не раньше осени, — ответил Ивар, глядя в синюю, шумящую листвой темноту за окном. — Траур возвещаю на три месяца.

Тайных дел мастер охнул.

— Как же это, батюшка…

— Народ милостивый у нас, сердобольный. Народ поймет. Праздник закатим — как раз уборочная кончится, пир горой да на весь удел.

— Допустим, — хмыкнул Ажей, — может, ще любимчиком сделаетесь. Особенно если сусло из закромов достанете.

Ивар кривовато улыбнулся и поднялся с престола. Окольничьи тут же поднялись вслед. Князь недоумевал удар сердца, потом понял, что теперь сидеть при нем не положено, коли он на ногах. Три месяца. Три месяца, чтобы пробудить в себе какую-то древнюю кровь, зверя, медведя, Поганский идол знает, что еще.

Потому что, если в конце обряда возложения венца Великий князь не обернется медведем как должно и не явит мощь древней крови, как могучие предки до этого, — диво будет хлеще дармового сусла.

***

Осень билась в окна княжьего терема с истовством кликуши, стучала градом по крыше, размывала пути и дороги, поливала слезами тропы и облетевшие листья, неожиданно сгущала сумерки в полдень, занавешивала солнце шерстью облаков.

Выторговав себе отсрочку, Ивар бросился к семейным летописям и запечатленным в бересте знаниям предков, собирал — скрытно и тайно — через подручных Матея всякую оказию разную и пытался подобрать ключи к замкам своей беды. Скреблась то и дело крамольная мысль, что матушка-то, да примет Ирий ее душу, родила его не от мужа, но он гнал ее как мог. Матери он не помнил — она почила, едва ему минула первая весна, но если и слышал о ней что-то — так это то, что она без памяти и разума обожала отца. И трон. Но отца больше. Вряд ли она стала бы греть чужое ложе в самом начале их супружества — вторая жена Велимира была молодой, восторженной и влюбленной. И покинула этот мир такой же. Да и имелись в его внешности черты покойного князя — не одно лицо, но родственная связь видна, как ни гляди.

Он добрался в преданиях уже до батюшки-медведя, который считался с незапамятных времен их прародителем, кому стояли идолы в каждой деревне княжества. Бер, как заверяли пергаменты и свитки, княжил незапамятное количество весен назад — долго, век его был сытым и богатым, но на этом все. Как так получилось, что его сыновья смогли перекидываться в медведей и обратно по своему желанию, оставалось мучительной загадкой. Кто-то, дескать, рассказывал, что он их под полной луной медом обмазывал — чушь полная, Ивар еще месяц назад проверил.

Кто-то писал, что старший сын Бера первый раз обернулся, когда его посадили на княжение, во время обряда — но у Ивара не хватало сил так рисковать.

Он пробовал переночевать в медвежьей берлоге, лазить на деревья, где бывали медведи, оборачивался в медвежью шкуру и кувыркался через голову, прыгал через ножи, читал заговоры и даже разок вышел к медведю прямо в лесу. Медведь весьма равнодушно на него глянул и повернулся задом.

Ивар так и не смог решить, дурное это знамение или благое.

Молодой князь резал руки, добавлял кровь в мед и поливал медвежьи тропы, просил у предков знамения, прыгал через один, три, девять и двенадцать ножей — и ничего. Вид его оставался по-прежнему удручающе человеческим.

А до конца жатвы оставалось вот уже меньше седмицы.

За чаркой меда, в своих покоях, князь смотрел то на огонь в очаге, то на резьбу потолочного свода, пока за окнами собиралась воющая ветром темнота. На Ивара накатила усталость, бесконечная и темная, что дремучий лес, куда солнце не пробьется и где каждое дерево, каждый корень норовит схватить, подвернуть и выломать ногу, утянуть тебя в чащу и оставить под сенью крон навсегда.

Последний месяц он метался по своим чертогам раненым зверем — шутка ли, насмешка Доли — не находя себе места, не нагревая постели, не находя и крупицы покоя.

В двери постучали. Ивар не обернулся на звук, пускай бы убийца какой — уже неважно, но тот бы стучать не стал. Пропади оно все пропадью в Навь: и медведи, и княжение, и палаты эти. Хотя Серые волки — личная дружина князя — чужого не пропустят. Говорят, предки их когда-то тоже могли оборачиваться и пришли к людям вместе с Бером — но в нынешней юдоли от Волчьего пастыря, как величали иногда воеводу, осталось только название.

— Батюшка, — позвал Ажей, стоя в дверях. — Ты почивать уж изволишь?

— Нет, — ответил Ивар, прикрывая глаза. — Заходи.

— Плохо выглядишь, Ивар, — тихо проговорил Ажей, обращаясь к нему наедине так, как обращался всю жизнь, будто протягивая этим словом руку для ободряющего пожатия, для утешения. — Кручинишься чего?

В отсветах пламени и без того острое, будто кто-то стругал наспех и резал углы как придется, лицо Ивара казалось осунувшимся, темным, хворым. На скулах ходили желваки, под покрасневшими от бессонницы и дыма глазами кругами расходились мрачные тени.

«Может, хоть ему все рассказать, — мелькнуло в тяжелой голове Ивара, — что ж уже стыдиться-то».

— Я не смогу… — тихо проговорил он и осекся. Слова мучали горло, жгли, будто прямо из живота в рот проросла крапива.

— Править? Сможешь, — деланно-беззаботно ответил Ажей. — Понимаю, третьему сыну престол нечасто доходит, но все-таки разберешься, да и я с тобой. Мне-то ты можешь доверять.

— Я не… — слова перекрывали дыхание, сжимали шею петлей, стискивали зубы, вбивали колья в грудь, точно Ивар упырь какой-то.

— Не бойся так. Всяко бывает, может, ще правителем будешь славным. Не кручинься, княже…

Пытка не заканчивалась, в брюхо будто камней набили, как злому колдуну, чтобы не всплыл. Ивару чудилось, что он захлебывается, то ли землей, то ли песком, то ли тиной болотной. Пытаясь отогнать гадкий вкус, он допил чарку свою и выпалил — что натянутую тетиву отпустил:

— Я не могу оборачиваться!

Кажется, они оба перестали дышать. Кажется, даже поленья перестали трещать. Кажется, и буря на дворе затаила вой.

— Княже,— проговорил Ажей глядя перед собой. — Никогда не получалось? Отец твой и братья вроде как-то сами в какой-то момент…

Ивар покачал головой. Они оба прекрасно понимали, что все подумают и чем все закончится.

— А ты пробовал обряды какие? Может, выпить надо что?

Ивар рассказал о злоключениях с берлогой, медом, ожогами и медвежьей задницей. Старший окольничий выслушал его без отблеска улыбки. Речь, застревавшая в горле, отмерла и потекла бурным течением, будто на речке, скованной зимним холодом, вдруг начался ледостав.

Ажей его внимательно слушал его, иногда хмыкая в бороду, а потом вдруг спросил:

— А к Волкам не ходил? Может, у них какие рецепты да ритуалы сохранились.

— Да вроде не то животное, — отрешенно ответил Ивар. — И как я о таком спрошу дружину свою приближенную?

— Воеводу можно спросить, — задумчиво проговорил Ажей. — Потихоньку, не привлекая внимания.

— Воевода, знаешь, не дурак, — он потер воспаленные глаза. — Да и пробовал я ножи, как Волки раньше перекидывались, все бестолку.

— Погоди, Серых Волков раньше столько было, невозможно, чтобы все от одного Пастыря происходили. Наверняка они как-то еще оборачивались.

— Сейчас волкодлака ни одного нет среди молодцев, или я чего-то не знаю.

Ажей задумчиво накручивал завиток бороды на палец. Для почтенного возраста у него мало седины — легкая изморозь на волосах цвета палой листвы.

— Не кручинься, батюшка. Придумаю, как подсобить беде твоей. Утешься и ложись лучше спать, глаза красные уже, как у белого порченого зверя.

Ивар усмехнулся. Именно так он себя и чуял.

***

До неминуемого позора и стыдобы оставалось два дня. Ивар, одевшись потеплее, мерил шагами пол в своих покоях, вдоль да поперек, из угла да в угол. Набросив корзень, он то и дело потирал самоцвет фибулы да выглядывал в окно.

Наконец, раздался вкрадчивый стук. В дверях показался Ажей и молча кивнул. Князь вышел за ним — два Серых волка в коридоре, ночная стража, сделали вид, что ничего не заметили. Мало ли какие дела у медведя-батюшки с его Старшим Окольничьим. Меньше знаешь — спишь крепче, живешь дольше, со всех сторон положительно.

В руках Анжей держал большой кожаный мешок, лучину и медвежью шкуру.

Ивар всегда чувствовал себя в лесу желанным гостем. Никогда не блуждал, находил то ягодные места, то грибные места, никто из лесных жителей его в жизни не трогал — даже кабаны во время гона, у которых ярости на трех медведей-шатунов.

Легче здесь дышалось, не то, что в княжеских палатах или на ристалище с братьями — всегда как будто если не домой возвращался, то к родне, по которой очень скучал.

И оттого еще больнее было ему, что лес не дал ему ипостаси, что по крови положена. Обделил, отобрал, поскупился, что ли — Ивар чуть обижался, но гнал от себя дрянную горечь к Поганскому идолу да подальше.

— Вот что, батюшка, нам полянка нужна. Даст Бер — все получится.

Через пару сотен шагов такая нашлась — Ивар точно знал, куда идти, и Ажей уложил поклажу на ближайшее поваленное дерево.

— Перво-наперво — раздевайся.

— Догола? — поднял брови тот. Не сказать, чтобы Ивар стеснялся наготы и худобы, но и раздеваться перед кем-то не привык.

— Догола, — кивнул Ажей.

Ивар пару раз моргнул, но потом быстро скинул плащ, меховую шапку, сафьяновые сапоги, суконные портки да теплый кафтан с рубахой, и остался в чем мать родила. Бледная кожа моментально покрылась мурашками, пальцы на ногах оказались в холоде влажной прелой листвы. С дерева на голову сорвалось несколько капель, намочив упавшую на лицо овсяную прядь. Ажей кивнул и поднял медвежью шкуру.

— Накидывай на плечи и держи.

Медвежьи шкуры были редкостью. Лесного хозяина трогали только для защиты — или в совсем голодный и холодный, страшный месяц. И молили за то прощения.

— Я это пробовал уже.

— Так — нет, — возразил Ажей. — Нам нужна связка. Мы прям разом все попробуем и снадобьем придавим. Так ведающие люди советуют. Давай.

Ивар завернулся в шкуру. Стало теплее, теперь кусало мокрым холодом только ступни и щиколотки.

— Значит, дальше. — Ажей открыл кошель. — Бери нож.

— Да и это я делал!

— Нож, говорю, бери.

Ивар покачал головой, но нож взял. Искусная работа блеснула, в смешанном теплом и холодном свете — узкий длинный клинок с прожилками, напоминающими ветви мирового дерева, черненное серебро на рукояти, голова медведя с янтарными глазами на «яблоке».

Ажей покопался в мешке и вытащил потрепанную, видавшую, кажется, времена Бера бересту.

— Вот это надо начертить, потом в центр нож острием вверх воткнуть.

Поглядывая на бересту, Ивар принялся шоркать по траве, как уж получалось в неверном свете. Пальцы на ногах закоченели окончательно, и холод, несмотря на толстую шкуру на плечах, пробирался и полз выше.

Ивар удовлетворенно воткнул серебряного медведя во влажную рыхлую почву.

— Что дальше?

— Выпей вот это, — Ажей протянул ему какую-то не слишком приятную на вид склянку. Ивар вытащил деревянную пробку, и из стекла мигом вырвался тяжелый, скисший и затхлый грибной дух.

— Это что? Бер всемогущий, воняет-то как, — он отвернулся и потер слезящиеся от запаха глаза.

— Это варево, как мне объяснили, помогает войнам далеко на Севере ненадолго стать медведем. А надолго нам и не надо, правильно? Волки, вроде, раньше что-то подобное на Волчьей ягоде настаивали, и ножи — их идея. Потом их повсеместно красть начали, и Волчий пастырь забрал милость свою себе.

— Ежели воняло так же, то они, кажется, решили, что оно того не стоит.

— Батюшка, соберись, — нахмурился Ажей, — воняет — не воняет, ты чего хочешь? Казни? Войны междоусобной?

— Да я так, ною для острастки. У меня случились тяжелые месяцы.

— Пей, потом надо кувыркнуться через нож. Ну или прыгнуть хотя бы, осторожнее только. И, Бер даст, приземлишься не на ноги — на лапы.

— А обратно как?

— Так же, — ответил Ажей. — Кувырком через нож — именно этот.

— И как мы это проделаем на посажении, даже если сработает?

— Придумаем чего еще, лишь бы сработало. В конце концов, может только первый раз с приготовлениями — и дальше оно легче пойдет. Пробуй уже, батюшка.

Ивар задержал дыхание и залпом проглотил вонючую жидкость. Поначалу показалось, что он глотнул жижи из болота и закусил богатырским сапогом, а потом мир перед ним закачался и поплыл, размылся отражением в реке. Князь помутившимся сознанием кое-как удержал мысль, что надо прыгать, и, нетвердо придержав шкуру на бледных членах, неуклюже, с грацией пьяницы, которого выпнули из корчмы, кувыркнулся через нож. И приземлился на четвереньки. Ногам больше не было холодно, заметил он затухающим умом и скользнул взглядом по потемневшим от бурой шерсти рукам — лапам — с длинными черными когтями.

И настолько этот вид изумил его, что не сразу и медвежий слух различил звук вырванного с чавканьем из земли ножа, и стремительно удалявшуюся поступь. Через несколько вдохов остался в чаще только свет луны — теперь для него яркий, настороженный, говоривший «я же хотела предупредить», и сознание Ивара погасло совсем.

***

Солнце припекало бок, нагревало темную шерсть нестерпимо — Ивара разбудило раздражающее жжение.

Голова налилась тяжестью, что котел или наковальня, ночное варево оставило во рту солено-железистый привкус, смешавшийся с запахом затхлой тряпки — будто затолкали в пасть несколько монет, обернув в какой лоскут из дальних кладовых.

В пасть.

Ивара как из ледяной кадушки в бане облили — и вспомнилась шкура, нож и удаляющиеся шаги. Он, стараясь не обращать внимания на звон в ушах, оглянулся — на поляне ничего, кроме их ночных следов, оставленных двумя парами сапог, и нескольких медвежьих отпечатков возле охотничьего знака.

Даже в чуть изменившихся цветах окружавшего мира ни одежды, ни ножа разглядеть не удалось. Зато ощущение не-своего, чужеродно огромного и до жути сильного тела, было явственно — так же, как то, что зовут его Иваром и теперь он в этой огромной махине заперт до самого конца бытия.

Ивар постарался дышать ровнее и успокоиться. Что же теперь будет-то? Мысль о вероломстве человека, что шел рядом всю его жизнь, кусала его хлеще внезапно обнаружившихся кровососов.

Он убрался в тень с горячего, как для осенней поры, солнца — но оказалось, что дело не в нем. Что-то в груди жглось и билось — и если это горячилось огромное медвежье сердце, то работало оно даже слишком хорошо. Ивар поморщился — и почувствовал, как скалится.

Дальше, в глубине чащи, нашлось озерцо — он рассудил, что прохладная-то вода под лесной сенью остудит болезный молот в груди. Стало только хуже — вдобавок он увидел в воде свое отражение. Что тень его, как оказалось, что вид в чистой воде остались человеческими, и в недвижной глади Ивар видел голые свои плечи с по-птичьи тонкими косточками, впавшие щеки — будто одна пытается поцеловать другую изнутри — и огромные от непреходящего ужаса глаза.

Он сел, сколько мог по-человечески, у воды и попытался осознать весь кошмар своего положения. Ажей, предатель и изменник, как лихо все обставил, пользуясь безоговорочной верой князя ему — теперь будут думать, что Ивар-де сгинул или сбежал, с ума сошел от горя и унесся куда глаза глядят, дрогнул. Лучше убил бы — но так ему даже тело под ночным покровом и луной равнодушной прятать не пришлось.

Ивару впервые за многие годы захотелось заплакать — не плакал он у постели почившего отца, не плакал, когда пускал огненную стрелу в ладью с телами братьев, ни слезинки не проронил ни в покоях своих, ни уж тем более при честном народе. Но теперь хотелось рыдать, едва ли не выть что мочи есть — потому что силы душевные его бесконечными никогда не были.

И тишину леса разодрал на клочки да обрывочки невыносимый, нестерпимый и жуткий медвежий рев.

Облегчения не пришло — но расползся сосущий внутренности голод.

Ивар размышлял, есть ли резоны ему выходить к людям. Конечно, к медведям хорошо относились — но лесной хозяин все еще лесной хозяин, не стоит ему лапу пожимать. Смерть в медвежьих когтях быстрая, но нелегкая.

Пока он обдумывал тяжкие мысли свои, хуже балды кузнечной или топора для пней корчевания, живот подсказал ему, что неплохо бы поесть. В голове вспыхнула незнакомая доселе идея, что хорошо бы мяса, да с кровью, чтобы паром исходило, чтобы лапы да морда в нее погружались.

Ивар мотнул головой, тряхнул ушами — не его это дума. Про что он помнил точно, почему не боялся никто издревле медведя-оборотня, даже не слишком удачливого правителя — каждый знал, что никакой потомок Бера не поест сырого мяса, особенно человечьего. Иначе обратно ему дороги нет.

Ивар перестал считать смену лун на солнце. Попытка выйти к человеческому жилью обернулась так, как он и думал — очень осторожно, не поворачиваясь спиной и не выказывая неуважения, народ улепетывал так быстро и бесшумно, как этого позволяли только человеческие ноги. Уходил он и в чащу, выходил по лесным тропам к разным деревням — все одно, никому и в голову не приходило глянуть на землю и увидать, что тень-то на траве человеческая.

Подъедал позднюю ягоду — бруснику, клюкву, — морщась во всю морду от кислого вкуса, иногда набредал на малину. Прислушивался к зверю внутреннему — положился на выбор его в вопросах кореньев да побегов, грибами пробавлялся — и худел, худел, худел, кажется, до скелета в медвежьей шкуре. Пару раз пугал путников — то ли кто за хворостом ходил, то ли тоже по ягоду да подальше, на несколько дней — и в оставленном костре умудрился поджарить приблудившуюся слишком близко косулю. Оказалось, очень сомнительное дело — попервах свежевать тушу было неудобно, получалось рвано, косо, и его дурил запах выпускаемой крови, убеждал впиться зубами в нежную шею в тот момент. С трудом подавив искус — зубы обнажались будто против его воли, он кое-как повесил косулю над огнем, на хворостине, и зажарил едва ли не до состояния угля — чтобы точно сырости никакой не осталось.

Солнце все меньше и меньше показывалось над скудеющими кронами, все неохотнее высушивало утреннюю росу — того и гляди, скоро первый снег покрывалом скроет косточки деревьев да прель под ногами, заморозит и сердце, что болело у князя хуже кинжальной раны. Скоро совсем люди в лес ходить перестанут — и надежды его совсем не останется до самой весны. А еще неудержимо тянуло в сон — словно с тусклым светом небесным тухло что-то у Ивара под мехом, выцветало, бледнело. В голове спешно гнездилось желание вырыть берлогу и скрыться — но ему казалось, что больше он не проснется, коли так. Вернее, проснется — но совсем уже зверем, позабыв и кто он, и откуда.

В сумрачных думах и отблеске угольков оставленного кострища, что тщетно раздуть пытался, насколько позволяла вытянутая бурая морда, коротал он очередной холодный вечер. Рядом лежала рыбина, вытащенная из Выи — и чего стоило донести скользкую гадину в медвежьих лапах, одному Беру известно.

Вдруг лесную сонную тишь нарушила трель пастушьего рожка. Ивар замер, как застало — носом над кострищем.

— Ночка, коварная ты поганка! — кричали за деревьями. — Мало того, что прогон проломила, так и в самую чащу ускакала. Зла не хватает!

Из-за деревьев показался мелкий мужичонка в перечиненной одежке, подволакивающий одну ногу — и резво так, будто жил с увечьем всю жизнь. Левый глаз у него косил, будто бы пастух смотрел себе едва ли не за спину. Второй, здоровый, остановился точнехонько на Иваре. Он и не слышал его шаги за деревьями — ужин оказался увлекательным делом, даже острый звериный слух обратился к огню.

Пастух поднес было рожок к губам, но ошалело опустил руку.

— Батюшки, — проговорил он. — Никак медведь рыбу жарит!

Ивар не видел резонов отрицать очевидное. Тем паче, пастух не убегал и не скрывался за мощными стволами, окружавшими поляну.

Несколько затаенных вдохов они смотрели друг на друга.

— Ты какой-то медведь и не совсем медведь, — проговорил мужичок, склоняя голову на бок.

Ивар ошеломленно моргнул и развел лапами.

— Ты… Меня понимаешь?

Тот издал какой-то звук, который — при наличии музыкальной жилки, коя у пастуха, конечно, имелась, можно было расценить как «да».

Он еще чуть поизучал его здоровым глазом, и проговорил:

— Вот что. Чтоб медведь рыбу в лесу жарил — непотребно как-то, нехорошо. Пошли-ка, батюшка, со мной к избушке одной — там проймут, что делать с тобой, лакомкой таким.

С этими словами пастух развернулся, забыв, кажется, про свою потерянную Ночку, и полез в чащу. Ивар, и не думая даже, пошел вслед за человеком, который впервые за все эти дни понял, что-де что-то с ним не так.

Где-то в глуши, в самом непролазном сердце чащи, нашлась простенькая избушка. В окошках, затянутых бычьим пузырем, приветливо теплился свет — но кого ж тут можно приветствовать?

Пастух поднялся на узкое крылечко с несколькими пучками трав под навесом и постучал.

За деревянной же дверью зашуршали и отворили. Желтоватый неяркий свет пары лучин на стенах внутри сруба обрисовал стройный девичий стан, темную толстую косу и онучи на ногах.

— Во, — пастух без всяких приветствий махнул рукой в сторону Ивара. Тот скромной присел чуть поодаль, все еще не в силах поверить, что человек от его облика не бежит и даже куда-то привел.

Она сделала несколько шагов с крыльца и вгляделась в землю. Огонек услужливо показал ей Иворову тень — подогнувшего под себя ноги юноши.

Девица хмыкнула.

— Мума! — негромко воскликнула она в сторону избушки. — У нас тут гость. Да занятный какой, страшное дело!

***

В избе было натоплено и как-то житейски уютно, будто островок тепла посреди мрачного хладного леса. С матицы вниз свисали сушеные грибы, нанизанные как ожерелья, у огромной печи сушились травы и коренья, пучки торчали между ступок, банок да склянок, старых пергаменов и плошек.

— А не сгинувший ли это княжич? — Мума Пэдури присела на лавку у стола и прищурилась. Большуха над ведуньями и знахарками, она точно знала и помнила столько же, сколько помнили самые древние сосны в лесу. — Аница, ты как думаешь?

— Думаю, — весело отозвалась девица, но веселье в изумрудных глазах светилось недобро, будто отражение усмешки отрока-изувера, отрывающего мухам крылья для потехи, — что если это княжич потерянный в облике медведя, то отпускать его нельзя. Сгинет в лесу — вон худющий какой, шкура уже висит. Или зверем останется, коли обернуться назад не может. А к нам сам пришел, никто за руки не тащил.

Слухами земля полнится — дошли уже вести и до самой глубокой чащи.

Мума снова вперилась маленькими глазками, будто сверлышками буравящими, в его морду. Ивар надеялся, что отчаяние его видно и на медвежьей наружности. Женщина без возраста, в простой рубахе, седовласая — но юная лицом, пока на него не падала тень. Тогда черты становились в темноте безнадежно уродливыми, перерезанные глубокими, что колея от телеги, морщинами. В ухмылке ее показались острые зубы.

— Такой нам может и пригодится, коли решит остаться. Вот что, княжич, — она откинулась на стенку избушки, — помощники такие мне нелишние, хочешь — оставайся, чай дух лесной есть в тебе, не чужак. Послужишь мне… ну год, скажем, и превращу тебя в человека обратно, а там иди на все четыре стороны. На охоту будешь ходить, Анице, вон, по хозяйству помогать — ну, как сможешь, с лапами-то твоими.

Ивар замешкался на секунду — целый год, до следующей зимы, но быстро решил, что за протянутую руку надо хвататься, другой надежды у него и быть не могло. Это свезло еще, что нашлась хозяйка лесная, хоть малюсенький проблеск чаяния вернуться в родной облик появился.

Он кивнул, насколько позволяла мохнатая шея.

Мума хлопнула в ладоши, и на задней лапе его появилась полупрозрачная цепь. Так глянешь — нет ее, лапу повернешь — и есть.

— Это чтоб не убег, раз мы договорились с тобой. Ходи по лесу, да далеко не отходи один, коли попытаешься уйти, куда вздумается, — уговору нашему конец.

Аница засмеялась.

— Надо же, княжич на цепи у нас, пока в стране междоусобица разгорается, брат на брата вот-вот пойдет. Неисповедимы Беровы пути, что говорить.

Ивар встрепенулся и попробовал спросить о делах человеческих, но из горла вырвалось только сиплое ворчание.

— Отдыхай, княже, — хмыкнула Мума и налила ему в большую деревянную миску мятного сбитня. Забытый вкус приятно осел внутри, будто кота у огня пригрели. — У тебя и без того дел невпроворот будет.

***

Потянулись короткие, морозные и темные дни. Ивара кормили приготовленной на огне едой, неизменно наливали в большую миску сбитень или заваренные травы и пускали дремать в холодной летней части избы. Тепло печи и горячие пироги в широкой посуде напоминали, что он был когда-то человеком.

И ежедневный труд был, Ивар и разрывал норы, и охотился на свежую дичь, ловил в реке, удерживаясь расползающимися лапами на льду, рыбу, таскал тяжести — и прочая, прочая, прочая.

А еще была Аница.

Жестокая и насмешливая, она то и дело подзуживала:

— Да, княже, горе бы народу приключилось, если бы ты правил так же, как рябину собираешь.

— Кажись, рыба от тебя усвистала только что, прям как княжеский престол.

— Бер всемогущий, беляк тебя вокруг пальца обвел, что тот колдун, медведем сделавший. Ну нельзя же быть таким доверчивым!

Потихоньку он осваивался и привыкал, но Аница все равно находила, как бы его укусить — но все чаще беззлобно, без истинного желания поддеть:

— Ладно, не так плохо, как в прошлый раз.

— Еще чуть-чуть, и трухлявый старый пень тебе таки поддастся.

— Полынья так себе. Но венценосные медведи ж умеют плавать?

И эта же Аница перевязывала раны, когда он едва не угодил в волчью яму, чудом уцепившись за край. И эта же Аница поливала его каким-то настоем, когда случилось завестись в мехе кровососущим гадам, и кусок пожирнее ему накладывала, и наливала меда с лесными травами, да покрепче — изредка и украдкой, чтобы Мума не видела, хотя Мума, ясное дело, видела все — когда замечала совсем звериную тоску на дне янтарных медвежьих глаз.

— Натаскаешь еще в избу гадости всякой!

— Озвереешь от горя, крушить тут еще начнешь что под лапу попадется.

Но ловил иногда Ивар лукавый взгляд из-под густых ресниц — и думать боялся, что этот взгляд значит.

Однажды, разглядывая в темной воде полыньи, пока Ивар ждал подходящую рыбину, его отражение, Аница сказала:

— А ты ничего, княже. Симпатичный такой даже, светленький. И вон, какие глазищи. Человек из тебя лучше, чем медведь, хоть и такой же худющий, что смерть.

Даже если бы Ивар мог слово вымолвить — подобрать его все равно бы не смог.

Иногда, вечером, устроившись у теплого его бока перед огнем и перекинув за спину смоляную косу, она чесала его между ушами — и так это было приятно, что в такие мгновения ему почти не хотелось обернуться человеком. И в следующий миг хотелось вырваться из шкуры зверя еще больше, да обвить ее не когтистыми лапами, а узкими ладонями, и прижать не к горящему хворым огнем сердцу. И такими вечерами оно, огромное и тяжелое, трепетало легче первой луговой стрекозы.

Так и проходила зима. А по весне, с паводком и оттепелью, за границей леса пошли сначала шепотки, затем сплетни, а потом, все громче и громче, уже с указами и гонцами, по княжеству пронеслась весть, ожидаемая и нежданная, хуже снега зимой, и добралась даже до их глухой избушки.

Поднялись с теплом, как всходят брошенные в землю семена, бунты против власти Ажея, самопровозглашенной, пока якобы ищут Князя, или ж пока не уверятся, что медведь-батюшка последний сгинул. Не верили другие Окольничьи, да некоторые из Серых волков, что Ивар взял и убег куда глаза глядят. И замешаны в том поганые ручонки Старшего Окольничьего — ни дать, ни взять, змея на груди Берового рода.

Раскол.

Междоусобица.

Война.

***

Весенним вечером, когда сызнова проснувшийся лес полнился звуками, возле Ивара на землю рухнула гора одежи, и увенчала ее отороченная мехом шапка. Возле тканей стукнула пара мужских сапог — не новых, но вполне приличных.

— Вот что, княже, — торопливо заговорила Аница — вернулась к исходу дня из деревни, и опустилась на колени рядом с ним. — Ты готов человеком становиться?

Ивар ошеломленно моргнул. Он о таком и помыслить не мог — кто ж нарушает договор с Мумой Пэдурой? Хоть и доходили до избушки дурные вести, хоть и слушал он панические разговоры в лесу — и про сожженые села, и про казни бунтовщиков, и про поднявшую голову хворь да про шедшую прахом посевную — так у народа зимой следующей есть нечего будет. И болела грудь его пуще прежнего оттого, что не там он, где до́лжно и не такой, как до́лжно, а все равно цепь на задней лапе никуда не девалась. Уговор есть уговор. Только ходил, как раненый, по подворью да по лужку возле избы — точно в клети запертый, подбитый, не находя от боли места себе. И никогда не хотел княжить, а поди ж ты — все одно долг звал, хуже русалки под воду.

— Вижу, что пора, — наклонившись близко-близко и вглядываясь в его морду, проговорила Аница. — Нельзя больше так. Я в деревни хожу, коли межоусобица совсем разгорится в весну — так зима кучу народу приберет.

Он хотел сказать, что еще несколько лун назад она над этим смеялась, но, как водится, не мог. В ее взгляде тянулось отражение его тоски.

Поняв, как разошлись слова ее с предыдущими насмешками, она отвела взгляд. Он ткнул носом ее в бок. Глядя куда-то в стену, Аница продолжила:

— Я могу превратить тебя обратно. Но больше тебе медведем не стать ни через шкуры, ни через ножи, — она достала из кошеля два камушка на веревочке — янтарь, или что-то похожее, ловившее последние лучи вечернего солнца. — Вот два талисмана. Один сорвешь, чтобы доказать, что ты — это ты, второй, даст Бер, как на княжение сажать будут. Действие короткое, имей ввиду — только показаться. И больше никогда батюшкой лесным не обернешься, и не ищи рецепта — не бывать тому, против природы это твоей. Оттого и сердце твое так болит — не приспособлен ты, хоть душа твоя и звериная — да не медведь ты. Котенок скорее — нетерпеливый, к тому же.

Последние слова он почти пропустил мимо ушей, захваченный сверкающим блеском камней, осторожно тронул лапой талисманы, и Аница сочла это согласием.

— Хорошо. Быстрее, пока Мума не вернулась — иначе я цепь поломать не смогу.

С этими словами она торопливо полила его лапу зельем из ключ-травы, замок-травы (судя по запаху) и Бер знает, чего еще, и зашептала слова заговора на языке, которого Ивар не знал. Клокочущий и гортанный, он напоминал рычание зверя и клекот птиц — но не человеческую речь. Скоро звенья прозрачные затрещали, вспыхнули холодным пламенем и улетучились дымом.

— Теперь шерсть твоя, — Аница подхватила с земли красноватый шерстяной кафтан и набросила его на Ивара, напряженно оглядывая огромную фигуру то с одного бока, то с другого. Поначалу ничего не происходило, но потом жуткая боль, будто его внутренности прожгло раскаленной кочергой, и тут же начали заживо снимать кожу. Он взревел, не в силах удержать рвущийся из глотки вой — страшный, больной, аж птицы с веток в небо взвыли. Аница и та отшатнулась, и изумруды глаз чуть подернулись влажной пеленой. А через два мучительных удара сердца медвежий рев превратился в человеческий крик.

Все закончилось так же резко, как и началось и князь, в чем мать родила, с одним кафтаном на плечах, осел на холодную вешнюю землю.

— Спа… — Ивар ошеломленно отметил, что отвык от звука собственного голоса. — Спасибо.

Аница чуть покраснела и спешно отвернулась.

— Срам хоть прикрой.

Ивар, борясь с шумом в голове и слабостью в теле, натянул рубаху и порты.

— Можешь повернуться, — балансируя на одной ноге, он неуклюже натягивал сапоги и едва не сверзился со своего же роста, как подбитый кулик.

Аница быстро подхватила его под руку.

— Так вот ты какой, княже. Худой, что жердь, только ворон пугать.

— Зачем? — Он оторвался от второго сапога и вгляделся ей в лицо. — Мума голову с тебя снимет.

— Не снимет, с тебя разве что, — ответила Аница, не отводя взора.

— И все-таки…

— Жалею тебя. И такая тоска звериная в глазах твоих — смотреть не могу, ни одним медом, ни одной брагой не залить.

Лицо его вспыхнуло от таких слов, и не сразу он заметил, что над деревьями показалась огромная вертикальная ступа.

— Аница! — крик, кажется, закатился в каждую нору и дупло, в каждый угол леса. — Я тебе, дуре проклятой, башку оторву, и медведю твоему!

Стало не до признаний. Второй сапог наделся как по волшебству.

— Беги, беги и не оборачивайся, — шепнула ему Аница. — Пускай все получится, я Бера за тебя попрошу.

— Я не побегу.

— Не прибьет она меня, а вот тебя — запросто, ты отказаться должен был, по уговору. Беги! Беги, лесом клянусь, я тебя сама кочергой забью — быстрее будет.

— Я тебя тоже жалею.

— Тогда больше не приходи, — проговорила она в удаляющуюся спину.

Но Ивару и так вслед, на бреющем полете, летели проклятия — де, не дай Бер он еще раз границу леса переступит — и Мума его лично в печи зажарит, и в речке утопит, а водяной ей подсобит, и залежным покойником сделает, и будет он кровь человеческую пить, и зверем до конца дней останется.

Мозг, как жук-пилильщик, свербила мысль о бунтах и голодном годе, а где-то в глубине, за ребрами, робко и тихо, но с выжидающим коварством лисицы, билось Аницыно «я тебя жалею».

***

Справедливо решив, что ночью в военное время выставят еще дружину для охраны, а то и конницу обяжут обход вести, он заночевал в поле, между кромкой леса и распаханными участками, и хоть пытался задремать, но до утра так и не сомкнул глаз.

А до рассвета и выхода пахарей в поле двинулся к отчему дому. Как солнце выше поднялось над горизонтом, показало румяные бока, город вдруг пришел в небывалое движение.

Ивар решил не отрываться от утраченных подданых своих, и, подняв повыше ворот кафтана да запахнув плащ, позволил людскому потоку вынести его на главную площадь. Талисманы тихо звякнули на груди.

Вот оно что. Казнь.

Казнили, как водится, бунтовщиков — Ивар с ужасом увидел в очереди на плаху своего воеводу, кого-то из Серых Волков, и — кликуша большего бреда не кажет — Народного Окольничьего, Матея. Вот уже кого-кого, а Тайных дел мастера казнят за бунт?

На помосте стол престол, в которое с большим удовольствием уселся предатель Ажей.

Первым к плахе повели Матея. Тот разве что пеной не исходил; лицо исказила такая лютая ненависть, такое бешенство, что и отравленная водянкой собака бы показалась милой и дружелюбной.

— Дрянь, сволочь паршивая, — прошипел он и обратился к народу. — Знайте, люди, князь жив наш, и я на след напал его. Знайте — это он его упрятал куда-то, где и человеческого нет ничего.

Ивар, тем временем, сосредоточенно работая острыми локтями и без оглядки оттаптывая ноги, пробирался к помосту.

Ажей поднялся со своего походного престола:

— Клянусь Бером, мы ищем князя, и коли жив он — обязательно найдем. А подстрекательство к бунту против того, кто верно служил всему Берову роду десятилетия, угрозы и кровопролитие это именно что преступление, и потому…

— А чем докажешь? — крикнул какой-то мальчонка с закорков, видимо, отца. Стремительно, что ящерица в летнюю пору, Ивар мелькнул между первым рядом людей, пока стража отвлеклась на возобновившийся гомон, схватился за доски настила. Подтянулся на руках одним сильным движением и в один короткий вдох оказался на помосте.

— Я докажу,— громко ответил он дитяте, и уже тише, будто сплюнул горечь во рту Ажею под ноги, добавил: — Предатель.

Украдкой рванул под плащом первый талисман, пока никто не заметил, и в тот же миг под громкий вздох публики опустился на четыре мохнатые лапы. Яростью взревел, и рев пролетел над головами, отразился от стен и земли, устремился в небо, после чего моментально подмял под себя Ажея и принялся рвать его когтями. Очень хотелось вцепиться в глотку, оторвать проклятую голову, но Ивар не позволял жажде крови затмить его разум — он и кроликов голодный научился свежевать, не откусывая, неужто не справится?

В ледяной, нехорошей тишине площади раздались влажные звуки разрываемого мяса, хруст ломаемых костей — Ивар просто давил старого «друга», стискивая до тех пор, пока треснувшие ребра не проткнули легкие, и изо рта его не пошла с бульканьем кровавая жижа, а потом снова пустил в ход когти, не отказывая ни в чем себе и удары его служили напоминанием о каждом дне, проведенном вдали от людей, в юдоли, голоде, каждой мерзлой ночи и боли от горящей души.

Справился.

Когда князь, в чем мать родила, оказался снова на двух ногах — публика даже испугаться не успела — тело изменника представляло собой едва хрипящую мясную кашу. Ивар, ничуть не смущаясь наготы, взял с плахи приготовленный палачом топор и отсек что-то, что отдаленно напоминало Ажееву голову. Потом так же, без стыда и стеснения, набросил плащ на худую грудь, чтобы пуще не вгонять народ в краску, и как был, в крови и с топором, уселся на деревянный престол. Поднялся ветерок, разнося кругом запах железа и соли.

И тут время снова пошло, и толпа отмерла. Возгласы, крики, плач и радостные восклицания — все слилось в один сплошной гул, в один рой — как же это не похоже на лес, где, кажется, каждая землеройка имела собственный звук. Матей, не веря до конца глазам, безумно улыбался. Ивар, весь в красных каплях и потеках, повел птичьими плечами, печально улыбнулся ему в ответ и посмотрел наверх. Где-то далеко, но под тем же солнцем, его кто-то пожалел.

***

После учиненной расправы право его на престол Берградский ни у кого сомнений не вызывало.

Обряд прошел без сучка да без задоринки, скороспелый — вдруг талисман утратит силу — но не менее пышный, чем нужно, припорошенный общим ликованием, ощущением, что наконец-то все так, как должно быть. Коль сорвался с его шеи второй камушек, тут же у него засосало под ребрами, и пустота эта уходить не желала. Думалось ему: теперь зияющая дыра на месте медвежьей души с ним до конца дней его.

И потянулись княжеские будни — налоги, подати, торговля, налаживание связей, пока однажды, в двадцатую свою весну, не проснулся князь и не обнаружил на обросших вновь шерстью тонких руках шерсть, а на пальцах — кошачьи когти.

Рысь — показало ему зеркало. Поначалу заметался Ивар в покоях, а потом не придумал ничего лучше, чем кувыркнуться через голову, как делали его отец и братья. И снова стал человеком. Разумно решил никому не говорить о том — остальные все знали, что медведь-батюшка просто очень не любит свой звериный облик.

А в глубине затхлой, дальней и вечно неубранной кладовой гнила старая береста его матушки, где сказывалась легенда о далеком-далеком предке ее рода — огромном коте, который давным-давно стал сказкой для детей.

Лес звал его, нестерпимо, до боли в ушах с кисточками, — но преступать эту границу нельзя было, не мог он позволить себе такой роскоши.

Иногда припозднившиеся гуляки видели издалека большую поджарую рысь, но она их не трогала, и они ее тоже. Да и мало ли привидится с хмельных глаз.

Только однажды Аница, то ли посмеяться, то ли прогуляться, вышла к нему. Поглядела глазами-изумрудами и сказала.

— Говорила же, котенок ты. Видела твою Долю.

Ивар спешно оборотился и прикрылся кафтаном.

— И права была. А Недолю?

— И Недолю видела.

— Как живешь?

— Как сама выбрала. А ты?

— Как сам выбрал?

— Женился? Котенка ждете?

— Нет. Иди ты за меня, неужель ты меня больше не жалеешь? Неужель я тебе не мил, — в чуть севшем, охрипшем вдруг голосе послышалось отчаяние

— Жалею. Но не пойду. Не то мне моя Доля приготовила, не княгиня я, а ученица матери лесной. У тебя долг и честь есть — и у меня тоже. И ты, на досуге-то, материнским родом поинтересуйся, глядишь, найдешь что занятное.

— Не женюсь, пока ты за меня не пойдешь, — запальчиво ответил он и тут же пожалел. Кого он обманывает? Конечно, женится.

— Конечно, женишься, — вторила его мыслям Аница. — И котят народите, и вырастишь ты их, сыновей да дочерей, воспитаешь достойно. А потом…

— А потом, — горько усмехнулся Ивар, — даст Бер, унесусь в Ирий на горящей ладье.

— А потом, — невозмутимо ответила она, — приходи ко мне, в лес. Коль будет кому оставить княжество. Хоть человеком, хоть медведем, ежели сможешь, хоть рысью — я любого приму, сама медведицей оборочусь, кошкой лесной побуду. Но до тех пор не зови меня боле.

И она развернулась и ушла в чащу, не оборачиваясь. А Ивар смотрел вслед, пока перечеркнутая темной косой спина не скрылась за деревьями, и продолжил временами приходить к кромке леса, но больше она не выходила. Осталась неутолимая звериная тоска, долг и сталь несгибаемого теперь стана — но где-то далеко-далеко, многие весны спустя, брезжила надежда вернуть утраченное.

Однажды лес позовет — и он с радостью поддастся.