Осота

В воздухе мастерской висела древесная пыль. За окном сияло яркое полуденное солнце, подсвечивающее каждую пылинку. Пол был завален стружкой и мелкой щепой.
Плотник Борис с густой бородой строгал полено, искоса поглядывая на длинноволосую девушку, сидящую в нескольких метрах напротив. Та ловкими движениями шлифовала какую-то деревянную заготовку и не смотрела по сторонам.
— Что мастеришь, Сим? — спросил мужчина.
Девушка подняла глаза, вытерла рукавом хлопчатой рубахи пот со лба.
— Да так, штуку одну, сложно объяснить…
— Думаешь, что твой папа совсем дремучий? — Борис улыбнулся.
Девушка бросила сердитый взгляд на отца. Усы скрывали его улыбку. Морщинистое лицо с обветренной кожей всегда выглядело суровым, недовольным. Вот и сейчас ей показалось, что он подозрительно на неё смотрит.
— Нет, просто ты не поймёшь! Это не совсем для Ремесленного Угла.
— В смысле «не совсем»?
— То есть совсем!
— А зачем ты этим занимаешься тогда?
— Вот поэтому я тебе ничего и не хочу рассказывать.
Она вскочила со стула, обмотала свою «штуку» верёвкой, прижала к себе и собралась уйти.
— Серафима!..
Девушка бросила обжигающий взгляд на отца. Шальной огонёк блеснул в её глазах. Она сделала глубокий вдох, но так и не высказала то, что собиралась. Вместо этого недовольно рыкнула и ушла из мастерской.
Отец проводил дочь взглядом, покачал головой, а затем продолжил обтачивать деревянную болванку. Ему, конечно, не впервой приходилось сидеть в одиночестве в мастерской. Но всё же, последнее время, когда его единственная дочь всё чаще стала витать в своих мыслях, душу его стала наполнять тягучая тоска.
Может, она влюбилась? Куда ему, старому плотнику, разбираться в таких тонких материях… была бы её мама сейчас рядом, она бы точно разгадала этот секрет.

***

Через несколько часов Серафима шла по узкому проходу между высоченными бетонными стенами, закинув за спину полупустой холщовый мешок.
Высоко над головами стены сходились друг к другу балконами, карнизами, какими-то трубами по принципу, ведомому лишь одной Громаде. Лестничные пролёты, обвитые сочным плющом, вели в самые разные стороны: внутрь домов, к балконам, иногда ступеньки обрывались пропастью. Натянутые верёвки с бельём висели там же, норовя угодить каплями в прохожих.
Разнообразными наростами на стенах расположились небольшие балкончики, козырьки и навесы, слегка выступающие из стен. Серафиме показалось, что в прошлый раз стены выглядели более пустыми.
Внизу же по обе стороны прохода были самые разнообразные лавки с выставленными напоказ ящиками, прилавками. Или же, наоборот, скрытые за деревянными дверьми помещения с пёстрыми вывесками.
На главном рынке Громады можно было найти что угодно. Даже самые неожиданные вещи, казалось бы, никому никогда не нужные — ничейный скарб. Так называла его Серафима, когда отец привычно ворчал на очередную бесполезную, по его мнению, покупку. «Вот мамка бы тебе показала, как нужно деньги беречь!».
— Ой, Симка, привет, а ты не от папки случаем? — окрикнул её невысокий, но крепко сложенный мужчина с лысой головой и кустистой русой бородой.
Это был их с отцом сосед Демид — кузнец, который мог сковать из железа буквально что угодно.
— Дядь Дём, не, я по делам тут... — Серафима завела руку, сжимающую тканевый мешок, за спину, безуспешно пытаясь спрятать тот от внимательных глаз кузнеца. Шла она спиной вперёд, неловко улыбаясь.
— А чёй-то ты там несёшь такое? — Демид шутливо подмигнул девушке, отвернулся и продолжил стучать по заготовке на наковальне.
— Да так, ничего особенного...
— «Ничего особенного» в мешке прячут либо воришки, либо влюблённые, — хохотнул кузнец.
— Надеюсь, папа никому не расскажет, как я пересаливаю суп, — прикрыв ладонью рот, Серафима сделала вид, будто крикнула по секрету.
Демид улыбнулся, помотал головой и снова погрузился в своё дело. А девушка повернулась и двинулась дальше по Торговой Долине — так местные жители шутливо называли рынок, втиснутый между частей Громады.
Серафима прошла мимо лавки с мешками семян, подвязанными пучками ростков самых разных растений и ящиками овощей и фруктов с внешних ферм.
Следом расположился ухоженный лоток с развешанными лоскутами прекрасных разноцветных тканей. А напротив лотка — дверь с вывеской «Вирши и карты Громады». Серафима частенько захаживала туда.
По другую сторону в стене скрывался магазин украшений с прекрасными лиловыми самоцветами, которые прям-таки и просились в руки.
Каждый из продавцов крайне убедительно рассказывал, почему именно его товар так необходим юной девушке.
Вежливо улыбаясь и борясь с соблазном новых приобретений, Серафима добралась до заведения, входная дверь и витрина которого сверху украшались небольшим навесом фиолетового цвета. Надпись над навесом гласила: «Осота».
Внутри помещение оказалось уютной таверной. Длинная стойка с сидящими на высоких стульях людьми по одну сторону, деревянные столики с узорчатыми скатертями — по другую. За столиками людей было немного. Но Серафима сразу заметила, где её ждут.
— Присаживайся, вот твоя жжёнка, — плотная женщина пригласила Серафиму к себе за стол и подвинула ей деревянную чашку с густым сероватым напитком, от которого поднимался пар. Густые волосы женщины были подвязаны лентой, а поверх бледно-синего платья звенели не менее десятка самых разнообразных бус и ожерелий.
— Спасибо, тёть Паш, но я не пью это, не принято у нас...
— Ой, много чего не принято, — подвинула чашку ещё ближе к присевшей за стол девушке. — Хотя бы попробовать стоит, не зря ведь порóха росла.
У женщины тоже была такая же кружка с тем же напитком. Она шумно сделала небольшой глоток и с наслаждением выдохнула. Серафима даже бросила взгляд вокруг, но никто не обратил внимание на этот звук. Девушка подняла горячую чашку двумя руками и вдохнула пары. Непонятный, но приятный запах чего-то сладкого, будто выпечка. Очень странный, но манящий аромат. Она сделала маленький глоток.
Горячая жидкость обожгла рот и оставила сладковатое терпкое послевкусие.
— Очень... Интересно, — Сима поставила чашку обратно на стол.
— Прасковья, вам что-то принести покушать? — выглянув из-за стойки, их окликнул бледный мужчина с большими синяками под глазами.
— Нет, мы пока жжёнки попьём на голодную. Спасибо, Стасик! — тетя Паша одарила мужчину улыбкой и повернулась обратно. — Как твои успехи-то, Сим? Что отец?
— Ну-у-у, он ещё не знает...
— Ох ты божечки, чего ж ты тянешь? — хлопнула в ладоши и резко выдохнула Прасковья. — Чем больше тянешь — тем тяжелее удар для него будет.
— Я расскажу. Просто не могу подобрать момент... — Серафима развязала вещмешок и показала содержимое женщине.
Её лицо потеряло добродушную улыбку и стало удивлённым. Она резким движением схватила за мешок, закрывая его.
— Девочка моя, никому не показывай это, — почти шёпотом сказала Прасковья. — Ты ведь никому еще не показывала это?
— Ну-у-у...
— Сима! — интонация стала вопросительно-осуждающей.
— Я их использовала на ужине, папе очень понравилось. Хотела рассказать, но так и не...
— Слушай, лучше спрячь это. Давай позже встретимся в твоём тайном месте, там наедине расскажу тебе, что ты смогла сотворить.
— Тёть Паш, это что-то страшное?
— Страшно будет, если Верхушка узнает. Нельзя в твоем возрасте млеко употреблять! А без него такое не вырастить, уж я-то знаю, — прошептала Прасковья последние слова про важнейшую жидкость во всей Громаде.
— Я не...
— Потом, девочка моя, позже.
Прасковья допила жжёнку одним большим глотком, поморщилась. Встала из-за стола, поцеловала Серафиму в лоб, положила несколько монет на стойку, кивнув Стасу за стойкой, и вышла из таверны.
Юная девушка теперь сидела в одиночестве. В её голове крутились неприятные мысли, что она, возможно, перешла какие-то границы в своём стремлении найти своё призвание. Но в то же время, а не в этом ли смысл жизни?
Серафима прижала мешок к груди и уставилась на чашку. Вроде и не очень вкусный напиток, но хотелось глотнуть его снова. А затем снова. Так девушка и допила чашку до дна.

***

Для Серафимы кухня была своей личной мастерской, в которой она творила кулинарные шедевры. Мама научила её многим секретам, благодаря которым отец зажмуривался от удовольствия.
Ловко орудуя ножом и ложкой, она перемещалась по кухне между столами, выписывая сложные фигуры. Со стороны это выглядело суетой, но на самом деле девушка делала всё по рецепту, который интуитивно видоизменяла в процессе.
На разделочной доске уже лежали несколько бледно-жёлтых плодов, размером с кулак. Серафима осторожно разрезала один из них пополам. Под тонкой кожицей скрывалась золотистая мякоть с едва заметными лиловыми прожилками.
Девушка нарезала их маленькими кубиками и отправила на раскалённую сковороду. Масло негромко зашипело. По кухне поплыл сладковатый аромат, напоминающий свежую выпечку, наполненную печёными яблоками.
Следом в сковороду отправились мелко нарезанные коренья, различные овощи, горсть сушёных трав и щепотка соли. Серафима быстро перемешала всё деревянной ложкой и попробовала соус кончиком пальца.
Чего-то не хватало.
Девушка нахмурилась, оглядела стол и тут же поняла чего. Из небольшой глиняной баночки она добавила несколько капель густого янтарного сиропа. Мамин секретный ингредиент, доставшийся по наследству дочери.
Пока основное блюдо томилось на медленном огне, девушка раскатала несколько тонких лепёшек из мякши, плоды которой служили основой лучшей сдобы по мнению жителей Громады. Ловкими движениями она перекинула лепёшки на горячий камень печи и принялась ждать, уперев руки в бока.
Первая лепёшка вздулась золотистым пузырём и опала. Девушка повторила так со следующей, потом ещё с одной.
Серафима довольно улыбнулась. Каждая получалась идеальной формы.
— Вот теперь готово.
Серафима была так погружена в действо, что даже не заметила, как в дверном проёме появился Борис. Ласковый взгляд отца пробежался по всему кухонному хаосу, устроенному дочерью.
— Ой, пап, — слегка подпрыгнула от неожиданности девушка. — Вообще-то нельзя нарушать таинство готовки, — она подняла палец вверх, акцентируя внимание.
— Это ж кто такие правила ввёл? Что-то новенькое с Красного Люка спустили? — хмыкнул отец. По движению усов Серафима заметила скользнувшую по его лицу улыбку.
— Да от них дождёшься...
Руководство Громады обитало в секции, которая была отгорожена массивной железной дверью, выкрашенной в бледно-красный цвет. «Руководство». Наверное, для них это слишком громкое слово. Ведь состояло оно всего из одного человека, впрочем, могущественного и вездесущего. Шептались, что Многоликая Галина являлась мозгом Громады.
— Ну, не будем поминать их, а то напросимся на гостей нежданных, — Борис почесал свою бороду. — Мне кажется они всех слышат...
— Пап, иди за стол, иначе не получишь! — приказала дочка. — Уже почти готово.
— Если это такая же вкуснотища, как вчера, то рисковать не буду, побежал за стол, — и скрылся в соседней комнате.
Серафима на скорую руку разложила всё это по тонким глиняным тарелкам, которые она сама слепила в детстве, когда обучалась лепке в другом конце Ремесленного Угла.
Уже через несколько минут пара тарелок с золотистыми лепёшками из мякши и прекрасным овощным рагу с красивыми лиловыми вкраплениями, и безумно манящим ароматом стояли на столе. Маленькая семья приступила к приёму пищи.
— Как же вкусно у тебя выходит! Честно говоря, даже мамка твоя так не умела...
— Спасибо, но это она меня всему научила, я только чуть своего добавляю, — на щеках Серафимы мелькнул румянец.
— Не знаю, что ты добавляешь, но не переставай, — хохотнул отец. — Не поделишься со стариком тайной? — подставил ладошку ко рту, будто шепчет.
Серафима замялась и опустила глаза в тарелку, стала вилкой ковырять еду. Сейчас был самый подходящий момент признаться во всём отцу. «Чем дольше тянешь — тем хуже будет». Слова Прасковьи крутились в голове, но никак не могли подтолкнуть девушку к откровению.
— Мне кажется, если я расскажу, то ты разлюбишь это блюдо.
— Ого! — брови отца удивлённо изогнулись. — Это что ж за ингредиент такой страшный?
— Я сама его вырастила...
— Не понял, — мужчина локтями оперся о стол. — Вырастила в смысле... Прям вырастила?
— Да, из семян. Не сразу получилось, но потом...
— Сима, ты же знаешь, что у нас в Ремесленном Углу нельзя ничего выращивать!
— А я не здесь, — Серафима подняла взгляд на отца. — Я нашла место, где это никому не мешает и научилась.
— Но ты ведь моё подмастерье. Я думал ты продолжишь наше дело, брось это, пускай зелёные выращивают, это их...
— Но мне это нравится! Мне не нравятся эти дурацкие деревяшки! — отец снова увидел, как в глазах дочери забегали те же таинственные искорки.
— Ты же всегда любила со мной мастерить.
— Я любила тебя! И поэтому хотела тебя радовать. А ты... Вот и ешь сам! — она бросила вилку в тарелку, встала из-за стола и стремительно двинулась прочь.
— Сима, стой, куда ты пошла? — Борис неловко вскочил, чуть не опрокинув стол. Задребезжали тарелки, вилка упала на пол.
Он вышел следом за Серафимой и увидел, как её силуэт удалялся по коридору. Побежал за ней.
На углу его чуть с ног не сбил крепкий мужчина.
— Осторожней! — Демид сменил недовольную гримасу на улыбку, узнав соседа. — О, здорова, Борис! А я только с утра на рынке Симу за тебя спрашивал...
— Ты её там видел? Что она там делала?
— Какие-то амурные дела, или мутные, — Демид почесал бороду. — С мешком каким-то гуляла там, но не призналась, что в нём.
Борис посмотрел поверх Демида, который был на голову ниже, и увидел, что дочери уже не видать.
— Я тороплюсь, побежал.
— Погоди, — Демид схватил Бориса крепкой ладонью за плечо. Но тот был тоже не из слабаков и с лёгкостью сбросил препятствия. И побежал вперёд, не оборачиваясь.
— Потом поговорим! — крикнул он и услышал только невнятный бубнёж Демида за спиной.
Добежав до угла, отец осмотрелся. В одну сторону коридор переходил в открытую галерею, где были разбросаны различные инструменты, строительные материалы, но ни единой души. В другую сторону каменная лестница вела на этаж выше. Борис побежал вверх по лестнице, переступая через одну ступень.
Этажом выше была точно такая же галерея, уходящая в две стороны, и узкий проход прямо, словно переулок между домов, которые не успели срастись ещё.
Позади послышался глухой хруст, будто какой-то исполин решил размять суставы. Борис обернулся и увидел, что лестница, по которой он поднялся, распрямилась и стала мостом, ведущим на балкон. И там, за углом он заметил силуэт дочери.
Метнулся по новообразованному мосту, стараясь не смотреть вниз. А там была пропасть в десятки метров и этажей, связанных между собой такими же мостками, лестницами и ступенями. Где-то были натянуты верёвки с бельём, тросы для быстрого спуска. Голова шла кругом от высоты.
На очередном углу Борис стал снова шарить глазами вокруг, высматривая свою дочь. Людей практически не было и это упрощало его задачу. Однако уже начинало темнеть, а в потёмках ему не найти Серафиму в этих лабиринтах Громады ни в жизнь.
Преследование дочери напоминало Борису погоню за своим хвостом. Каждый раз, приближаясь к цели, отец натыкался на внезапно сместившуюся лестницу или переулок, который порос колючими лианами, хотя Серафима каким-то образом прошла через него считанными мгновениями ранее.
Отец начинал уже выбиваться из сил, тяжело дышал и сбавил скорость. Он потерял дочь из виду и смирился с тем, что тайна дочери останется нераскрытой. Но тут Громада решила помочь старику.
На глаза Борису попалась надпись на стене «Осторожно. Лаванда» и что-то в его сердце ёкнуло. Он пошёл в направлении, о котором предостерегала надпись.
Достаточно скоро стены, лестницы и перила становились покрыты мягкими наростами лилового цвета, словно фиолетовый мох. В воздухе была едва заметная пыль, которая не беспокоилась ни единым сквозняком — даже ветер не спешил заходить в заброшенную после большого Приступа секцию Громады.
Голова стала слегка кружиться, и Борис прикрыл нос согнутой рукой. Древесная пыль, пропитавшая рубаху, защекотала нос, но привела мысли в порядок. Он шёл дальше по галерее, стараясь не наступать на лавандовые наросты.
Но в конце галереи его ждал тупик. В бетоне стены пульсировала лиловая жила, будто кровеносный сосуд, перегоняющий пурпурную кровь внутри стен.
Хотя это был не глухой тупик. В нижней части стены, словно за шторой из лаванды, виднелся проход. Борис встал на четвереньки, и зажмурившись проник в этот проём. Когда темнота сменилась светом, а грозди лаванды перестали лупить по лицу, он открыл глаза.
И потерял дар речи.
Так и стоя на четвереньках, не в состоянии пошевелиться, пораженный увиденным, Борис смотрел на открывающийся вид.
Он ожидал увидеть заброшенную тёмную секцию, увитую гигантскими гроздьями лавандовых наростов, разрушенные стены, мосты, мусор.
Но ничего подобного не заметил. Даже наоборот. Здесь было очень светло, бетонные стены практически полностью скрывались за густой зеленью.
Секция являла собой глухую треугольную площадь — видимо, открытые галереи срослись в единую плиту. Множество переходных мостов на десяток этажей вверх исчерчивали голубое полотно неба. И, что больше всего впечатлило Бориса, вместо любого следа последствий Лавандового Приступа каждый клочок поверхностей покрывался самыми разнообразными растениями. Вьющиеся зелёные лианы, пушистый изумрудный мох, листья любых форм и размеров. На площадке все растения росли, словно клумбами неправильной формы. Глаза разбегались.
Посреди всего этого великолепия порхала Серафима. От клумбы к клумбе, взмахивая руками и что-то говоря. Казалось, будто она делится новостями с каждым кустом и цветочком.
Отец поднялся на ноги, подошёл к краю площадки, на которую он выполз. Однако не было видно, как дочь умудрилась спуститься туда, нигде не было ни лестниц, ни ступеней, а прыгать явно чересчур высоко. Борис подошел к краю ограды. Там, где её не было — лестница должна была начинаться здесь. Однако она отвернулась, будто нарочно. И вела сейчас в глухую стену.
Однако и до появления отца, Серафима не долго оставалась наедине. Непонятно откуда появившись, дородная женщина в выцветшем синем платье с множеством бус на шее уверенным шагом двигалась к молодой девушке. Серафима не видела её, но, по всей видимости, услышала и поздоровалась первой.
Борису приходилось сильно вытягивать шею, перегибаясь через ограду, чтобы расслышать их разговор.
Но, к сожалению, разобрать удавалось лишь отдельные обрывки фраз, из которых только стало ясно, что Серафима хорошо знакома с этой женщиной. А сама женщина — явно из старожилов Зелёного Двора. Борис чувствовал, что ему нужно как можно скорее спуститься!
Поглядев на лестницу и на расстояние до неё, мужчина понял, что даже в свои годы он способен допрыгнуть до неё.
Взяв небольшой разбег, он оттолкнулся от края и прыгнул. Лестница оказалась скользкой из-за мягкого мха, и Борис чуть было не свалился с неё в обратную сторону. Повезло, он рухнул на колени, но устоял. Но лестница не доходила вниз до площади, а обрывалась на полпути, будто и не собиралась выполнять свою роль.
Благо, что отсюда уже можно было расслышать разговор Серафимы с женщиной.

— Тёть Паш, да что не так с этими плодами? Они такие вкусные, я даже название им придумала...
— У них уже есть название, — серьёзное лицо Прасковьи говорило Серафиме о том, что это явно непростые плоды. — Помнишь название моей таверны?
— Конечно, «Осота».
— Так вот это не просто какое-то слово. Мой прадед тоже был из Зелёного Двора. Он очень увлекался изучением виршей и постоянно пропадал на верхних уровнях, пытаясь найти в архивах вирши древних, которые из-за своей силы запретили, спрятали, а потом и вовсе утратили.
— Тот вирш, которому ты меня научила, из таких? — в глазах Серафимы мелькнули искорки.
— Вероятно. Я его от матери узнала, — Прасковья обхватила девушку за плечи и посмотрела в глаза. — Скажи честно, ты же пила млеко? Я вижу по твоим глазам, не понаслышке знаю про этот блеск в глазах.
— Нет, конечно... Ну разве что лишь попробовала, — Серафима отвела взгляд на соседнюю клумбу и осторожно выбралась из ладоней женщины.
— Сим, это не шутки, энергия млека слишком сильна для неподготовленных... — Прасковья взяла какой-то медный жетон, висящий на одном из своих многочисленных ожерелий. — Вот этот амулет вручил мне наставник, когда я освоила свой первый вирш из древних. Но я годами тренировалась...
— Но ведь у меня вышло! — Серафима не удержалась, обвела руками вокруг. — Это всё благодаря твоему виршу, значит я освоила.
— Сим, сколько ты выпила?
— Несколько раз... — в глазах Серафимы плавали янтарные блики.
Внезапно где-то в стороне послышался каменный треск движения лестниц, сопровождаемый выкриком. Повернувшись, обе собеседницы увидели, как гигантский куст с широкими, упругими листьями трясётся после падения чего-то крупного. Они обе сразу же пошли к месту падения.
Первой из листвы куста появилась бородатая голова. В шевелюре торчали кусочки травы, колючки, а на бороде зацепился один из листочков.
— Папа? — первой воскликнула Серафима. — Ты как здесь оказался?
Борис полностью вылез из куста. Обернулся на злополучную лестницу, так не вовремя пришедшую в движение. Повернулся обратно и посмотрел на дочь. Его вид напоминал ребёнка, пойманного на шалости.
— Я твой отец и переживаю за тебя.
— Ты следил за мной?! — взбесилась Серафима.
Прасковья молча стояла чуть в сторонке и увидела, как бегают те самые огоньки в глазах девушки.
— Нет… — отец потупил взгляд, — я хотел просто знать, что с тобой. Ведь ты упёртая, вся в мать. Если у тебя и есть проблемы — ты никогда сама не скажешь.
— Я хотела тебе рассказать. Но ты своими наставлениями о важности ремесла никогда не давал мне сказать, что важно для меня!
— Сима, ты всегда…
— Подожди, папаша, дай ей сказать, — Прасковья встряла в разговор, жестом указав отцу помолчать.
Девушка благодарно посмотрела на тетю Пашу, и та отметила, что пламя в глазах стало чуточку тише. Прасковья моргнула и кивком намекнула Серафиме, мол, продолжай.
— Я всегда тянулась к чему-то новому. Мне никогда не нравилось заниматься обработкой дерева, всегда хотелось уйти из Ремесленного Угла и увидеть всю Громаду! Может даже выйти дальше и обойти всю Слободу! — девушка очень активно жестикулировала, и говорила с надрывом в голосе.
Глаза отца округлились, ему не верилось, что она не счастлива в их доме. Он застыл на месте, так и оставшись стоять на клумбе.
— Мне тесно в рамках. Всегда было тесно, но я старалась быть хорошей дочерью, потому что люблю тебя со всей твоей простотой и прямотой, пап, — Серафимин голос сорвался, и она попыталась сглотнуть ком в горле. По щекам покатились первые слезинки. — Но ремесло — это твой дом. А я знала, что рождена для другого. И тетя Паша помогла мне открыть глаза на то, к чему у меня лежит душа.
Прасковья не ожидала, что её сейчас упомянут. Потому даже растерялась и стала переводить взгляд с девушки на отца и обратно. Пока Борис не посмотрел на женщину со звенящими ожерельями. Под его хмурым взглядом Прасковья не смогла стоять молча.
— У вашей дочери талант к ведению сада. Посмотрите вокруг — это она сотворила в одиночку, — прижав руки к груди воскликнула Прасковья.
Отец обвёл взглядом все эти висячие сады и брови его изогнулись в полнейшем удивлении.
— В смысле вырастила?! Это ведь заброшенный корпус! Тут был Приступ, — мужчина вылез из куста и пошёл к дочке. Он обхватил её руками за плечи. — Сима, ты же могла так и уснуть в этом лавандовом аду. Не просто так сюда запрещено...
— Вот, пап!! Опять!
Серафима вырвалась из отцовской хватки и отбежала чуть назад, залезла на бортик одной из клумб с деревом чуть выше её роста, на котором висели небольшие плоды бледно-желтого цвета с едва заметными лиловыми жилками, пульсирующими под кожицей. Серафима осторожно двумя руками сорвала один из них, выкрутив его с ветки.
— Тёть Паш, как ты, говоришь, называются эти плоды?
— Осотовые, — тихо произнесла Прасковья.
— Так вот откуда название таверны... В общем, я смогла вырастить эти осотовые плоды, благодаря виршам и млеку. И все эти сады я смогла вырастить самостоятельно, потому что сама Громада помогала мне с этим.
— Ты что, употребляла млеко? — отец едва произнёс эти слова, он находился в глубоком шоке. — Это ведь строго по нормам... Я хотел тебе на день рождения принести.
— Я нашла, где взять. Только так я смогла понять, в чём именно моё призвание. Разве оно того не стоило? — Серафима спрыгнула с клумбы и развела руки в сторону. За её спиной были великолепные висячие сады, которые она сотворила из заброшенного отсека Громады.
— Но как же дом, Сим? Как же я?
Девушка подбежала к отцу и вложила в его ладонь желтоватый плод. Теперь уже она взяла его за плечи, поцеловала в щёку и посмотрела прямо в глаза, поднеся свое лицо так, что чуть ли не касалась отцовского носа.
— Пап, я не предаю тебя. Я просто не могу предать себя! Это не значит, что я забуду тебя, если буду заниматься тем, что люблю, — голос девушки срывался, хоть она говорила и негромко. По щекам текли солёные слёзы.
— Ей даже не обязательно съезжать, — вставила свою реплику Прасковья.
— Сим, ты ведь единственное, что у меня осталось...
— Ты ведь хочешь, чтобы твоя единственная дочь была счастлива? — Серафима сжала своего отца в крепких объятиях.
Отец положил осотовый плод себе в карман и в ответ обнял дочь. Он не мог выговорить ни слова. Даже подобрать их не мог. За последние минуты на него вылилось такое количество информации, что впору было напиться лавандовой настойки с Демидом и просто раствориться в забытье.

***

Прошёл месяц.

Борис сидел на прежнем месте в своей мастерской. В воздухе висела всё та же древесная пыль, всюду были разбросаны поленья, заготовки. Лишь инструмент висел на своих местах.
На соседнем кресле, там, где прежде сидела Серафима, сидел мальчик, которого родители отдали в подмастерья на освободившееся место. Он пытался вырезать из дерева фигурку странной птицы. Прямые длинные крылья, расстроенный хвост и какие-то странные наросты на каждом крыле.
— Слушай, а что ты за птицу такую делаешь? Сам придумал? — с улыбкой, спрятанной за бородой, спросил мальчика Борис.
— Не придумал, дядь, я видал её, когда на ферму к бабуле ходил. Она там далеко в небе летела, пока за облака не спряталась. Она крыльями не махала даже!
— Да что ты! — нарочито очень ярко удивился Борис. — Ну тогда давай, дерзай, из тебя талантливый плотник выйдет.
Закончив с трудом целого месяца, Борис собрал все детали в большой мешок и пошёл в заброшенный отсек Громады — в висячие сады Серафимы. Хоть дочка и осталась жить с ним, но пропадала она там целыми сутками. Иногда по несколько дней не возвращалась домой, полностью увлечённая своим детищем.
Едва завидев отца, Серафима произнесла слова вирша, которые Борису так и не удавалось никак расслышать. И в следующий же миг толстая лиана изогнулась и спиралью протянулась от площади к балкону, на котором был мужчина. Каждый раз его это пугало, но, не желая обидеть дочь, он спускался вниз по этой растительной лестнице. Мешок мешался и бил его по спине, но приходилось терпеть.
— Надо бы вырастить постоянную лестницу тебе сюда, — хмыкнул Борис, подходя к дочке.
— Это часть защиты садов, пап. Без лестниц мало кто быстро спустится сюда, — Серафима посмотрела на мешок. — Чего так много там?
И отец начал доставать из мешка одну за другой деревянные детали разных форм, с идеально отшлифованными поверхностями. Он доставал детали до тех пор, пока полностью не опустошил мешок.
Серафима с интересом наблюдала за движениями отца, который собирал что-то, будто деревянный загадочный пазл.
— Что ты собираешь? — интерес девушки был неподдельным.
Отец глянул на неё снизу вверх, и дочка увидела в его глазах пробежавшие искорки цвета топлёного молока. Он произнёс одними губами какие-то слова. Конечно, различить их не вышло, но стало ясно, что отец тоже произнёс вирш.
После этих слов деревянный пазл, будто самостоятельно завершил сборку и даже как-то увеличился в размерах. Теперь Серафима могла приблизительно понять назначение.
— Это клумба с хитрыми подвижными распорками, — объяснил Борис. — Осотовое дерево будет расти — и его опора следом тоже, — растолковал плотник, и тогда Серафима поняла.
Девушка открыла рот от изумления. Всё удивляло её: отец принял её выбор, сам употребил млеко и выучил уникальный вирш, а теперь ещё настолько особый и важный подарок.
— Пап, я даже не знаю, что сказать.
— Ничего и не говори, — отец улыбнулся, — просто почаще радуй нас такими же блюдами, как ты умеешь.
— Конечно, и я точно придумаю что-то ещё! Спасибо тебе за то, что не злишься, что я ушла из Ремесленного...
— Ремесленный Угол всегда будет тебе рад. Я понял, что твоё ремесло — это сад. Какой был бы я отец, если бы глупыми традициями закопал талант своей любимой дочери?
— А как там новое подмастерье? — после небольшой паузы спросила Серафима и вытерла пальцами уголки глаз, из которых проступили слёзы умиления.
— Ой, растёт буквально по часам, фантазии хватит на пол-Громады, — задорно хохотнул Борис. — Его родители будут гордиться им не меньше, чем я тобой.
Губы Серафимы дёрнулись, она хотела произнести что-то, но подлая мысль так и ускользала с языка, не удавалось ухватить за хвост. И в итоге девушка просто подошла к отцу и заключила того в крепкие объятия. И это значило больше десятков слов.