Черный Ангел

I

Туман сгущается в округе,

Мелькают тени в тишине.

Создания тьмы, скажите мне,

Чьи вы посланники иль слуги?

Тяжелый сумрачный туман лег на оставленный временем и жизнью покинутый сквер. Мертвые, в диких конвульсиях дребезжащие тени повыползали из древней засушливой чащи и вступили в ночной дозор. Стеклянные фонари на протяжных столбах более не освещали крошащиеся каменистые тропы: наклонившиеся и потрескавшиеся, они, точно острые смертоносные копья, одиноко стояли, и каждый из них напоминал бездвижный зловещий силуэт.

Никто из жителей запустелого города Блэкстоуна не мог вспомнить, чтобы деревья здесь хоть когда-то обретали здоровый зеленый цвет. Не было еще человека, который, побывав в этом богом забытом сквере, не говорил о тяжелой, давящей атмосфере пугающего места. Здесь холод пронизывал до костей. Серый туман, леденящий душу, заставлял все внутренности конвульсивно трепетать. И нельзя было от того холода спастись ни горячим чаем, ни еще одним слоем одежды. Ведь было в нем что-то страшное: эфемерное и неосязаемое оно влияло на нас без возможности быть распознанным и определенным.

Однако, несмотря на все вещи, от которых у большинства губы смыкались в пугающем онемении и ноги неизбежно подкашивались, заброшенный городской парк «Агони» не был так уж и одинок. Призрак – так называли ее горожане и боязливо косились, когда вынужденно шли через сквер, чтобы сократить путь домой. Она, вечно укутанная в смольный неряшливый платок, слонялась по замысловатым тропам «Агони» и беспрестанно твердила себе что-то под нос. Никто не знал, что именно, так как никого еще она не подпускала к себе. А если те отважные и любопытные становились настойчивее, то что-то страшное и необычайно далекое от нашего представления и понимания – оттого и страшащее – отображалось на ее сером изможденном лице и гнало прочь каждого, кто осмелился посмотреть ей в глаза.

Уинден Аннингем, пресловутый редактор и корреспондент из городского журнала «Мистика» – в общем-то, человек далеко не посредственный – прозванный горожанами за свои уникальные методы «черным журналюгой», брался за любую работу, пока она не касалась заброшенного парка. Ведь было в том месте что-то темное, что-то призрачно нереальное, отвадившее от журналистского расследования самого Уиндена Аннигема! Человека, что был тверд и уверен как кремень и, так же как серый кусок потускневшего камня, холоден и равнодушен ко всем окружающим мнениям, кроме одного.

- Канун всех святых, Уинден! Знаешь, продажи просто взлетят!

Коротко-стриженный мужчина с горящими энтузиазмом глазами упорно стоял на своем. То ли вправду скучающий, то ли играющий в безучастность, светлолицый брюнет в темно-сером костюме и заострённых ботинках даже и не подумал оторваться от своего ноутбука.

- А мне что?

- Неужели тебе не интересно? Наш человек пропал в «Агони», и ты… Ты, что из-за малейшей пылинки или клочка подозрительного цвета – о, темной бирюзы! – без всякой договоренности и разрешения полез в катакомбы закрытого музея!... Ты! Не могу поверить, что это ты, Уинден Аннингем, отказываешься исследовать подобное происшествие!

Мужчина вздохнул, тем самым показательно и красноречиво проявив свою незаинтересованность.

- Мне важно только вознаграждение, Гарри, - сказал он.

- Но ведь за прошлую работу тебе заплатили столько же! К тому же, речь идет о Мартине!

- За эту работу положено больше.

- Но ведь всегда…

- Гарри! Мне нужно закончить статью, которая, как ты сам говорил, должна выйти в следующий понедельник.

Аннингем на мгновение отвлекся. Взгляд его нашел тень, которую, по всей видимости, не должен был отбрасывать руководитель журнала. По крайней мере, не с западной стороны.

– И больше не проси меня взяться за это… исследование.

Проморгавшись, журналист удивленно отметил, что тень его собеседника переместилась на свое законное место. Тут же забыв об этом, с презренной обязанностью подчиненного он выдержал паузу и договорил:

– Пожалуйста.

Когда угрюмый и безынтересный рабочий день закончился, уставший и не менее угрюмый Уинден Аннингем наконец-то захлопнул крышку своего ноутбука и убрал его в сумку. Воспоминание о неправильной тени заменилось недельной отчетностью, так что с мыслью только о вкусном ужине и документальном фильме о нуарной Америке журналист принялся наводить порядок у себя кабинете. Мартин Риверс, поздний студент, еще с сентября проходивший практику в «Мистике», был тем самым, кого в последний раз видели в городском парке. Утром двадцать третьего октября Уинден, несомненно, был рад, что не пришлось снова делить родной, когда-то лишь ему принадлежащий кабинет с очередным бесталанным новичком. Однако когда в следующие два дня Мартин не вышел на связь, темные тени посетили кабинет Уиндена Аннингема.

Усталым взглядом одинаковым изо дня в день мужчина смирил серую комнатушку. Прежде чем надеть длинное, цвета черного кофе пальто, он вспомнил слова Гарри Милтона, сказанные им пару часов назад в этой же самой комнате:

«Неужели тебе не интересно?.. не могу поверить, что это ты, Уинден Аннингем, отказываешься…»

Но прав ли был Гарри в своих сомнениях? В конце концов, имел ли он повод для удивления? О, да, ведь человек, хотя бы раз деливший ужин или обед со всемогущим в искусстве слова мистером Аннингемом, не мог обойтись без осознания всей его увлеченности и посвященности своему делу. И хоть цифры на банковском счету журналиста то и дело подчинялись эффекту Шредингерова кота, Уинден любил свою работу почти больше всего на свете.

Сам он неоднократно себе признавался, что, в отличие от всевозможных забытых углов и убежищ Мэдисонского округа, тот самый парк – еще с самых далеких начал произраставший внутри Блэкстоуна – внушал ему стойкое недоверие. И каждый раз, когда проходил он мимо призрачного «Агони» в своем единственном, неповторимом и повсеместно узнаваемом пальто «черного журналюги», какие-то странные и ранее незнакомые чувства отзывались в его подсознании. Бывало, конечно, Уинден что-то улавливал, но в большинстве своем эти сигналы определялись им как простое и все же необъяснимое отвращение к «Парку святого Азраила» (так он назывался в 1451 году, но никому из жителей Блэкстоуна не было известно о его подлинном имени).

Морозный осенний вечер привел с собой темноту и сильный свистящий ветер. Уинден спрятал свой четко-очерченный подбородок в шарф из огненно-красной нити, а бледные окоченевшие руки запустил в карманы. Центральный район города, окруженного лесом, был сплошь и рядом засеян длинными белоствольными соснами. Сменившие рыжеватую шубку на жемчужно-белую, проворные белки без всякого беспокойства перебегали опасные дороги и терялись внутри городской толпы. Уинден Аннингем любил наблюдать за ними, но маленькие зверьки, ко всем ласковые и приветливые, не разделяли его симпатии и держались подальше от человека в темном пальто. Вот и сейчас, когда мужчина вновь захотел приблизиться к одному бельчонку, крытому снежной белизной, казалось, только при первой мысли о том Уиндена Аннингема маленький зверек встрепенулся и устремился прочь.

- Я еще спрашиваю себя, почему мой кот меня ненавидит! – с нервной усмешкой произнес мужчина.

Вокруг людей не было. Хотя, впрочем, он никогда мыслей своих не стеснялся и многое привык проговаривать вслух.

– Что ли не купить ему корма сегодня?

Но корм он купил. Более того, заглянул в милую кофейню «У Крэнсберри», где взял целый набор воздушных манговых эклеров, чтобы порадовать свою девушку. И хоть и читались в Уиндене нотки меланхолии после рабочего дня, сегодня по обыкновению рутинного, он не хотел ей поддаться и задеть тем свою любимую, прекрасную и непревзойденною Елену Вэйн.

Жили они совсем на окраине, в доме брата Елены, который уже вот как два года уехал в отпуск и не стремился пока возвращаться в серый и пасмурный Блэкстоун. В солнечной Праге ему, судя по всему, жилось и дышалось лучше.

Елене Вэйн было двадцать три года, когда Уиндену почти двадцать семь. Она жила в Блэкстоуне с детства. Он же приехал сюда только в прошлом году и уже успел насытиться офисной рутиной. Бывало, Уинден задавался вопросом, для чего он оставил Мэдисон – город, в котором всегда была для него работа – но тут же вспоминал, что, только приехав в Блэкстоун, мог встретиться со своей любовью из социальной сети.

Так, Уинден до последнего убеждал себя в том, что счастлив в Блэкстоуне, но на самом деле страдал от неимоверной скуки: с каждым туманным днем – а туман в Блэкстоуне был довольно частым явлением – тугое свинцовое кольцо ежедневной рутины сжималась вокруг него, вынуждая как можно скорее принять решение.

- Уинден, как прошел твой день? – Елена мило – хотя, по-другому у нее просто не получалось – улыбнулась и как бы невзначай уронила фразу, расставляя приборы на сосновом столе.

- Ничего нового, - вздохнул было мужчина, но тут же спохватился, завидев, как тень ежедневной грусти коснулась гладкого, бледного лица синеглазой Елены. – Разве что…

Как малый впечатлительный ребенок она на него посмотрела, и Уинден, только еще сомневавшийся, говорить ли о темном парке, поддался ее живому, морскому свечению глубоко посаженных глаз и выдал все, о чем было собирался молчать.

Говяжий золотисто-бордовый стейк, в меру прожаренный и соленый, выдержанный в насыщенном кисло-сладком соусе терияки, хрустел во рту Уиндена и заставлял его то и дело прерываться. Когда закончил рассказ, брюнет, как и ожидал, услышал роковые четыре слова, которые так легко и так мастерски манипулировали его сознанием,…

- Сделаешь это для меня?

…но только если были сказаны утонченной, мечтательной и непревзойденной Еленой Вэйн, чей локон длинных каштановых волос для Уиндена Аннингема был в тысячу раз влиятельнее всего остального мира.

Он сделает это, если Елена видит в том смысл: свое и его счастье.

«Во внешнем сверхъестественном нет ничего сверхъестественного – бояться нечего, пока оно не поселилось в тебе» – так думал Уинден, но вряд ли осознавал, что прикоснулся к мысли непостижимой и недоступной ограниченному сознанию.

II

Душа темна, сознание слепо,

Туман низвел все в забытье,

Взгляд невозможный, взгляд извне

Нашел израненное тело.

Гарри Милтон, никчемный журналист или просто директор «Мистики», очень скоро распорядился, чтобы Уиндену выдали все необходимые материалы и назначили свободный рабочий график на следующие пять дней.

Когда Уинден вышел из дома, небо было неспокойно: густые дымчатые облака сбивались в громадные фигуры и непроглядной тенью нависали над городом. Казалось, с самого раннего утра, когда день в Блэкстоуне еще не успел ничем омрачиться, должен был полить темный свинцовый дождь. Уиндена Аннингема погода обычно не волновала, но по мере того, как страшные каменные колонны приближались, он все больше убеждал себя в том, что природа никак не благоволила его визиту. К тому же, не стоило ли подробнее изучить материалы? Может, следовало отложить поход в парк? Может…

Но нет. Древняя исполинская арка вдруг нависла над ним, и страшные сумрачные тени, незримо следовавшие за Уинденом, толкнули его вперед.

Споткнувшись о неровный каменный выступ, мужчина с легкостью вернул равновесие и ловко выпрямился. Петляя по крошащимся дорожкам, заглядывая внутрь каждого треснувшего фонаря, он все старался держать спину прямо. Но что-то внутри того серого обглоданного леса давило на него своим грузом и тяжелой холодной рукой лишало власти над собственными движениями. Так он и не заметил, как забрел в ранее незнакомую чащу и ощутил беспомощность, которую ощущает загнанная в угол добыча.

«Это неправильно, – мелькнуло у него в голове. – Я не был здесь, но чувство очень знакомое…»

Серая прогалина посреди ломких деревьев виднелась вдалеке. Минуя узкую и извилистую аллею, Уинден боязливо оглядывался, с облегчением и одновременно со странным беспокойством отмечая отсутствие прохожих.

Вдруг чья-то крохотная тень мелькнула позади. Мужчина тотчас развернулся, ожидая преследователя, но то был лишь утренний туман, который шел за ним с самого начала.

Уинден рассмеялся своей пугливости, но сразу же о том пожалел: звук чьих-то размеренных шагов раздался в сумрачной округе и заставил журналиста принять боевую готовность.

«Если б не знал, что пропавший – заядлый алкоголик, из которого предстоит выжать максимально мудреную тайну, то бы, наверное, забеспокоился» - размышлял Уинден.

Но всерьез ли он полагал, что это мнимое «беспокойство» его еще не затронуло? Ведь не просто оно коснулось – хищными лапами, острыми и железными когтями почти забралось внутрь незащищенного сознания.

«Что за черт!» - с трудом сдержался Уинден, когда снова у тени не оказалось владельца.

Немного погодя он нашел старую гнутую лавку и устало на нее опустился. Опасливо оглянувшись, достал маленький синий блокнот из длинного кармана.

«Тринадцать разбитых фонарей, - писал он свои наблюдения. – Тропы несвязны, деревья преждевременно голы, животных не видно и… и вообще мало что видно: туман слабый, но неприятный. Атмосфера удушливая и мистическая. Тяжело находиться здесь одному. Тени несуществующих хозяев преследуют тебя… - Уинден задумался над выбором местоимения и в конце концов отказался вписывать себя в наблюдения. Странно, ведь никогда прежде его это не волновало. – В статье можно затронуть тему одиночества и одновременно мании преследования. Что сталось с Мартином Риверсом? Какой дорогой он шел? В какой момент треснул тринадцатый фонарь? Дурное предзнаменование, ставшее реальностью. Мистическая сила, настигшая бедную душу…»

- Ч-что это вы пиш-шите, молодой ч-человек?

Незнакомый, на удивление здоровый голос – хоть и ясно, принадлежащий женщине старой – прервал Уиндена в самый разгар его мысли. Мужчину словно электрической дрожью пробрало, и он скорчился от несуществующей боли, когда взгляд его нашел чужие мертвые глаза. Аннингем сразу представил камни – два крепких и пыльных камня, вставленные во впалые глазницы старухи в черном платке. Она глядела пристально, изучающе, с явным интересом пытаясь разобрать письмо «черного журналюги». Уинден чуть отодвинулся и встал со скамейки. Выпрямившись во все свои шесть футов, он хоть немного, но почувствовал себя в безопасности.

- Вы меня слыш-шите, молодой ч-че…

- Да! – прервал он ее резко. – Извините, не сразу понял вопрос. Я журналист, пишу заметки для статьи.

- Статьи… - задумчиво протянула бабка, и какая-то странная, ядовитая хитрость блеснула в ее каменных глазах. – По чем статья?

- Наверное, вы хотели спросить, о чем статья? Понял. Вы, должно быть, в курсе, что двадцать второго октября здесь пропал человек?..

- Черный! – воскликнула старуха, и ее палые, до того недвижные глаза как-то лихорадочно оживились. – Знаю, ч-человек, кто он! Знаю, ж-журналист, где он!

Тощая шершавая рука точно из позапрошлого века потянулась к Уиндену Аннингему. Журналист машинально отпрянул, и старуха любопытно его оглядела. Затем бодро развернулась, самодовольно хмыкнула и решительно двинулась в направлении туманной прогалины, замеченной Уинденом еще с полчаса назад.

«Странно все это, - через несколько минут появилось в его блокноте. – Когда смотрю на нее, кажется, что гляжу в глаза самой смерти. Притом отчего-то меня никак не оставит чувство, будто где-то я ее непременно встречал…»

Уинден не хотел подниматься с лавки. Он будто прирос к ней своими мыслями и беспокойством. Тем самым беспокойством, которое продолжало есть и раздирать его внутренности.

- Знаю, человек, кто он… - говорил он вполголоса. – Знаю, журналист, где он…

Уинден знал, что идти не следовало. Всем сердцем понимал, что не справится с «беспокойством», но синие безбрежные глаза мечтательной Елены были сильнее любого влияния. Это Уинден давно уж признал, так что встал он наконец с лавки, ровным, но все-таки бесконтрольным шагом устремился вперед и нагнал старуху у двойной полуразрушенной арки.

- Я точно… точно могу сказать! – поддавшись внезапному напряжению – волнению необъяснимому и будто бы не его – воскликнул журналист. – Я знаю, что ни разу не был в этом парке и не мог видеть вас! Я ничего не помню из этого парка… ничего! И все же ваше лицо не дает мне покоя. Я смотрю в ваши глаза и будто, будто…

Старуха остановилась. Пустота за аркой, безусловно, ее манила, но неправильно было прерывать такое… многообещающее признание.

- Я будто с кем-то говорю! - продолжал Уинден, не понимая, откуда слова берутся у него в голове и как он находит силы высвободить их наружу. – А он все смотрит! Глядит в меня и прожигает! А я… не знаю. Ведь не могу я скрыть того, что саму мне не известно!

- Не нужно скрывать, дорогой, пойдемте, - отозвалась старуха и легонько подтолкнула Уиндена к арке.

В момент касания он ощутил, будто и тогда, когда он сомневался, ступить на границу парка или повернуть домой, все та же самая рука, укрытая иллюзией невесомости, толкнула его вперед.

Он сделал шаг. Прошел под серым винтообразным сводом и тотчас ощутил, как холодом прониклось его сердце. Белый призрачный туман в мгновение отступил, и только лишь теперь, когда мистическая дымка рассеялась, Уинден понял, что истинно и на самом деле скрывала от него пустота: словно судно – одинокое, но всесильное судно, затянутое в бермудский треугольник – из тумана выплыла черная каменная статуя. Два громадных крыла – демонических или ангелу принадлежащих, Уинден понять не мог – сверкали траурным опалом.

- Я не могу…– взмолился Уинден, теряя контроль над действиями и словами. – Не могу остаться и не могу уйти!

Темное роковое величие, обжигающий душу холод и синий огонь, леденящий сердце, ослепили бедное сознание. Так, темной и непреодолимой пропастью вездесущее сомкнулось над ограниченным разумом, и более не слышал Уинден своих мыслей и желаний распознать не мог. Все вокруг испарилось, стерлось призраком неисчезнувшего тумана, и только темная фигура, удивительнейшим образом сочетавшая в себе мотивы настоящей, божественной красоты и необузданного дьявольского гнева, продолжала стоять недвижно и непоколебимо.

- Здесь, ч-человек, где он, - сказала старуха и медленным шагом приблизилась к мужчине.

В голове Уиндена Аннингема ее голос прозвучал непростительно громко. Тот голос, шершавый и ледяной, прошел сквозь темный сверкающий опал, усилился стократно и заставил мужчину вздрогнуть жалко и конвульсивно.

«Нет! Нет, не своди глаз!»

И все же он посмотрел вперед: бессчетное число статуй, закрывших лицо руками, стояли вдалеке, и в одной из них он, к своему жесточайшему ужасу, распознал крепкую фигуру Мартина Риверса.

«Ни в коем случае не своди глаз!

Одного мгновения было достаточно, чтобы страх в груди «черного журналюги» заполнил пропасть отчаяния. Но в то же время Уинден не хотел ни на миг упускать статую из виду. Само слово «статуя» казалось ему неверным определением увиденного: кто знал, что ровно в тот момент, когда он отвернется, черный всеуничтожающий ангел не оживет и не утащит его в преисподнею? Да, противоречиво, да, несопоставимо, но именно так и никак иначе думал Уинден Аннингем.

«Только не отрывай взгляда!.. Не смей моргать!»

- Не каждый найдет это место, ч-человек, не каждый увидит, - прошипела старуха бешено и зверски.

«Не смей оборачиваться!»

И низкое, животное рычание раздалось где-то позади. Уинден не мог обернуться – и краем глаза подглядеть!

«Что же это… как же это?»

И странное, только сейчас пришло к нему осознание: ведь губы старухи, прежде и до груди ему не достававшей, каким-то образом дотянулись до онемевшего уха журналиста и были способны что-то прошептать.

Но это что-то Уинден уже забыл. Все его мысли вновь были заняты статуей.

Вдруг черный платок упал перед Уинденом. Невольно он проследил за скомканной тряпицей, и взгляд его поймал тень, протянувшуюся от самого подножия величественной фигуры. Темнеющий призрак левого крыла, отбрасываемый черной статуей, на глазах Уиндена развернулся, и когда мужчина вновь поднял глаза, то отчаянный, исступленный крик о помощи вырвался у него из груди.

Статуя развернулась. Властные руки не успели открыть лицо.

- Помогите! – голос его сорвался, будто кто-то обрезал провода. Уинден попытался еще, но лишь сухой – неслышный для каждого и только для него ощутимый – скрежет порезал горло.

- Блэкстоун не знает своих легенд, - едко посмеиваясь, все говорила старуха. Но голос тот – глубокий, неземной – никак ни ей принадлежал. – Правильнее сказать, сам мир позабыл о своих легендах.

«И как она может говорить? Почему ее горло не разрывается от давления?»

- Ты избегал встречи со мной, но вот теперь ты здесь. И безоружный. А наказание всегда приходит. Пусть даже поздно. Пусть даже тогда, когда злодей не помнит о своих злодеяниях.

«Дьявол! Дьявол во плоти!»

- О, нет. Ведь я не Дьявол. Дьявол справедлив. А я выполняю свою работу.

«Ангелы не убивают, ангелы не убивают...»

- Ты сам себя убил, когда ступил на тропу греха. Твоя душа черна, как мои глаза. Пусть даже ты не знаешь об этом.

«Я в жизни не сделал ничего плохого! Да, м-может, иногда нарушал правила и г-грубил, н-но… я н-никогда…»

- Не жизнь твоя черна – душа во тьме погрязла.

«Я-я не понимаю…»

- Ты слишком долго избегал встречи. Пришло время очиститься. Подойди.

«Н-нет, н-нет… ангелы не убивают!»

- Одним достаточно ста лет, другим и в вечность не успеть.

«Я-я уйду и… больше не вернусь! Мы никогда не встретимся! Никогда!»

Уинден не понимал, откуда взялась в нем сила хотя бы для таких мыслей. Но он отказывался согласиться – отказывался признать, что заслужил наказание, именуемое «очищением».

- Ты не можешь уйти, не отводя взгляда.

С нечеловеческим трудом переставляя ноги, Уинден медленно отдалялся. Глаза его слезились от долгого наблюдения, но он не мог позволить себе случайно моргнуть: тогда бы все для него закончилось.

- Очищение неизбежно! – взревел громовой голос.

Земля затряслась. Уинден с трудом устоял на ногах. Когда рука его нашла одну из каменных колонн, мужчина понял, что одного шага теперь достаточно, чтобы проститься с адским существом. Но вместе с тем проснулся в нем и чисто журналистский инстинкт. Уинден знал, что, возможно, совершает глупость, но, решив, что правильно все рассчитал, оценил расстояние и скорость разворота чернокаменной статуи, открыл глаза на мгновение и исчез за полуразрушенной аркой.

III

Во мгле немой, во тьме бездонной

Кричит заблудшая душа.

Черны, мертвы ее глаза,

Нечеловечески безмолвны…

По дороге домой Уинден как ни в чем ни бывало зашел в «У Крэнсберри» и купил манговых эклеров. Стоя в очереди, он сделал странное наблюдение, что люди всячески сторонились его и жались друг к другу, испытывая брезгливость и отвращение.

Выйдя на улицу, Уинден забежал за угол и скрытно принюхался: пахло неявным лавандовым одеколоном – значит, не в этом дело.

Смутившись своему поведению, Уинден тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, воинственно вздернул подбородок и зашагал в направлении дома. По дороге он думал, как объяснит Елене, что не решился на встречу с «Агони».

Вдруг мужчина остановился, оттого что почувствовал сухость в глазах. Зашел в универмаг, нашел уборную и принялся разглядывать себя в зеркале. Несомненно, что-то напрягало Уиндена в человеке напротив, но, сколько он ни пытался различить, никак не понимал, что именно. В конце концов Уинден просто умылся, затем еще раз и еще, пока наконец не оставил попытки избавиться от сухости в глазах, и покинул здание.

«Что за явление? - дивился он, когда прохожие странно на него косились. – Чего я не замечаю?»

Переходя дорогу, Уинден вдруг засмотрелся на светофор. Зеленый свет вдруг сменился черным – опально-черным – и загипнотизировал журналиста. В следующий момент чей-то недовольный голос уже кричал ему что-то из-за спины:

- Мужик! Совсем рехнулся?!

Суровая жилистая рука с легкостью развернула Уиндена. Но не успел брюнет объясниться, как темный волкоподобный мужчина весь слабо затрепетал, медленно отстранился и беспокойным шагом направился к машине. В недоумении Уинден пронаблюдал, как сам человек исчез за дверью автомобиля, а его круглая тень осталась на сером асфальте. Тогда Аннингем с силой потер глаза и уставился на песок на своих ладонях: черная каменная крошка сыпалась у него из глаз.

Отряхнув руки, мужчина поспешил домой. Елена его не встретила: была занята обедом. Беспокойный, встревоженный, он скорее пробрался в кухню и окликнул девушку, стоявшую у плиты. Она вальяжно обернулась, отправила черные пряди за ухо и сверкнула пронзительным взглядом. Но только жизнь – морская синева – блеснула в ее пленительных глазах, Елена неистово закричала и выставила острое лезвие перед собой. Уинден чуть не упал, запнувшись о деревянную табуретку, но все-таки поднял безоружные руки.

- Ч-ч-что с тобой? – еле слышно проговорил мужчина.

- Нет, что с тобой!? – воскликнула Елена одновременно яростно и пугливо.

- Я все тот же! Не понимаю, Елена, что случилось?!

- Я, я... – едва ли говорила она. – Мне больно, Уинден! Исчезни, умоляю! Я будто… задыхаюсь… нет, тону в бесконечной мгле!

- Елена, прекрати.

Он начал приближаться. Девушка выпустила нож, бросилась к выходу из кухонного проема и взбежала по лестнице на второй этаж. Уинден последовал за ней.

В один момент он почувствовал, что ноги больше не несут его. Силы будто оставили мужчину, и он простоял недвижимо на шестой лестничной ступеньке около двух минут, прежде чем вновь мог ощутить власть над своим телом. На дубовой ступеньке остались крупные куски камня, а Уиндену вдруг сделалось неудобно шагать.

Взобравшись на второй этаж, мужчина проверил ванную. Только проход освободился, он расслышал, как Елена сбегает по лестнице – ринулся за ней и властной рукой схватил темные волосы. Девушка жалобно закричала. Одержимый ненавистью, преданный собственной любовью, он прижал ее к стене и сильной рукой сдавил хрупкую шею.

- Уинден! Уинден, что ты… - прокряхтела она, но Уинден уже был потерян: рука его обернулась камнем, а вместо глаз – два дьявольских опала сияли тьмой и чистотой одновременно.

Елена не могла высвободиться, но смерть ей уже не грозила: когда-то светлое человеческое тело обернулось черным, угольным камнем, и злобный оскал исказил стройное лицо Уиндена Аннингема.

Белая, словно мрамор, Елена всю ночь конвульсивно тряслась и беспеременно кричала. Она горела – сгорала в огне страдания и выла так истошно и до того безобразно, что услышали бы даже в преисподней.

Так, с невероятной тяжестью отводя глаза, любыми способами избегая черного, опального блеска, Елена безнадежно глядела в чистое панорамное окно второго этажа. К несчастью, оно было закрыто и расположено слишком высоко, чтобы кто-то мог увидеть Елену и, пока еще было время, прийти к ней помощь.

Но в новый день – в тот страшный день, когда зловещий янтарный сумрак наконец отпустил болезненное утро – истерзанная собственным безумием и призрачным страданием, Елена Вэйн не смогла сдержаться и заглянула в немую, явственную мглу окаменелых глаз. И тогда – да простит ей бог последнее решение – когда в чернильной пустоте увидела бледное, пугающе белое и вездесущее изображение ангела, она в агонии забилась. А потом извернулась так, что сломала свою хрупкую шею и безвольно повисла в каменной хватке Уиндена Аннингема.

IV

…Но будет свет в них вновь искриться –

– Очистив болью черноту,

Искоренит он вечну мглу,

И правосудие свершится.

И он будет очищен. А она, в свою очередь, на долгие века очернила чистую бессмертную душу, которая тысячу жизней «до» не знала тьмы и прегрешения. Но однажды придет время расплаты. И тогда так же, как некогда Уинден Аннингем, Елена посмотрит в глаза темнокрылой статуи и обратится в камень. Камень, который станет тюрьмой для бессмертной души, и отпустит ее лишь тогда, когда очищение будет завершено.