Послание

Мало кто в городе Чистое видел буран, снегопад, пургу и метелицу, те нормальные погодные явления, когда приличные осадки - пусть и с разной траекторией - летят неизменным обычным путем, а именно: с зимнего неба на грешную, грубую землю. Нет. Сугробы в городе росли сами собой. Как декоративный мох, разложенный задумчивым садовником, как воздушный кулинарный крем, взбиваемый ночами неведомым кондитером.

Да и что за сугробы?! Мягкие, пушистые, пломбирно манящие, до противного белые. Вкусные. Лёка точно знала – снимала пробы для дегустации. Вкусные, да. Говорила об этом родителям. Они плохо понимали детский лепет, не больше снегириных перепевок или тываларских диалектов, поэтому в обратной связи шел категорический запрет есть уличный снег в каком бы то ни было виде.

Лёка запретов не признавала.

Поэтому сейчас, поздним утром, Тимофей зорко следил за дочкой, путешествующей по безлюдной детской площадке, вкрученной в заснеженный двор их пятнадцатиэтажного дома. Погода бледная была и легкая, как паутина. Тим сидел на скамейке, утепленной специальной подушечкой, и время от времени, когда Лёка пыталась лизнуть карусель или тянула в рот с любовью слепленный снежок, он предупредительно кричал:

- Оля! Нельзя!

Другой вариант:

- Лёка! А ну брось сейчас же!

Воспитание дочери, уборка по дому, приготовление ужина и составляли обязанности Тимофея. Кроме домохозяина он владел такими профессиями, как подсобный рабочий, фрилансер, блогер, калымщик, короче с каждым вахтером на бирже труда Тим здоровался за руку и вел короткие беседы о шансоне, ценах на портвейн и геополитическом реванше.

Однажды, в период рецидива жизненной неустроенности Тимофей намекнул супруге о желании заключить контракт с военной службой. Вика с такой яростью бросила вилку в тарелку, что все стало понятно без слов. Вместо установки мин Тим отскребал со стен баклажаны и думал: а может и к лучшему.

Тем более, что жили они обеспечено. Три года назад Тимофей напел Вике на ушко: «В одном селе жила несчастная вдова, с тех пор, как помер муж, все одинешенька была…». Разухабистый панк-рок резво протащил их по маршруту: постель-кабак-постель-роддом с небольшим ответвлением в сторону ЗАГСа.

Вика жила вдовицей – это не смущало. Смущало, что вдова была богата. Ее покойный муж руководил городским департаментом имущественных отношений, и видно, отношения с городским имуществом имел довольно уважительные, так что наследство у Виктории составило, помимо банковских счетов, ряд недвижимых активов, плюс несколько живых бизнес-проектов. Жирное, словом, наследство, у Агаты Кристи за такое убивают, цианидом в чашку чая. Тимофей о состоянии возлюбленной узнал не сразу, что меркантильность брака, к его чести, исключало.

Да, не кошерно, когда супруга властвует над мужем. Сермяжное общество не одобряет. Осуждает отход от традиционных, как им кажется, ценностей. Идите лесом, думал Тимофей. Традиции меняются быстрее, чем правила в футболе. А Тим, действительно, любил жену, дочурку обожал, ему еще бы графский титул для оправдания собственной праздности. Или вместо титула - необременительную работенку. Даже не для денег, а для в офис ходить, для ждать обеденного перерыва, для мечтать об отпуске в июле, с коллегами в курилке зависать и прочее, так далее.

- Лёка, - крикнул Тимофей. – Не ходи далёко!

Толстенький гном серого тулупчика степенно развернулся и закосолапил в другую сторону. Еще и капюшон остроугольный! Смешной. Обрамляет розовые щечки вышарканным мехом. Но больше всего умиляют варежки на резиночке. У Тима в детстве такие же были. Чтоб не потерялись. А они терялись! И у Лёки тоже. Умудряется как-то. Вот тебе и двадцать первый век с цифровизацией-модернизацией, но практичнее резинки сквозь рукава, крепящей рукавички, ничего не изобрели.

Эх, ты Лёка, кукушонок, тихая безмятежность. Такая ты красавица растешь! Сегодня-то прекрасно – экая снегурка! Но не успеешь, ... но, но… чего там, сейчас взрослеют быстро. Лет десять, ну двенадцать, ох, проблемы будут! Девушка-подросток — это ураган. Если в мамашу, то шухер предельный, уж она почудила, по чужим попрыгала. Только материнство, как положено, ей прищемило пылкий темперамент. Если Лёка в маму – мы сполна наплачемся. Еще Конфуций сказал, что не бывает человека, кто ценил бы добродетель больше плотских наслаждений. Ничего плохого в плотском нет. Лишь бы конченной не стала, есть тут школьницы в подъезде, лишь бы не вот так. Хотя, кто его знает? Честь или счастье, выбери-ка. Нравственность – безнравственность, ну-ка рассуди. Кто знает? В законы морали время внесло столько поправок, что первоисточник и не найти. А Конфуций, что Конфуций? По нынешнему времени – придворный лизоблюд из телевизора. Вот Лао-Цзы, реально, мыслитель. Есть в нем протохристианское начало, основы дауншифтинга и принципы эпикурейства…даосизм... бабочка Чжоу…

За отвлеченными размышлениями Тимофей не сразу заметил, что изменилась площадка для игр. Ну как изменилась? Все объяснимо. Немного затрясло – проехал большегруз; странный урчащий звук – бетономешалка на стройке; смрад отрыжки великана режет воздух – мало ли, химический цех заработал, наверное. Вроде и ничего.

Но.

В дальнем углу площадки стоял узкоплечий турник с кольцом гимнастическим в ухе, вдруг возле него, гулко ухнув, взметнулся горбатый сугробчик. Как будто бурный выплеск грязной жижи. Тим еще подумал мельком о порыве трубопровода: как бы бочка грязной нефти в чистый дворик разлилась.

Он ошибся! Дико, глупо, ужасающе. И, как в гипнозе, взгляд не оторвать. Из снега возникла невероятная морда, морда зверя, черная какой-то угольной подземной чернотой, с метровыми брылами и огромными сочащимися клыками в раззявленной розовой пасти. Встряхнув турник, зверь появился полностью. Это мог быть ротвейлер, если бывают ротвейлеры конских размеров. Лапы у зверя – черт его знает! – как в диванный подлокотник ввернуть совковую лопату, такие лапы. Черный пес с жеребца! Ушей у него не было. Глаз тоже не было, чтобы раздельных – алая только полоска по лбу, и дьявольский прищур голодный.

Лёка стояла спиной, рисуя палочкой в снегу, и цербера не видела. Тогда Тимофей заорал. Завопил. Заверещал: «Пшла!, сучка лежалая!!».

Проблема, что орал он мысленно, и сделать вдох не получалось. Леденящий паралич. Самосохранения инстинкт и святые отцовские чувства сплелись тугой борьбой, как в брачной игре африканских питонов, связали, сковали руки и ноги. Глазами только Тимофей мог наблюдать за зверем. И…Пес бросился на Лёку!

Нет же, не так. Не бросился. Зверь не охотился, не нападал. Спокойно он шел за законной добычей, - добычей, добытой уже, некуда деться – чтобы скусить ее шейку, раскинуть и отобедать, начав с выедания внутренностей.

Тимофей представил, он практически увидел, как окровавленная морда погружается в тельце дочурки. Взвыл. Заревел! В голове. Опять мысленно: Господи Боже! Только не так! Пусть она станет алкашкой и шлюхой! Убийцей, воровкой, наркошей, но только не так! Пусть она вырастет, там и потом, но пусть обойдется! Пусть обойдется! Только сейчас! Пусть обойдется…

Псиная слюна капала на снег. Широкие лапы почти не проваливались. Черная гладкая шерсть, похожая на чешую, скользила по снегу плавно, бесшумно. Остался последний рывок…

Лёка! Оля!! Оленька!!!

Всю свою оставшуюся жизнь, ежедневно, ежечасно, наяву, особенно во сне, Тимофей будет грызть себя за паралич и безволье. За ужас. За слабость.

Если бы зверь прыгнул, от голода, от азарта, один только прыжок – все! Разом! Кончено! Но пес самоуверен.

И это его подвело.

Кто-то оказался стремительней! Кто-то рыжее, что-то быстрое. И двуногое. Человеческое. Явление из ниоткуда. Из-за сугроба, от парковочной стоянки, может и с проезжей части, несся лютый вихрь – кудрявый юноша без шапки, снимая куртку на бегу, перемахнул через оградку, через девчонку перепрыгнул и ловко бросил уже снятый пуховик на морду пса безухого.

Только теперь Тимофей и очнулся, только теперь. Опал со скамейки сперва на колени, пополз, еле поднявшись – он побежал. К дочке. Лёка! Олечка!

Она улыбнулась. Морозная мордашка и снежинка на носу.

Тим поднял ее на руки и повернулся. Парень хреначил зверюгу сквозь куртку. В слепую наносил тяжелые удары в голову, в бочину, доставал и в брюхо. Резко, зло. Долго. До тех пор, пока пес не содрогнулся, скребнув по снегу задней лапой, и не замер.

«Замертво», - подумал Тимофей. «Здорово», - подумал сразу после.

Только сейчас он заметил в руке кудрявого парня широкий, чуть загнутый нож с бурым от крови клинком, на который налипли пушинки от куртки.

Кудрявый, тяжело дыша, поднялся с истерзанной туши. Был он не рыжий – светлый скорее, гибкий и угловатый, а усики, что подошли бы больше лондонскому лорду, придавали лицу парня хищноватые кошачьи черты.

- Парад алле, - сипло сказал молодой человек. – Во псина, да? Че буйвол.

Прыгающим взглядом он смотрел на Тима с Лёкой, быстро вытирал клинок о джинсы, туда-сюда, туда-сюда.

- Спасибо вам, - сказал Тимофей. – Оля, скажи «спасибо».

- Пасипа.

- Не стоит! Это моя работа, мэм, - с усилием шутнул кудрявый. Его кошачья челюсть мелко дрожала.

Странная тишина, страшная дохлая туша, и нож по штанине шорк-шорк.

- Возможно, надо сообщить куда-то, - предположил Тимофей.

- От-йот! – воскликнул парень. – Я телефон в кармане оставил.

Тим взглянул на изрубленную куртку всю в крови, зная точно что под ней…Искать там телефон? У изрезанной в лоскуты собаки? Если зверина еще собака, что не факт… не-не-не…

- Пойдем к нам, - предложил Тимофей. – Приведешь себя в порядок. Да одежду подберем.

- Мгм. Супругу посвящаем в инцидент?

- Она в командировке. Я – Тимофей.

- Самвел, - представился кудрявый. Собрался, как принято, руку подать, но глянул на ладонь и передумал.

Лёка захныкала: «Папа, пуфти», но Тимофей еще сильней прижал ее груди.

Самвел прикусил губу, сделал глубокий вдох, повернулся и… совершил молниеносный журавлиный выпад-шаг к кровавому вороху, ловко двумя пальцами вынул из кармана своей куртки телефон. Так же мгновенно отпрянул, сделав боковое полусальто.

Черная лапа на белом снегу слегка шевельнулась и спряталась под пуховик словно немного замерзла.

Тимофей сглотнул сухую горечь и решительно раздельно произнес:

- Выпить. Надо. Нам.

- От такого дела по-любому надо, - просипел Самвел. – Давайте уже свалим поскорей.

***

Поднявшись в квартиру (Самвел поцокал языком: «Шикарно жить изволите), привели себя, как говорится, в Божий вид, Тим усадил дочку на кухне, попросив спасителя побыть еще и кормителем – присмотреть, чтоб Лека съела кашу. Сам же Тимофей ушел в гостиную, где принялся звонить в уполномоченное неизвестно куда, причем надеясь не дозвониться: «А что я скажу?», «А если спросят?», «Вдруг ехать куда-то, писать чего-то» - такие вязкие сомнения. Аккуратно выглянул в окно, но с этажа виден лишь сектор детской площадки, звериный труп в обзор не попадает. Тут заметил, что под батареей вздулся ламинат. Пусть последняя проблема на сегодня, подумал Тимофей. Желание его сбылось – не дозвонился. И ладно. Разберутся без нас.

Тим зашел на кухню. Самвел сидел напротив Лёки, строил ей потешные рожи и показывал фокус с исчезающим пальцем. Та – визжала от восторга, смехом и овсянкой измазанная по уши.

- Хоть поела немного? – спросил Тимофей.

- Нормально. От души напеликанилась. Да, Оля?

- Напилкланилася…

- Пойдем тогда спать, - сказал Тим, вытирая салфеткой дочкино личико. – Спатоньки.

- А дядя?

- И дядя – спатоньки.

Самвел тут же бросил голову на стол и с присвистом захрапел.

- Дядя, пока, - попрощалась Лека и, держась за руку отца слезла со стула, заковыляла в свою комнату к кроватке.

Тим сначала хотел оставить дверь в детскую открытой, чтобы из кухни приглядывать за Лёкой, потом решил, что лучше тишина ей. Мы же будем выпивать и разговаривать. Сходил в гостиную, достал бутыль из бара. Благодарственная простава. Если бы не Самвел, брррр!!! А я – мудила трусливая. Как так получилось тридцати годам?

Лимон, карбонад, нарезанный сыр, минеральной воды всего ничего. Пойло элитное – да. Тут мы в грязь лицом не это самое.

Поехали. Дзинь!

«Собак всех чипировать тщательно нужно. Особенно таких мутантов». Под такую куцую тему улетело полбутылки коньяка.

- Где ты так с холодным оружием научился? – спросил Тимофей, но Самвел только поморщился. – Хороший кинжал, - Тим взял со стола самвеловский нож, потрогал пальцем острие.

- Хэх! Кинжал! Он ни много, ни мало, жертвенный нож из древнего царства Урарту.

- Ничего себе! – восхитился Тимофей. – На лезвии так и написано: эй си пауэлл, Массачусетс, две тысячи первый год.

- Так и че? – Самвел дожевал пластик сыра. – Почему бы в древнем царстве американскими ножами не работать? Федеральные законы пока на запрещают.

Тимофей положил нож на стол.

- Зато законы физики… не одобряют.

- Тим! Да ты че? – голос Самвела стал бархатным, глаз – глянцевым. – Если бы все мироздание на одной науке... Но есть другое, другое… ты взгляни, - он достал из всех карманов пестрые бумажки.

Три буклета, две брошюрки. Самвел их положил на стол и придвинул Тимофею. Радха- гидха, веда-шим шири рама, прочел Тим. Гауматра, Шири Свами… и хрен с вами. Эзотерика реинкарнаций, самати пещерная, н-да. На одном буклете изображен красивый пожилой индус, королевски сидящий на облаке, как на железном троне.

- Да ты, дружище, секстант, - Тимофей намеренно ошибся в термине. Для пущей, так сказать, язвительности.

- А че секстант? Такой прибор, определяющий по звездам местоположение. Очень важно человеку понять свое место.

- И положение, - добавил Тим, двигая буклеты обратно кудрявому. – А положение в том, что я атеист христианских посылов и твоя, извини, брахмапутра ведическая…

- Ты не думай, бесплатно! – ласково выдохнул Самвел, двигая брошюрки опять к Тимофею.

- Не в этом дело, - Тим поставил пальцы на буклеты, но и Самвел не отпустил.

Индуистская литература оказалась прижатой к столешнице двумя не слабыми, не трезвыми мужчинами. И не туда, и не сюда.

- Ты прочти, ознакомься, - настойчиво сказал Самвел. – Сакральное знание просвещенных. Проникнешься! Христианские ваши посылы прекрасны, че тут. Но столько веков прошло. А Бог, ты сам подумай, стал бы Господь творить такой примитивный мир? По ходу все сложней малёха. Христос Назаретянин – он не Казимир Малевич, чтобы черные квадраты рисовать. Он грандиозные пейзажи!

- А натюрморты какие?! – Тим убрал руку с брошюрки, с удовольствием обвел ладонью застолье, стал разливать коньяк. – Сказано, что нужно бояться лжепророков. – сказал без выражения и, улучив случай, сдвинул по столу буклеты – самое место им там, у пузатой рюмки Самвела.

- Бояться не нужно. Вообще и совсем.

Самвел крутнул по столу свой шикарный, изогнутый нож. С ним не поспоришь насчет боязни. На самом деле, подумал Тимофей, надо бы уважить кучерявого, и из признательности взять у него ту книжку Свами Шири. Если бы он так навязчиво не предлагал…А то пользуется выгодным положением! И потом – риски. Сегодня книжицу возьмешь, завтра он в гости нарисуется (и ведь не выгонишь!). А там, не успеешь оглянуться, вот они в хате и расположились! Община кришноедов. Может ихняя гибридная собака на Лёку и напала? Бред, конечно. Но читать сектантские загибы неохота. Почему? Щучье упрямство, больше ничего.

Самвел выпил, кудри его смешно шелохнулись.

- Лжепророки, - сказал он. – Сегодня «лже», а завтра, ты гляди, не «лже» уже. И как выбирать без выбора? Ты почитай, учителей послушай, побывай на том собрании, другом и тогда! Тогда определись куда живешь, зачем и почему. Оно как? Бывает, что для всех ересь богомерзкая, а тебе вдруг раз! И заходит. Это – твое. Оно, как кёрлинг.

- Кёрлинг! – засмеялся Тимофей и тоже опрокинул рюмку. Теплый огонек разлился по груди. – Я тебе так скажу, Самвел. Сам я по происхождению уже из оттуда. Верю-не верю, дело десятое. Но я, как имея определенную принадлежность, я…

- «Я» да «я». Одно «я» на уме. Тогда, на лавочке тоже?..

- Стоп! – прервал Тимофей. – То, что было утром… - он паучьи перемешал пальцами воздух над головой. – Без «я», тут ясно. Другое. Доча моя растет. Познает мир, и она будет…ну выбирать, определяться. И тогда! Я тебе точно говорю. Все возможности, все теории, любые учения, религиозные, моральные, преступные… любые. Похабства любые, все субкультуры. Все ей будет дано, все предоставлено. Я обещал. Пусть будет хоть кем. Жива, здорова. Я обещал.

На какое-то время они замолчали. Облачные веды Свами Шири лежали у блюдца с кружками лимона на равном расстоянии от Тима и Самвела. По оконному стеклу текли ранние сумерки. Тимофей облизнул лимонный палец, дотянулся, щелкнул выключателем.

Самвел сбуровил лоб тугой гармошкой, задумчиво сказал:

- Возьмем, к примеру, предрожденных.

- Каких-каких?

- Не дожидался поезд на вокзале? Такие. Предрожденные души. Не родившиеся. Вооот… Они тоже познают мир. Но как? Словно смотрят в аквариум. И видят все. Всех обитателей и камушки. Водоросли, рыбки, - Самвел изобразил как он держит на коленях огромный аквариум и смотрит внутрь через стекло.

- Свами-гами –шири догадался?

- Потом рождается человек, - Самвел пропустил сарказм. – И тоже познает мир. Че ж делать? Надо. Но тоже пока снаружи. Вот так.

Самвел взял пустую бутылку из-под минералки и начал снимать ее на телефон с разных ракурсов.

- Познает, - крутит смартфоном вокруг полторашки. – Изучает. Тут изучает, там че-ни будь, - телефон кривой орбитой плавает у пластика. – Познает, познает, да и…

Внезапно Самвел ударил телефоном в бок бутылки. Смартфон оказался внутри. Упал на выпуклое дно.

«Пробка синяя на полторахе», - почему-то отметил Тимофей.

- И он уже не познает, не изучает. Он – внутри. Человек. В среде. Ребенком был снаружи, потом бац! И там. На проекте. А жизнь, обрати внимание, - Самвел потряс бутылку. – Ограничена. Кому-то даже тесная.

- Дай, - Тимофей забрал бутылку. – Такое, ага! Фокус. Ты здесь надрез незаметно сделал и трубку в него резко врюхал.

Самвел мягко улыбнулся.

- В том и фокус, что разрез. Детский сад, а не фокус. Но если вот так.

Самвел через разрез просунул пальцы внутрь бутылки, подцепил телефон, вытащил. Но так вытащил, что половина трубы осталась внутри, половина – снаружи.

- А если человек живет вот так. Частью в жизненной среде, но в то же время видит все со стороны. Одновременно во всех возрастах, в местах во многих. И человек одновременно, и предрожденный.

Тимофей пренебрежительно махнул рукой.

- И вся кришна-йога? Пффф… Ты передай своему гуру, что на тему эту хренова гора фантастики написана. Воннегут, который Курт… Еще там… многие. Фильмов полно. Шестое измерение и прочее фуфло.

Самвел пожал плечами.

- Так мы же говорим, не о том, что как есть, а чтоб пересмотреть унылые догматы.

- Хорошо! Предположим есть такие предрожденные. Что это меняет?

Самвел опять пожал плечами.

- Какая-то душа до рождения! – воскликнул Тимофей. – Свами-шири верят в предрожденных. - Тим постучал костяшкой пальца по красивому индусу на буклете.

- А они не верят, - развел руками Самвел. – То есть, я не знаю. Там, - он тоже постучал в лоб индуса. – О таком ни слова не говорится. Там наоборот! О космическом учение, о…

Тут пиликнул смартфон Самвела. Он открыл сообщение. Посмотрел. Читал с отпавшей тигриной челюстью. Гулко сглотнул.

- А бывают такие номера? Раз, три, восемь… сороказначные?

- Не знаю. Нет! Не бывает, - раздраженно сказал Тимофей. – Хакеры бывают. Один чувак с ножом фокусы показывает.

Тут еще сообщение Самвелу. Левая бровь шустрой гусеницей спряталась в светлых кудрях.

- Фокусы…- прошептал он.

- Разыгрываешь? – заподозрил Тимофей.

Третье сообщение Самвел зачитал вслух:

- «Папе напротив так и скажи». Многозначный номер, их не существует. А первое так: «Предрожденные меняют все. Картину мира. Не черный квадрат Казимира».

- Прикалываешься?

- И второе: «Подсуну раскраску под дверь. На странице с осликом».

Тимофей хмыкнул, взялся за бутылку, где оставалось восемь капель коньяка. Хотел было что-то сказать, но Самвел вдруг отвернулся. Тим поверх кудрявой головы тоже посмотрел. Дверь! Дверь в детскую шевельнулась. Чуть приоткрылась, и назад.

- Иттийован-на!!! – ругнулся Самвел.

Тимофей встал, подошел к детской. Из-под двери… в щели между полом и дверью… уголок журнала. Мятый уголок. Тим потянул. Потом открыл дверь – на полу сидела заспанная Лёка. Голенькая, взлохмаченная, со слюнкой у рта.

Дочку положил обратно в детскую кровать, вернулся на кухню.

- На! – шлепнул на стол перед Самвелом тонкую альбомную книжку-раскраску. – Фокус?! Гипноз?! Чего это?! И на странице с, млть, ишаком.

- С осликом Иа, - сказал Самвел. – И вот…

Он показал, и Тимофей увидел. Внизу страницы нарисован черный квадрат. Но не просто, а крест-накрест перечеркнутый красным фломастером.

- Как ты подстроил?! – Тимофей коснулся рукояти ножа. – Как?!

Самвел по-детски шмыгнул носом.

- Вот тебе и фокусы с бутылкой. Фокусы… тут акробатика. Трюк канатоходца.

Кошачий подбородок снова задрожал, как тогда, возле убитой собаки.

- Бесовщина ли? Вы кто такие?! – Самвел действительно выглядел, если не испуганным до крайности, то крайне пораженным.

Тимофей понял нелепость своих подозрений, упал на стул и из горлышка выхлебал остатки коньяка.

- Ты извини, - сказал он. – Дочь же. Как же?

Самвел в это время копался в смартфоне, поднял голову потом и сообщил. Уже понятное и очень-очень непонятное:

- Не существует такого номера. Как оно мне написало?

- «Оно»! – зло рявкнул Тимофей. – Она!

- Раскраску, говорит, сейчас под дверь.

- Может совпадение?

Самвел взглянул на Тима с жалостью, как на инвалида-шизофреника.

- Хорошо поговорили, - сказал Самвел. – Вся спина аж мокрая. Кошмарище! Надо валить отсюда по-пырому.

- А возможно такое, - предположил Тимофей. – Что черная собака. Прыг, и вызвала какие-то процессы во времени, в пространстве.

Самвел потряс смартфоном.

- Не так все просто, как черный квадрат! Сказано же! Предрожденные и вечные в картине мира. Какая, к чертовой матери, собака? При чем здесь собака? Мало в городе собак? Собака, блин!

- Ну… я как бы так…

- Если нет смерти до жизни, то че? То всё! Хе-хе… Хаххха!... Гхи-гхи-гхи!...А он мне про собаку, ха-ха. Раскраску лови, папаша, раз ты не веришь. Ха-ха-ха!

Самвел взял со стола брошюрку и стал методически рвать ее страницы. Мельчайшие обрывки бросал в тарелку с сыром. Тимофей, как завороженный, смотрел на ритуал. После книжки – буклет. Хщить, хщить, рвет, от индуса только голая нога и кусочек облака.

- Наша религия устарела, - приговаривал Самвел. – Наша вера умерла. Ее та самая, - подмигнул Тимофею. – Черная псина загрызла. А все не так, не так, не так. Есть зажигалка? Давай сожжем. Надо все это сжечь, чтоб следа не осталось… Не оставим следов на снегу, да? Вон оно че! Миллионы людей. Ом мане падме, ом мане падме,… а в натуре только хум! Мы теперь знаем, а остальным – хум! Хе-хе-хе.

Самвел уничтожил религиозные бумаги полностью.

- Будем с этим как-то жить, - объявил он. – Новой верой одаренные. Как-то жить. С новым знанием. Я пошел.

Он встал, отодвинув стол от себя с какой-то будто брезгливостью.

- Куда сейчас?

- В дурятник сдамся.

- Самвел, - попросил Тимофей. – Не надо никому об этом.

- Не надо! – яростно прошептал Самвел. – Хум! Никому! – он прижал палец к губам.

То ли пьяный был Самвел, то ли в трансе.

Тимофей одел гостя в свой любимый пуховик, бежевый, только с чуть порванным швом у кармана, он говорил Самвелу, как ему благодарен, как он храбро поступил, если нужна будет помощь, любая, всегда обращайся. А сообщения, квадрат, раскраска под дверью – ну было и было. Главное все живы, без травм и укусов. Возможно, завтра все объяснится! Ты заходи! При любой надобности – всегда. И просто так заходи. Мы гуляем знаешь где. Навещай. Лёке ты понравился. Вот пять тысяч… и не спорь! Затравились уже, пивком полирнешь. Вдруг похмелиться захочется, на! Держи. Кладу купюру во внутренний. Не забудь.

Тимофей сходил на кухню, вернувшись запихал самвеловский нож в надорванный карман пуховика.

- Ну, пока! – Тим протянул руку.

- Давай, - пожал ее Самвел. – Дочку береги. Она особенная.

- Нормально дойдешь? Может такси вызвать?

- Дойду. Подышу. Религия рухнула, надо подумать. Ну все, счастливо! – Самвел вышел на лестничную площадку, повернулся и добавил:

- Господь не мог построить такую развалюху. Наш дворец сложней, изысканней. Такие фокусы.

Тимофей потянул дверь на себя, но успел услышать:

- Я номер сохраню. Не знаю, где ты будешь в те года. Но когда введут сороказначные, звякну твоей Лёке. Посидим, повспоминаем…

***

Тим зашел в детскую. Дочка стояла у стены и возюкала фломастером по белым обоям. Мать заругает. Но это будет потом. Или – было. И где потом? Где ты, Лёка? Вижу сейчас тебя, как один зубчик у шестеренки. А остальное где? Ты – девушка, ты – женщина, старуха. И предрожденные душа, смотрящая на этот мир.

«Интерстайлер Криса Нолана, - подумал Тимофей. – Вот дерьмище!». И Эйнштейн всем язык показал – «ни хрена-то мы не знаем, господа».

Принялся медленно заправлять кроватку.

Лека смотрит на меня, подумал Тимофей, но видит так же старого меня, больного или мертвого. Одновременно во всех временах! Тогда все несчастья, все скорби уже сейчас? Росток чуть расправился, зазеленел, но чует уже топоры и пилу. Фантомные боли задолго до ампутации. Не-не-не! Стремно!

Ты, Самвел, не прав. Мы не одарены знанием. Мы одарены незнанием. Незнанием будущего. Абсолютно правильно это. Если б сбывались желания всех, молитвы бы исполнялись, хотелки все на свете – в обязательном порядке, то что? Полный кирдык. Зачем тогда жить? Все мысли, идеи, все обещания...

Тим сел на пол, взял Лёку за плечики, внимательно в глаза, сказал:

- Я не знаю, что это такое. И знать пока что не хочу. Главное. Я там с утра пообещал тебе свободу. Лишь бы, лишь бы, а потом – что хочешь. Ну не тебе пообещал, а… Так вот. Зарок отменяется. Фигушки.

- Фиуфки, - Лёка попыталась повторить сложенье пальцев.

- Никаких свобод, голимая пристойность, прилежное поведение. Если что – ремня по… опе. Вареники будешь? А? Варенички.

- Сетыле тутьки.

- Да хоть четырнадцать.

Нож, унесенный Самвелом, лежал на кухонном столе, но Тимофей не удивился – видимо, понадобится. С самого верха посудного шкафа Тим достал пачку, где зажигалка болталась меж трех сигарет разных марок. Взял блюдце с обрывками бумаги и вышел на балкон.

Мало кто в городе Чистое смотрит на звездное небо. Знают, что оно есть, есть оно где-то вверху, и не более. Звездное небо здесь глушится, как вражеский инфоканал. Не успеет Арктур подняться над краем, как только Сириус распустится лучами, пара мерцаний Альдебарана – все! Город включает тревогу – взмывает иллюминацию: уличные фонари, окна многоэтажек, автомобильные фары, сотни рекламных вывесок. Неба не разглядеть.

Ярок вечерний город. Только в одном месте, в узком переулке, сквозь просвет уснувшей стройки, Тимофей заметил вечернюю звезду, слабую и, кажется, не прочную. Под блеском звездочки в пухлой бежевой куртке шагал одинокий прохожий, развивая на ходу рыжевато-светлые кудри. А… на расстоянии за ним, настойчиво, но и не торопясь преследуя, трусила мягким ходом черная, как уголь, огромная безухая собака.