Бариста

Я работаю бариста в маленькой кофейне.

Кофе мне не слишком нравится. Горький или ненастоящий, если туда залить сиропов, заглушая вкус и запах настоящих зерен. Впрочем, необязательно любить то, что предлагаешь, чтобы приносить пользу — вопрос ведь не в том, что нравится мне, а насколько я способен приготовить кофе для другого.

Место, где я работаю, называется «Доброе утро». Своего рода антипод бара: в бар люди заглядывают вечером, окруженные злобой, раздражением. В бар приходят наэлектризованными, того гляди — шибанет статическим электричеством ненависти. На целую шаровую молнию вытянет.

В кофейню заглядывают, надеясь на лучшее. Утро обещает: «Сегодня день будет хорошим». Ну или хотя бы: «Может, не хорошим, но не полным дерьмом». В крайнем случае: «Да ладно, ну попробуй, вдруг повезет».

Бар хлопает по плечу, кофейня хватает за руку и тащит за собой во все 1440 минут ближайших суток.

Похожие мысли, наверняка, посещают и владельца. Крохотное пространство одновременно накидывает на плечи уютный плед, показывает большой палец и чмокает в щеку. Оттенки коричневого подбирали дизайнеры: цвет довольно коварный, если понимаете, о чем я, поэтому никаких двусмысленностей и ненужных ассоциаций. В результате коричневый получился скорее бежевым, карамельным, кое-где — древесным до густого оттенка гречишного меда. Плюс яркие брызги апельсинового-оранжевого.

Это то, что все ждут от кофейни. Я отлично в нее вписываюсь. Я могу работать на машине или заваривать вручную, знаю все полсотни сиропов. Даже умею заваривать чай, хотя его просят нечасто.

Еще одно отличие от бара, раз уж пошла речь: в кофейню люди не приходят рассказывать о своих проблемах. Такие места — вотчина индивидуалистов или всегда «позитивных» молодых людей, обожающих слова, вроде «коворкинг», «стартап», «митап»… или «митбол»? Всегда их путаю.

Слова, не людей.

Людей я запоминаю очень хорошо. Даже этих, «позитивных», хотя одеваются они одинаково, разговаривают одинаково, заказы тоже берут похожие. В моде веганские напитки: вместо молока кокосовый или банановый заменитель. Реже овсяный. Овсянка не такая экзотичная, как плоды далеких земель.

Иногда они все-таки разговаривают со мной. В основном, те, кто приходит не утром — не торопится на работу, доносить свои креативы и инсайты, а просто заказывает чашку латте или фраппучино, иногда мокка. Молоко обычное. Завтраков мы не подаем, но можно взять пару печений или шоколадный брауни, чизкейк, яблочный пирог. Не-утренние гости любят пироги или печенье.

Иногда они сидят здесь несколько часов, и по правилам этого не стоит позволять — хозяин требует проходимости, но камеры над моей головой бутафорские, оболочка без единого проводка, поэтому никто не знает. Я ничего не имею против постоянных посетителей. Пусть сидят и пьют свой остывший латте хоть целый день.

Есть и «самые постоянные». Те, кто заговаривает со мной — не просто просит сделать пряный раф или айс-капучино, а приглядываются к бейджику, где написано «Равиль». Иногда говорят: «Равиль, да? А не похож на гастарбайтера», — и я пожимаю плечами. Один парень допытывался, не татарин ли я: «Ты же блондин, какой еще Равиль, если не татарин?»

Я не имею права поддерживать такие разговоры. Это… будем считать, неполиткорректно.

Самые редкие гости — уже не посетители — те, кто правда говорит со мной. Спрашивает: «Как дела?» «Ну и денек сегодня был, да?» Чаще всего тема не уходит дальше погоды и природы — опять дожди, сегодня ужасно жарко, завтра обещали снег. Порой люди рассказывают о себе; и я слушаю, почему бы и нет, кофейня ничем не хуже бара. В баре просто подталкивает к общению, развязывает языки алкоголь. Иногда срабатывает эффект случайного попутчика. В «Добром утре» говорят те, кто хочет сказать.

Таких почти друзей у меня всего несколько.

Из них настоящих всего один — точнее, одна.

***

Ее зовут Катя. Катя Смирнова, двадцать три года. Она маленькая, худенька, похожая на всегда чуть намокшего воробья. У нее светлые волосы и голубые глаза. Наверное, если оценивать по классическим канонам или сравнивать со звездами Инстаграм, то Катя совсем неприметная, таких называют «серыми мышками», но я всегда любуюсь ею.

Катя училась на дизайнера, и наверняка, посещала «Доброе утро» еще до того, как я начал работать — или другое такое же кафе. У нее было много подружек, а теперь почти никого не осталась. Три года назад она вышла замуж за мужчину по имени Виталий, и хотя я никогда его не видел, заочно ненавижу… как это говорится? Всеми фибрами души?

В душу я не верю, но все равно ненавижу.

Катя носит толстовки с длинными рукавами и джинсы — всегда носит толстовки с длинными рукавами и джинсы, которые прячут худощавые ноги. Хорошо бы предположить, мол, она просто мерзнет, но в тридцатиградусную жару вряд ли кто-то способен стучать зубами от холода. Она все равно в синей или зеленой растянутой одежде. Такая называется модным словом «оверсайз». Из-за нее Катя похожа на подростка, выглядит еще младше, чем на самом деле.

Про своего мужа она рассказала только однажды — тогда прятала руки с обгрызенными ногтями особенно тщательно, сдерживала слезы. Нос все равно покраснел. Потом она сунула мне сотку: только вы ничего никому не говорите, ладно, — и я кивнул, деньги хотел вернуть, но деньги ей позволяли надеяться, что я сдержу обещание, что человек по имени Виталий не узнает о маленькой тайне своей маленькой жены. Катя просто приходит пить кофе. Заказывает всегда карамельный латте. Иногда печенье. Пьет она долго, зачастую вглядываясь в одну точку, взгляд становится пустым, невидящим, кукольным. Так и хочется подойти и спросить: с вами все в порядке? Кто-то так и пытался сделать, но я останавливал непрошеных «советчиков»: нет, не трогайте. Да, все нормально.

Если к ней прикоснуться, она закричит.

Я знаю, чего она боится: что кто-нибудь случайно задерет рукав и увидит под ним темные синяки — они никогда не сходят до конца, а желтое окружение и вовсе словно бы изменило оттенок кожи. Иногда у нее появляются синяки на шее — последний раз после того, как ответила только на четвертый звонок, а мужской голос в трубке не верил, что Катя в магазине, покупает — «да-да, «Мистер Пропер», чистящее средство, надо сделать уборку, милый». Потом она положила «Айфон» последней модели в веселом розовеньком чехле с кошачьими ушками на стол, задела картонку меню и едва не опрокинула кофе. Она не разрыдалась — о нет, она хорошо умеет не-плакать, потому что слезы опасны. Потому что слезы пахнут, словно кровь и дразнят хищников.

С синяками на шее она ходила недели две. Мне почему-то казалось, что после того случая Катя решится что-нибудь сделать, расскажет мне больше, чем тот единственный раз — я бы помог ей. Например, набрал бы полицию.

Она уходила.

Потом возвращалась.

Так много, много раз, и я сбился со счета, и больше она со мной толком не заговаривала — только покупала свой латте, пила его по глоточку, так медленно, словно надеялась остаться навсегда здесь, никогда больше не возвращаться домой. И вздрагивала, едва оживал телефон — даже не звонками, а какими-то сообщениями, один раз она едва не разбила «Айфон», а ведь там высветился всего лишь очередной спам от банка с предложением взять кредит под выгодные проценты.

Появлялась Катя без какой-то четкой системы, но довольно часто: два-три раза в неделю. Проводила в «Добром утре» примерно полчаса. Всегда оставляла чаевые и расплачивалась наличными, а потом втягивала голову в плечи и пряталась в своей оверсайз-толстовке, словно боялась, что ее узнают другие люди, расскажут человеку по имени Виталий, что она куда-то уходит помимо магазина — за чистящим средством, картофелем, макаронами и мясом на ужин. Каждый раз она словно повторяла мне: не говорите, пожалуйста. Никому не рассказывайте. Мы все должны молчать.

И я молчал.

Это и было нашей дружбой. Немного странной, но кто нормален в этом безумнейшем из миров?

А потом Катя пропала.

***

Я ждал ее три дня. Три превратились в пять. Закончился седьмой, цепляя за собой следующий понедельник, вторник и среду.

Она не приходила. Я ловил себя на том, что жду ее, что мысли возвращаются к ней, что в каждой подходящей по очертаниям фигуре высматриваю свою почти-знакомую — или подругу. Однажды я подошел к человеку, повернутому ко мне спиной, и позвал: «Катя?» Человек оглянулся, оказавшись парнем-подростком лет шестнадцати, просто таким же худощавым по телосложению, в похожей толстовке с капюшоном и узких джинсах.

Я был готов нарушить все правила, забыть, что я всего лишь бариста в «Добром утре». Я собирался… не знаю, может, позвонить в полицию и заявить о пропаже. Или сделать что-нибудь еще.

Вечером десятого дня на моем старом «Самсунге» мелькнул незнакомый номер. Я готовил эспрессо офисному клерку в чуть помятом сером костюме и рубашке цвета зефира, схватил трубку, не выпуская чашки с уже готовым и очень горячим напитком.

Сначала раздалось шипение. Потом слабый голос. Я узнал Катю:

- Помоги мне… — говорила она.

Одновременно заорал клерк: это я выронил чашку, кофе расплылся по стойке и потек ему прямо на штаны. Вместо того, чтобы схватить салфетку и бешено извиняться, я только крикнул на ругань:

- Мы закрыты, убирайтесь отсюда, — а потом схватил извивающегося от боли типа и выставил его за дверь.

На самом деле, я знал, что должен делать.

На самом деле, я знал, где Катя живет. Мне стоило проведать ее гораздо раньше, на второй или на третий день после того, как она нарушила свой «привычный распорядок»; но правила, приличия, умолчания — мешали. Все вместе мешало.

Катя жила всего в паре кварталов от «Доброго утра», и сейчас я бежал к ней по снегу в одной униформе бариста. В фартуке и с бейджем. Эдакая ходячая реклама кафе.

Я знал, что опоздаю.

Катя жила на восьмом этаже двенадцатиэтажки. По статистике, такие квартиры самые незаметные: если поселиться поближе к крыше, получишь вечный риск, что начнет заливать сверху. Или «достанут» назойливые голуби со своим едким пометом, чахлыми птенцами и сизым пухом-аллергеном. Первые этажи поднимают скандал, стоит забиться канализационному стояку: все дерьмо дома поднимается из унитазов этих несчастных, словно проклятие демонов нечистот. Но восемь из двенадцати — это почти середина, ни да, ни нет.

Дом был новым, красивым. В холле консьерж, который меня приветствовал кивком и хотел было спросить дежурное: «Вы к кому», но осекся под взглядом. Лифт на полтонны общего загруза. Колясок можно поставить целых две или три. На выходе я отметил пандус для инвалидов: современная инфраструктура.

Я остановился перед железной дверью и позвонил.

Мне не ответили.

Я позвонил снова, разглядывая клетчатый ковер на лестничной площадке — такой могут позволить себе только жильцы, которые точно уверены: никакая собака, никакой алкоголик или бомж не справит нужду на покрытие. Напротив лифта стояла ваза с большим фикусом. Фикус был зеленым и сочным, его часто поливали, может, даже подкармливали специальными удобрениями.

Я звонил.

Дверь темно-коричневая. Как старое золото.

Мне не открывали. Я звонил.

Я нажал ручку особым приемом — да, говорил, что работаю бариста, но не значит, что только бариста, — и заставил железную преграду сдаться.

Квартира оказалась именно такой, какой я ее представлял. Большая, даже роскошная: просторный холл с мягкой автоматической смарт-подсветкой, которая включилась, едва переступил порог. С отделкой шелковыми обоями перламутрового оттенка. Везде датчики, в углу бегает большим круглым жуком робот-пылесос. Еще квартира была огромной — комнат пять, не меньше, и я совершенно не знал, где искать Катю. Я позвал ее по имени.

Мгновение мне отвечала тишина, а потом услышал:

- Кто… здесь?

Я помчался в спальню. Длинный коридор, скользкий «искусственный камень», полы с подогревом. Светодиодная подсветка проводила меня до спальни, которая была почти неприлично огромной, строго-серой — по всем заветам современных интерьерных дизайнеров. Кровать размером с аэродром. Плазма в стене. Еще что-то, но я не обратил внимания, — Катя была здесь, крохотная на гигантской кровати. Не больше кошки или терьера — так мне показалось.

- Уходи.

Она приподнялась на локтях, почти откидывая толстый серебристый плед.

- Равиль, не надо…

- Ты просила прийти.

- Да, знаю, но… — ее взгляд затуманился ужасом. Так, словно из-за воздушного тюля выглядывало сразу десять привидений. — Уходи, пожалуйста.

На ее скуле уже отцветал синяк, но мой взгляд приковало не лицо: плотный тяжелый плед промок там, где, предположительно, начинались Катины ноги.

- У тебя кровь, — сказал я.

Она ударила кулаком в подушку.

- Да. Я знаю. Пожалуйста, уходи. Я…

«Ты опоздал», — не произнесла она.

- Тебе надо в больницу.

Я достал свой телефон, начиная набирать. Внезапно Катя закричала: я наблюдал это словно посекундо: тик. Так. Тик. Белые глаза. Круглый рот — складывается в чуть неровное «О». Губы искусаны и покрыты коркой. Слипшиеся грязные волосы. Кровь. Везде кровь.

А потом меня сшиб с ног удар кулаком.

***

Я открыл глаза, от мерного: там-там-там. Затылком об пол. Да, пол с подогревом. Теплый и даже словно бы мягкий, какое-то новомодное покрытие.

Я открыл глаза, и увидел мужчину с широким красным лицом, короткой стрижкой — волосы были светлыми, зато смотрел он на меня словно бы миниатюрными черными дырами, куда подтягивало гравитацией все хорошее и чистое, — только лишь, чтобы сожрать без остатка.

- Убью гандона, — шипел мужчина.

Он был крупным, рослым: красный свитер едва не лопался на бицепсах.

— Это с тобой, чуркой, она спуталась. Шлюха! Ничего, я уж избавился от ейного мудозвона!

Он оскалил зубы. Очень белые и правильные, только с легким налетом табачной желтизны. Мужчина выложил баснословную сумму за дорогого стоматолога, а потом просто прокурил импланты. Почему-то я едва не засмеялся, осознав это.

Красное лицо побагровело еще больше: теперь мужчина был алым монолитом — громадная голова над свитером. Вот и все.

- Убью. Чурку.

Там-там-там.

- Отпусти его! — закричала Катя. Я хотел ей сказать: не беспокойся, со мной все в порядке, но не сумел. Рот наполнился кровью. Пришлось сглатывать.

- Шлюху убью и тебя! Ты ее обрюхатил! Так оно сдохло, слышишь!? Все-е, теперь, говнюк, поплатишься! Обоих урою! Обоих!

- Ты избил Катю и вызвал у нее выкидыш? — спросил я удивительно членораздельно. Если тебя бьют затылком об дорогущий обогреваемый пол, соображать не очень-то просто. У меня получилось.

- Че? — мужчина тупо вытаращился. Черные дыры сожрали пару Вселенных и разрушили еще несколько квантов добра и света. — А ну… ты че за нее дергаешься? За эту суку? Ах ты…

Толстые пальцы с короткими ногтями сжались на моей шее.

Я складывал историю по кусочкам, пока обходился без воздуха. Пока не дышал. Пока ногти отнимали у меня фрагменты жизни.

Впрочем, все и так стало понятно, и я улыбнулся человеку, чье имя заочно знал. Он даже разжал хватку, когда понял: я говорю без всякого воздуха:

- Ваша судьба решена, Виталий Смирнов.

***

Катя дрожала и держала себя за плечи.

- Кто ты такой? — она все не могла успокоиться.

Я же спросил:

- Тебе не больно? Точно?

- Да нет, но… Кто ты такой?

- Я — это я, — пришлось вздохнуть. Нас окружал пока лишь свет, так всегда бывает. Можно было, наверное, нарисовать пару кругов, но в большом городе это просто неприлично. Ни единого коровьего пастбища поблизости, между прочим.

- Что ты сделал с Вита… — она вдруг осеклась и выпрямилась. Одетая в пижаму с котятами — розовую пижаму с белыми толстыми котятами, которые играли с клубками желтых ниток, — Катя впервые выпрямилась во весь рост, и оказалась даже не такой мелкой. — С… кровью.

- Ты хотела этого ребенка? — спросил я ее. — После всего, что этот человек с тобой творил?

Катя призадумалась. Свет окружал нас. Ее давно не мытые волосы сейчас превратились в сплошное золотое сияние.

- Да, — сказала она.

- Хорошо, — кивнул я. — Как скажешь.

***

Я объяснил ей все. Включая принцип дальнейшей работы. Почему-то ожидал ужаса или протеста, но она лишь смотрела, чуть склонив голову набок, а потом засмеялась.

- Да, — проговорила Катя, междометие растянулось в долгий выдох: «дааааа». — Это отличная идея.

- Тогда будешь рядом?

- Конечно.

Автоматические манипуляторы поместили мужа Кати, Виталия, в полупрозрачную капсулу. Он еще ничего не соображал: наверняка, потом будет говорить, что видел лишь яркий свет. Хотя нет, ему предстоит вспоминать нечто другое.

Пока он не очнулся, и я спросил ее:

- Почему ты не ушла от него?

Катя вдруг прихватила зубами нижнюю губу.

- Не знаю. Некуда. Я сирота. Он был хорошим. Он сначала мне все обещал, красиво ухаживал. Сто одна роза. Конфеты. Все такое. А потом… я пролила кофе, — она вдруг посмотрела на меня, бариста, и захохотала. — Кофе. Представляешь? И он ударил меня, а я…

- Не ушла. И во второй, и в третий раз тоже.

Она заплакала.

Я обнял ее за плечи.

- Прости.

- Ты ведь его не убьешь, правда? — вдруг заговорили все ее котята на пижаме, и глаза тоже стали котячьими. — Правда?

- Нет, о нет.

Я вернул улыбку. Катя была всего лишь маленькой девочкой, особенно по галактическим стандартам. Что она могла знать о смерти — и об альтернативах?

***

Виталий, как это стоило ожидать, очнулся в своей капсуле и заорал. Такие мужчины не любят оказываться голыми в окружении слепящего зарева. В своих фантазиях он видел себя героем, победителем. Наверняка, на досуге читал книги про попаданцев в Сталина, которые спасали СССР. Попаданцы становились спецагентами и уничтожали Америку. Порой запрыгивали космос — «нагнуть» ведь надо всех инопланетян разом.

- Что за…

Дальше он визжал и ругался матом. Катя стояла рядом со мной: я боялся, что она сдастся. Но Катя — женщина из рода людского, а если любовь женщины превращается в ненависть, то нет ничего страшнее.

Она увидела своего мучителя голого, распятого, беспомощного, как белесый жирнотелый садовый слизняк.

Она спросила:

- Ты ведь сделаешь то, что собираешься, да?

И я подтянул микрофон со словами:

- Протокол двести сорок девять дробь семь. Образец: мужчина, белый. Возраст: тридцать лет. Рост: сто восемьдесят сантиметров. Вес: девяносто килограммов. Процент мышечной ткани относительно жировой достаточный, чтобы сформировать капсулу для вынашивания. Всем приборам: запускайте эксперимент.

- Ах ты сраный ублюдок! Выродок! Чурка! Нелюдь! — Виталий колотился в стены капсулы. — Я убью тебя и эту мелкую шлюху!

Я подошел ближе, Катя за мной.

- Скажи, ты ведь читал все эти книжки про героев и попаданцев? Они являлись в мир иной, в их жизни случалось нечто необычное. Они меняли все вокруг себя. У тебя будет практически такой шанс, Виталий: только поменяешься ты… изнутри.

Манипуляторы зафиксировали его надежнее. Я не стал тратиться на анестезию: выдал только немного местной, чуть посильнее эпидуральной, чтобы механические лапы рассекли чуть обвисшее, несмотря на мышечный каркас, брюхо, отделили кожу, слой жира и плоти. Под тонкой пленкой пульсировали кишки, если бы не капсула — нас с Катей окружил бы мерзкий смрад. Я дал команду манипуляторам беречь тело. Хорошее тело. Вполне пригодно для того, что мы задумали.

Виталий орал и проклинал, грозился убить меня, «трахаля этой шлюхи», Катю — ее он называл такими мерзкими словами, что я предложил вырезать ему язык. Она покачала головой. У нее загорелись глаза, а улыбка стала размером с солнце.

- Продолжаем, — говорил я, пока манипуляторы формировали мышечный мешок, выцепляли из плоти и подводили венозные и артериальные каналы. В заключение самый маленький рукощуп поместил в искусственную псевдо-матку несколько клеток.

Катя всхлипнула.

Я снова ее обнял, не обращая внимания на ор человека в капсуле.

- Что такое? Это ведь твой ребенок.

- Да, но… я думала сама его выносить. Я ведь женщина, а он…

Пришел мой черед выдыхать с облегчением.

Наконец-то я полностью скинул поддельный облик. Катя чуть отступила.

- Ты…

- Женщина своей расы. Когда-то у нас существовали мужчины — и именно они вынашивали потомство. Но сейчас их осталось слишком мало, поэтому мы ищем сходные по генокоду виды, но обычно испытываем на зародышах собственной расы, предварительно, так сказать. Ваша планета ошибочна. На самом деле, мужчины лучше подходят для родов.

- «В муках будешь рожать детей своих», — сказала Катя чуть нараспев.

Я не совсем поняла.

Я посмотрела на пленника, который извивался и дергался, но зародыш в его теле уже прижился, и будет питаться им, пока не разорвет тонкую ткань искусственной матки — этот вид действительно ущербный, — и не высвободится, свободным и счастливым. Объект даже не умрет: мои манипуляторы позаботятся о том, чтобы заштопать его и вернуть на Землю — но любой сексуальный контакт с женщиной будет означать для него риск новой беременности, и следующее дитя уже придется доставать либо «кесаревым», либо ждать, пока оно сгниет внутри. Вероятно, человек даже заработает денег на своей аномалии. И уж, конечно, выступит в тысяче и одном ток-шоу «Пришельцы похитили меня».

Пускай, мне не жалко.

Наша раса никогда не была жестокой.

Он получит свое, а я — свое, и это и есть то, что называют справедливостью.

Я снова обняла Катю, словно признавая сестрой и подругой, неважно, что мы из разных миров. Чудовище в человеческом облике соединило нас: ее клетки, немного моей коррекции, чтобы в ребенке было как можно меньше от мерзкого... резервуара.

Теперь я предстала в истинном облике: зеленая кожа, гладкие черные глаза и совершенно лысая голова, но она не отшатывалась в отвращении. Наоборот, едва не мурлыкала в объятиях. Как ее коты на пижаме. Коты ведь именно так и делают, правда? Я хорошо изучила Землю.

- Ты готовила вкусный кофе. Повторишь.

- Да, — сказала я. — Пожалуй.

- Как твое настоящее имя?

- Ра-Вииил. Звучит похоже. Означает: странница.

- Тебе подходит, — согласилась Катя. — А я? Я смогу быть одной из вас? Твоей, не знаю, помощницей. Странницей.

Я пожала плечами.

В конце концов, наша конечная цель — глобальное преобразование этой неудачной и неправильной расы так, чтобы она стала частью Галактического Содружества. С меня хватит пассивного наблюдения под маской бариста, официантов, уборщиц и прочих, кого никогда не замечают. И переходить от биологическо-репродуктивных экспериментов к новой фазе.

- Если захочешь. Конечно.