Две стороны неба
Кошку Шрёдингера придумал Анахарсис Гнурович за три тысячи лет до рождения Шрёдингера. Только Гнуровичу для иллюстрации коллапса волновой функции понадобился не кот, а моряк. И сказано было не в пример короче знаменитого бессмысленного эксперимента: «есть живые, есть мёртвые, и есть те, кто в море». Это обо мне.
Только я не в море, а в космосе. Что нисколько не меняет существо дела: пока не выйду на связь, для всех я ни жив, ни мёртв. А на связь лучше не надеяться: обшивка пятого отсека, где собрались остатки команды, лишена наружных антенн. Так что у меня есть возможность сполна проникнуться впечатлениями несчастного котика, над которым злой австриец Эрвин проводил свои бесчеловечные опыты. Приятными эти впечатления не назовёшь.
Об Анахарсисе я вспомнил, потому что думал об античности. Перед смертью об античности думается особенно хорошо. И антураж располагает: звёзды, как души во Вселенной, а за спиной – в полнеба планета, в атмосфере которой мы вот-вот самокремируемся. Мешает только плач в наушниках…
– Кто вы? Назовитесь, – в третий раз спросил я.
Нет. Не ответили.
Плакала девушка. Тихо и безнадёжно. Это не истерика, это печальная констатация: пустой баллон кислорода, удушье, судороги, смерть.
Выбор небольшой: отбуксировать груз и доложить о выжившем или приступать к поискам. Первый вариант гарантированно исключал второй: Рыбаков ни за что меня не отпустит. И не потому, что я представляю какую-то ценность, вот ещё! – просто в ближайшие несколько часов мы войдём в плотные слои, где уже успела сгореть значительная часть обломков корабля. И если уходить с орбиты, то на предпоследнем витке через девяносто минут.
Поразительно, насколько из космоса заметен переход количественных изменений в качественные: при падении с десятого этажа убивает не падение, а поверхность. Но если падаешь с орбиты, полёт в атмосфере убивает задолго до приземления.
– Вы на аварийной частоте, девушка, – сказал я космосу. – Двусторонняя связь не работает. Переключитесь на приём или перейдите на общую частоту.
Дурацкий совет, конечно. Как она может узнать, что нужно переключиться на «приём», если у неё включено на «передачу»?
Я вынул из нагрудной сумки приёмник локатора и бросил вперёд. Экран шлема пошёл мерцающей рябью. Собрал кабель приёмника и бросил вправо. Рябь уплотнилась в широкую полосу. Седьмой заброс превратил меня в радиотелескоп с тридцатиметровым «зеркалом» и автоштурман просигналил «завершено». На экране замаячил пеленг с элементами орбиты плачущей цели.
Пока компьютер подбирал программу оптимального сближения, я вернул приёмник в сумку и отстегнулся от груза. Потом без возражений принял предложенное компом направление, сгруппировался, изо всех сил оттолкнулся ногами от связки ящиков и полетел навстречу судьбе и приговору командира.
Автоштурман через минуту выдал коррекцию, и я выхватил оба револьвера. Хватило трёх выстрелов, чтобы курс на экране окрасился зелёным. Барабаны револьверов были на половину пусты: собрать груз для Рыбакова оказалось непростым делом, а ведь потом ещё предполагалось тормозить на сближении. Но теперь я собирался буксировать терпящего бедствие космонавта. Его масса втрое меньше брошенного груза, так что импульса патронов хватит на любые манёвры.
Вскоре сдержанные рыдания зазвучали отчётливей, и мне показалось, что я узнаю голос: Таисия? Спустя пять долгих минут увидел и саму цель: оранжевый скафандр обслуживающего персонала. Двумя выстрелами притормозил, зачехлил револьверы и ухватился за скобу ранца чужого скафандра.
Испуганный визг неприятно ударил по ушам: прислушиваясь, я поднял уровень громкости на максимум.
– Господи! Я чуть с ума не сошла от ужаса.
– А я чуть не оглох, – пробурчал я. – Переключайся на приём и береги рассудок.
Сообразив, что она по-прежнему не слышит, развернул лицом к себе и постучал пальцем по своему шлему в области уха. Внутренняя поверхность её стекла рябила от капелек влаги. Скверный признак.
– Чёрт! – теперь в её голосе слышалось смущение.
– Ты слышишь меня? Приём, – сказал я.
– Да, конечно. Извините. Вы меня спасли, а я... Приём.
– Ещё не спас, только в процессе. Переключись на общую частоту.
Обмен любезностями не помешал повернуться к ней спиной, прижать её разгрузку к своему ранцу и взять на клиновый замок.
– Прошу прощения, но возвращение к людям возможно только на жёсткой сцепке.
– Много... – она перевела дыхание. – Много уцелело?
Меня порадовало, что она не спросила о погибших. Форма вопроса выдавала оптимизм и волю к жизни. С такой барышней можно смело идти в атаку и строить светлое будущее. Но прежде чем ответить, я посоветовался с компьютером, и тот дал направление корректирующих выстрелов, чтобы перейти на орбиту пятого отсека и дождаться его на следующем витке. Рекомендации меня встревожили: по сценарию автоштурмана встреча с отсеком предполагалась на ночной стороне. Проблема была не в темноте, – к ней я равнодушен, – пугало, что по расчётам Рыбакова облако ионизированной плазмы накроет отсек часом раньше. Мы не успевали. Пришлось обратиться к автоштурману ещё раз. Пока комп обдумывал новые вводные, я продолжил светскую беседу:
– Как у тебя с воздухом?
– Десять минут, – спокойно ответила Ташка.
Я снова подивился её мужеству.
– Отодвинь на правом боку ранца крышку...
Но она не дослушала:
– Вы хотите объединить дыхательные системы?
– По-другому вам не выжить.
Я почувствовал вибрацию вращения накидной гайки по фланцу и досаду, что она настаивает на «вы».
– Я двое суток не чистила зубы, – тихо предупредила Таисия.
– Не представляю, как это пережить...
Запахло потом и мятой.
– У вас вкусные духи... – сказал я.
Ташка что-то прошептала в ответ, но мне было не до неё: новый сценарий встречи с остатками крейсера сам компьютер полагал сомнительным. Вероятность успеха в тридцать процентов вселяла тревогу, но у меня не было выбора: сориентировавшись, я сделал первые пристрелочные выстрелы.
– Ого! – сказала она. – Какой интересный двигатель.
– Геологические револьверы. Стограммовая пуля из урана, сорок патронов в барабане.
– Вы – геолог?
– Нет, зоотехник, – ответил я, приступая к коррекции курса. – Но использовать револьверы для локомоции придумал действительно я.
– Вы хвастун?
– Патологический. Михаил Аверин, к вашим услугам.
– Таисия Чумак. Фельдшер. Можно Таша.
– Мы знакомы, Таша. Неделю назад вместе грузили колонистов на борт звездолёта. Я о вас думал…
– Спасибо за помощь, Михаил, – вежливо сказала она. – И за спасение. Вижу у вас два револьвера. Может, поделим оружие? Тогда не нужна жёсткая сцепка...
Я представил кусок урана в своём животе и задумался, как бы ей тактично отказать.
– ...какие глупости! – почти без паузы продолжила Таша. – Без жёсткой сцепки мы не сможем объединить жизнеобеспеч.
– Ну, да, – неопределённо ответил я и сделал ещё пять выстрелов.
– Вы не ответили на вопрос, – обиженным тоном сказала она.
– На который?
– Сколько выжило?
– С вами – пятеро.
Она промолчала. И я был благодарен ей за сдержанность. Гибель звёздного крейсера никак не укладывалась в голове. Как только она там уляжется, я завою.
– Какой отсек уцелел?
Я надеялся, что она плохо знает судно, поэтому ответил максимально лаконично:
– Пятый.
– Мы потеряли двигатели!
– Зато есть статис, – сказал я, надеясь, что она не услышит дрожь в моём голосе.
Но она услышала:
– И чем это нам поможет? Без двигателей мы просто сгорим. А статис без навигаторской годится только для цирковых фокусов.
– Крашмен полагает, что мы сможем спуститься на статисе.
– Что за бред! – в сердцах воскликнула Таша. – То, что статис обнуляет инерцию, не означает возможность пилотирования. Флуктуации убивают надёжнее аэродинамического нагрева.
– Для фельдшера вы чересчур глубоко в теме, – уныло признал я. – Флуктуации статиса при ультракоротких посещениях подпространства – главная загадка столетия. Но Рыбаков надеется на интуицию. И удачу. О посадке на статисе он говорил с большим энтузиазмом.
– Рыбаков принял командование?
– Старший по званию. Главный спец по звёздному переходу и системный оптимист с двадцатилетним стажем. Он уверен в своих силах. В любом случае, до входа в атмосферу другого кризис-менеджера мы не найдём. А потом крашмен будет не нужен… при любом исходе.
– Системный оптимист – это религия или история болезни?
На светлом лике планеты прорезалась рыжая морщина – горел ещё один обломок звездолёта. Возможно, это были наши двигатели. Самое время поговорить об оптимизме. О чём ещё говорить погорельцам в космосе?
– Вы ничего не слышали об эволюции оптимизма? Я вам расскажу. При рождении в благополучной семье человек автоматически становится стихийным оптимистом, – это когда папа с мамой решают все вопросы, и ребёнок с молоком матери впитывает парадигму неизбежно-положительного решения проблем. С годами малыш становится старше, мама с папой отодвигаются, и человек становится пещерным оптимистом. Он понятия не имеет, как проблему решить, но уверен, что всё как-то обойдётся. По непрерывности. Раньше же как-то обходилось? Молодой человек прячется в оптимизме, как в раковине: «я знаю – всё будет хорошо, но не спрашивайте, почему так получится». И только значительно позже, повзрослев, уже с изрядным жизненным опытом, человек становится системным оптимистом. Такому не нужна раковина или пещера. Он всегда готов объяснить, что всё могло быть гораздо хуже, и что даже из самого скверного положения можно извлечь выгоду.
– Это вы меня успокаиваете? – насмешливо спросила Таисия. – Или себя?
– Ещё не решил. Наверное, нас обоих. Всё получится, Таша. Увидите.
Комп начал обратный отсчёт к началу торможения, и я изготовился к стрельбе с двух рук.
– Как можно спуститься на планету с помощью статиса? Теоретически?
– О, теоретически это проще простого.
Я сделал десять выстрелов, изо всех сил надеясь, что не попаду в цель нашего путешествия.
– Для посадки крашмен выбрал архипелаг неподалеку от континента. В расчётное время мы на мгновение перейдём в подпространство. Статис убьёт орбитальную скорость, и наш модуль начнёт свободное падение на планету…
Наложение векторов движения – моего и отсека – упрямо не хотело зеленеть. Из страха попасть в модуль, я всё время стрелял чуть в сторону.
– …Через четыре с половиной минуты мы опустимся до отметки сорок километров над уровнем моря, и наберём скорость около семи махов. Вам известна скорость звука?
– Продолжайте.
– Подросшая плотность воздуха не успеет прикончить нас аэродинамическим нагревом, потому что крашмен ещё раз окунётся в статис. Мы куда-то сместимся на десять-пятнадцать километров и снова начнём падать. Потом выйдем из шлюза и продолжим сближение с поверхностью своим ходом, на парашютах.
– У нас есть парашюты? – удивилась Таша. – У меня было два учебных прыжка, но как прыгать из тропопаузы?
– Не знаю. Я не знаю, есть ли у нас парашюты. Меня отправили на продуктовый склад, который движется в полутора сотнях километрах за нами. Собрал немного консервов...
– Для моего спасения вам пришлось пожертвовать едой?
Я не стал отвечать на её второй вопрос. Тем более, что не успел ответить на первый.
– Вася Кушнир отправился за парашютами. Если по дороге он не встретил красивую девушку с исчерпанным ресурсом кислорода, то вероятность наличия парашютов очень высока.
– Рыбаков и Кушнир. А кто третий?
– Юсупов. Вся инженерная группа статиса. В пятом отсеке их вахтенные места при выходе из подпространства.
– А вы как в пятом оказались?
В её голосе послышался упрёк. А может, показалось. Погибли полсотни человек, а я – жив. Что ещё нужно для ахтунга совести?
– Тоже по причине вахтенного расписания, – сухо сказал я. – Сторожил сон колонистов. Это моя работа.
Разглядел проблесковый маяк на недобитом огрызке звездолёта и предупредил:
– Сейчас немного потрясёт...
Но оба револьвера молчали, как проклятые, сколько я ни дёргал спусковой крючок.
– Кончились патроны? – безмятежно поинтересовалась Таисия.
Я не ответил. Угрюмо смотрел на приближающийся корпус отсека и укрупнял на экране шлема траектории движения, чтобы оценить величину расхождения. Получалось около десяти метров. Мне не хватило десяти метров, чтобы «попасть» в цель. Десять метров? Какая разница? Это могло быть и десять километров. И десять парсек...
Нет. Разница всё-таки была. И существенная.
«Если развернуться и хорошенько пнуть Ташку ногами, она может долететь до корпуса», – подумал я.
– Лассо у ковбоя есть? – вклинилась в мои панические размышления Таисия.
– Лассо нет, – хрипло отозвался я. – Есть бола.
Вынул из нагрудного кармана приёмник локатора, раскрутил и по широкой дуге запустил его в сторону корабля.
«Если увижу, что промахнулся, смотаю кабель и попробую ещё раз, – подумал я. – С нашей скоростью сближения успею сделать три попытки. А может, и пять. Должно получиться...»
Нет. Трёх попыток не понадобилось. Рваные края обшивки и погнутая арматура обеспечили прочный зацеп с первого раза. Теперь следовало осторожно натягивать кабель, чтобы наши две сотни килограмм его не порвали...
***
– Тебя посылали за едой!
Я понимал негодование командира. Притащить вместо еды едока… это кого угодно выбесит. Рыбаков перевёл взгляд на Таисию, и его лицо посветлело:
– Врач? Я видел вас в лазарете…
– Фельдшер.
– Рад, что вы уцелели, доктор. Аверин! Поступаешь в распоряжение доктора. Бегом на склад. Полчаса на сборы. Только не увлекайтесь, колонистов берите в правильных пропорциях с животными и генераторами питательных смесей. Инкубаторы и расходники для генераторов мы уже взяли. И посевной материал не забудьте. Не думаю, что внизу найдём рожь и пшеницу...
Ташка перевела взгляд на меня. У неё было непроницаемое лицо, но я прекрасно понимал, о чём она думает. Да. Крашмен не сомневался в благополучной посадке на одном лишь статисе.
– Полчаса, Аверин. Через сорок минут входим в плотные, как раз успеем закончить настройки…
Искусственное тяготение не работало, к складу мы не столько бежали, сколько летели. Но нарушение приказа этим не ограничилось.
– Сами справитесь? – спросила Ташка.
Я вздохнул. Она – командир. Зачем спрашивает?
– Только скажите, куда направляетесь. Мало ли... Без вас я в модуль не вернусь.
– В лазарет. Соберу аптечки первой помощи. Внизу мы не скоро начнём варить антибиотики и нержавеющую сталь. Встречаемся здесь через двадцать минут.
Она демонстративно выставила таймер на запястье и «улетела». А я продолжил движение к складам. Только сейчас до меня начал доходить уровень грядущей дикости.
Даже если высадка пройдёт удачно, остаток жизни будем пользоваться только тем имуществом, которое сегодня, сейчас берём с собой.
Я и брал. Аккуратно складывал в пенал криопатроны с бластоцистами: колонисты, коровы, свиньи, овцы, козы, лошади. Кролики и домашняя птица тоже была. Всё свежее, ни разу не юзаное: бластоцисты до двух сотен делений, как на подбор. Заряжай инкубаторы и вперёд, колонизируй. Был бы кислород и вода без вредных примесей.
Затарившись семенами и зародышами, остаток времени потратил на генераторы питательных смесей для младенцев, и прихватил два инкубатора. В робинзонадах лишних маток не бывает.
К месту сбора добрался вовремя, а вот Ташка опоздала. Зато прилетела посвежевшей и с явными признаками макияжа. Если в лазарет и залетала, то на минуту, не больше: всего три пластиковых контейнера с красными крестами на белом фоне. Что ж. На то и женщина, чтобы украшать природу на каждом шагу. Я одобрительно кивнул, за что получил приветливую улыбку.
– Осталось пять минут, поторопимся, – приказала Ташка, видимо вспомнив, кого Рыбаков назначил главным.
Я не спорил.
В модуле Рыбаков в нашу сторону даже не глянул, а Юсупов показал пальцем нишу, где следовало закрепить добычу.
Все были слишком напуганы, чтобы с нами разговаривать. Похоже, мы застали последнюю попытку отговорить крашмена от коллективного самоубийства:
– ...Если есть другие идеи, самое время их озвучить, – равнодушно говорил Рыбаков в пустоту перед собой. – Любые идеи, не обязательно разумные.
– Так никто не делал! – сказал Юсупов.
– Тем интереснее, что получится.
– Если мы можем перейти в статис, почему не попробовать вернуться? – спросил Кушнир.
– Потому что без навигационной рубки вероятность попасть домой – ноль. Вероятность выйти из статиса рядом с кислородной атмосферой чуть выше, но тоже ноль. А здесь мы уже рядом с такой планетой. Но даже если нам неслыханно повезёт, и мы каким-то чудом окажется на Земле, мы ведь всё равно умрём...
– Это ещё отчего? – хмуро спросил Юсупов.
– От старости, – сказала Ташка.
Рыбаков отвлёкся от настроек и внимательно на неё посмотрел. Юсупов хотел что-то возразить, но передумал. Василий почему-то посмотрел на меня. А я развёл руками. К этому моменту я успел пристегнуться, и руки были свободными. Почему бы их не развести?
– Начинаем! – совсем другим тоном сказал Рыбаков. – Отстыковка модуля. Пойдём налегке...
Нас крепко тряхнуло. Потом ещё раз. И ещё.
Я вспомнил металлические заросли лохмотьев обшивки и закрыл глаза.
Вибрации прекратились. Скрипы и шорохи трущейся обшивки тоже. В тишине хорошо было слышно напряжение в голосе крашмена:
– Мы покинули судно. Переходим в статис.
Юсупов поднял руку, будто хотел его остановить. Опоздал. Переход в статис ни с чем не спутаешь. Симптомы у всех одинаковые: прилив крови к глазам, шум в ушах, потеря ориентации.
– Есть! Начинаем падение.
В голосе Рыбакова послышалось облегчение. Будто мы не начали падение, а закончили его.
– У нас пять минут. Действуем быстро и без разговоров. Три парашюта. Первый для молодёжи. Аверин, надевай парашют, пристегни в тандем доктора, и ждите в шлюзе. Действуй.
Я отстегнулся, всплыл над креслом и посмотрел на Василия. Он показал нишу, и я вытащил из неё рюкзак с парашютом.
– Юсупов и Кушнир, надеть парашюты и в шлюз к Аверину. Проверьте оружие. Изолируйте модуль и, как откроется внешний люк, прыгайте. Только не забудьте отлететь подальше…
– А вы? – спросила не сдержанная Ташка.
Женщина! Ей же сказали: «без разговоров»...
– Сколько хватит заряда, буду прыгать в статис до полной остановки. Если повезёт, разброс составит не больше десяти километров. Постараюсь приземлиться как можно мягче... – он покосился на инженеров, которые закончили возню с лямками: – А теперь вон с моего корабля!
Первой вышла Ташка, я за ней. Мы притиснулись к наружному люку, и я ощупью взял на замок нашу спарку. Несмотря на бедственное положение, позиция показалась гораздо приятнее, чем когда Ташка была сзади. Наверное, она почувствовала моё настроение: что-то недовольно проворчала под кислородной маской, но я не расслышал.
Снова кровь к глазам, на мгновение вернулся вес, треск пиропатронов и наружный люк улетает в слюдяное небо. Скорость падения растёт, но плотность атмосферы достаточно низкая, чтобы мы легко вывалились из шлюза.
Я не стал бросать прощальный взгляд на модуль, просто оттолкнулся от комингса и «пузом» поплыл к чистому горизонту. Плотная облачность внизу скрывала поверхность, а здесь властвовала солнечная голубизна. Совсем, как на Земле. Только с нетронутой природой и отсутствием флажков на месте приземления.
Я следил за приближением верхнего яруса облаков, и вдруг осознал, что понятия не имею ни о высоте, ни о рельефе местности. А ведь там ещё ждёт какая-то живность! Которая вряд ли обрадуется, когда я свалюсь ей на голову. Я? – Мы!
Прыжок в тандеме из стратосферы – это не совсем то, с чего хочется начинать знакомство с планетой.
Мы вошли в облака, и сразу сделалось тесно и зябко. Впрочем, этот ярус мы пробили за две секунды. Пространство вновь развернулось до горизонта, и мы впервые увидели поверхность, с которой сближались со скоростью двести километров в час.
Ташка подо мной недовольно завозилась, и я расценил её движение, как невысказанный вопрос: когда открываем парашют? Вместо ответа похлопал ей по плечу: мол, всё под контролем… но сам я в этом не был уверен.
В отличие от скафандров, у меня не было ни программы автоштурмана, ни компьютера, ни радиосвязи. Так что посоветоваться не с кем. «В скафандрах мы бы не поместились в шлюзе, – подумал я. – Плюс парашюты. И как протиснуться через аварийный люк? Это же не штатный космический выход...»
Правая рука как-то сама собой потянулась к кольцу и освободила клапан парашюта. Через секунду нас тряхнуло – это вышел стабилизатор, а потом дёрнуло по-настоящему: ремни по-волчьи впились в тело. Даже в глазах потемнело. Мысленно поаплодировал инструкторам: летел себе «тушкой», думал о том – о сём, но когда пришло время, всё сделал на рефлексах, автоматически.
До посадки оставалось меньше минуты, и сейчас мы были в самой высокой точке, которая будет нам доступна в ближайшие сто лет. Следовало всё осмотреть и запомнить.
Встревожило отсутствие куполов инженеров. Подумал, что это не просто тревожно – это было бедствием. Модуль с Рыбаковым я не увидел тоже.
Мы с Ташкой были одни во всём обозримом пространстве. Горизонт был чист, поверхность под ногами хорошо просматривалась: можно было различить светлые гребни волн и порывы ветра в плотной листве джунглей на островах. Километрах в двадцати сверкал скальным обрывом огромный остров, возможно, материк. Между нами и континентом я насчитал семь островов. Хорошее число. К удаче?
Я снова похлопал ладонью плечо Ташки, чтоб приготовилась, немного «подрулил» к береговой линии ближайшего острова, – здесь было мелководье: на красном песке грунта можно было различить лохмы водорослей, – и туча брызг, как салют по случаю завершения межзвёздного перелёта.
Вода оказалась тёплой и солёной.
***
Вода, убежище, огонь, пища.
Основы выживания трудолюбиво вколачивали в голову на каждом курсе техникума. Учителя с изощрённым садизмом выбирали для практических занятий самые отстойные места планеты: пустыни Монголии, тундра Канады, ничейная Антарктида. Но даже самым упоротым преподам не приходило в голову осложнить бедственное положение выживальщика красивой спутницей, ворчащей на неправильный порядок приоритетов.
– Модуль не мог исчезнуть, – настаивала Ташка. – Все наши действия связаны с тем, что хранится на его борту.
Мне думалось иначе. Не совсем «вопреки», скорее «вместе с тем», но всё-таки иначе.
– Милая, в полусотне метрах от нас – дремучие заросли. Нужно выяснить, что там происходит. Осмотреть растительность: твёрдые прямые ветки годятся для плота и «скелета» шалаша. А листья – укрытие от солнца и дождя. Нужно найти воду: либо раскопками, либо в ручье. А ещё искать следы животных или самих животных. Знакомиться с миром лучше сейчас, пока светло.
– Но модуль...
– Если модуль лежит в радиусе десяти километров, то ночью мы увидим его аварийные проблески. Мы возьмём азимут, и завтра с утра начнём строить плот, чтобы двигаться в правильном направлении, – я махнул рукой в сторону моря.
– А если не увидим?
– Тогда утром сместимся на четверть круга вдоль береговой линии и продолжим наблюдения следующей ночью. Если снова ничего не увидим, повторим цикл и будем искать огни с противоположной части острова. Без надёжного азимута мы с острова не уйдём.
– Почему ты уверен, что будут огни?
– Я в этом не уверен. Мне очень жаль, что мы не видим дыма: сигнальное задымление в светлое время суток предусмотрено конструкцией. Но его нет. Либо модуль лежит чересчур далеко, либо автоматика после посадки пришла в полную негодность.
О возможности выхода Рыбакова из статиса под поверхностью планеты мне хватило ума не напоминать.
Я ещё раз осмотрелся. Местность не казалась опасной: до зелёнки метров тридцать-сорок, даже если из зарослей выскочит гепард, я успею отстрелить ему голову. На ум пришли наставления инструктора-эвенка: «выслушай женщину и сделай, как она хочет. Если это приведёт к успеху, выиграете оба. Если к неудаче, укрепишь свой авторитет».
– Уговорила, – с фальшивым воодушевлением сказал я. – Давай прогуляемся. В конце концов, два-три часа роли не играют. Обойдём остров по береговой линии. Может, и вправду обнаружим дым. Три четверти горизонта закрывают джунгли. Возможно, дым есть, но он с другой стороны. Идём?
Она не обратила внимания на руку, которую я протянул, чтобы помочь ей подняться, отряхнула песок с облегающего задницу комбинезона и молча пошла вдоль пляжа.
Что ж, нет, значит, нет. В конце концов, никто не говорил, что «райские кущи» растут на всех райских островах.
Я вытащил из воды парашют, побросал в него аппараты дыхания, ремни и перчатки, свернул, чтобы не унесло ветром, и ещё подбросил песка. Прилива не боялся: два десятка лун, окружающих планету, наблюдались на слишком большом угловом расстоянии друг от друга, чтобы вызвать значительную приливную волну.
За это время Ташка успела отойти на полсотни шагов, и это показалось неправильным. Всё-таки в незнакомом месте лучше держаться рядом. А на незнакомой планете в особенности. Наверное, ей тоже это пришло в голову, потому что она остановилась и повернулась ко мне.
Это спасло ей жизнь.
Из воды выпрыгнуло что-то шипасто-многолапое и стремительно понеслось на неё. Я даже не успел испугаться: револьвер, выстрел и острая боль в запястье. Чудовищная отдача и отсутствие фиксирующих манжет скафандра.
Тем не менее, попал. Тварь будто разорвало на части. Ташка повернула голову, чтобы глянуть, в кого я стрелял.
В воде замелькали жупелы помельче. Они принялись с остервенением обгладывать незадачливого охотника, а Ташка попятилась к джунглям. Мне это не понравилось. Я что-то каркнул пересохшим горлом, но она поняла: застыла, а потом побежала ко мне. А я так и стоял с револьвером. Второй был у неё, но она о нём даже не вспомнила.
Хватая ртом воздух, Ташка рухнула у моих ног, а я ждал повторения атаки. Грохот выстрела привлёк внимание всех хищников архипелага. В их существовании я уже не сомневался. Очарование пейзажа сгинуло. Мы были теми, кто мы есть: непрошеные гости, колонизаторы, захватчики. А я был там, где была моя правда. И если для спасения наших жизней понадобится выжечь напалмом джунгли и вскипятить воду океанов, я сделаю это без колебаний. Что поделаешь? – где человек, там геноцид автохтонов. Две стороны одной монеты. В вопросах выживания компромиссов не бывает.
– Прости меня, – сказала Ташка.
Не опуская оружие, перевёл на неё взгляд. Её трясло. Я чувствовал себя не лучше: кружилась голова и дрожали ноги. Сказывались двое суток невесомости.
– Такая никчёма! Никакой пользы. Все только и делают, что меня спасают. А я из себя принцессу строю…
Она была готова разреветься. И это была именно истерика, далёкая от тихого орбитального плача, с которого началось наше знакомство.
Я вернул револьвер в разгрузку и попросил второй. Она безропотно отдала оружие, а когда я протянул руку, чтобы помочь подняться с песка, с готовностью приняла помощь.
– Посмотри в сумке плоский жгут, – попросил я. – Перетянешь мне запястье.
Она тут же успокоилась и захлопотала над травмированной рукой. Ташка оказалась умелым фельдшером: через минуту кисть руки была плотно прихвачена, но не отекала, – пальцы двигались легко и свободно. Я несколько раз вынул и вернул в кобуру револьвер. Пожалуй, это приключение мы пережили с минимальными потерями. Два сороказарядных револьвера давали солидное преимущество в борьбе с местной фауной. Если, конечно, эволюция планеты не доросла до брони и снайперской винтовки.
– Продолжаем движение, милая. А по поводу своей никчёмности, уверяю тебя, это не так. Ты – мотив и смысл жизни. Без тебя я бы остался на орбите. Смерть от гипоксии – предел мечтаний человека без будущего.
Мы снова двинулись по пляжу. Теперь я смотрел в сторону моря, а Ташка не сводила глаз с джунглей и всё время оглядывалась.
Поход больше не казался приятной прогулкой. Каждую минуту мы ждали нападения. И новый агрессор мог оказаться проворнее предыдущего.
Мы обходили остров против часовой стрелки. С каждым шагом открывался «левый» горизонт, и через две тысячи шагов мы действительно увидели фиолетовый дым. Работу сигнального дымогенератора спутать с лесным пожаром не мог даже дальтоник: клубы дыма чередовались с постоянным периодом в десять секунд.
– Вроде бы недалеко, – несмело пискнула из-за спины Ташка.
Я не ответил. Источник дыма явно лежал не на ближайшем острове. Без плавсредств не обойтись. Всё-таки плот. Но как плыть, если под водой прячутся бегающие по волнам твари? Вынул из кармана рацию и несколько раз «позвал». Ноль ответа. Подавив желание утопить матюгальник в море, вернул его на место.
– Воздух! – крикнула Ташка.
Я выхватил оба револьвера. Правый после выстрела сразу уронил: от острой боли разжались пальцы. Зато левая рука не подвела: наверное, попал в крыло. Пикирующая тварь попыталась выровнять полёт, но всё равно упала. Там засуетились знакомые падальщики.
– Проклятье! – выругался я.
Очень хотелось выразиться яснее, но мешала Ташка.
Она подняла револьвер и сунула в свой набедренный карман. Я не стал возражать. Во рту – привкус крови и страха. Кажется, револьвер подбросило и ударило по губе.
– Если придётся стрелять, держи его двумя руками, – посоветовал я и посмотрел на солнце. Зенит. Выставил на часах «12».
– Здесь сутки немного короче, – напомнила Ташка, и я переключил программу хронометра на местное время.
Угнетало, что я понятия не имел, как нам добраться до модуля. Плотность атак делала такую затею невозможной. Проще застрелиться, чем перестрелять всю живность округи.
– Возвращаемся, – сказал я. – Заберём парашют. Может, это место какое-то сакральное? На Земле нужно месяц бродить, чтобы увидеть дикое животное. А тут атакуют на каждом шагу.
– На Земле люди охотятся сто тысяч лет, – сказала Ташка. – А здесь мы только начали...
***
Строительство крепкого плота с капониром и мачтой у нас заняло двадцать дней. За это время мы видели три большие приливные волны, которые вызывал парад спутников планеты. Ташка предположила, что причиной катастрофы могло быть отклонение от курса из-за гравитационных наложений этих спутников.
Может, и так. Мне было всё равно. К этому времени я перестал быть космонавтом. Для меня было важно, что сборку плота можно проводить на сухом, ровном месте и на достаточном удалении от опасной береговой линии. А когда придёт время, прилив сам снимет плот с отмели, мы поднимем парус, который Ташка выклеила из парашюта, и поплывём к модулю. Дымогенератор иссяк, но по ночам, особенно в условиях низкой облачности, проблесковые огни были хорошо видны. Наверняка солнечные батареи не повреждены, что обнадёживало: если посадка была достаточно мягкой, то оборудование могло уцелеть.
Но самое большое восхищение вызывала наша подготовка. Мы опресняли воду, ели плоды и даже рискнули попробовать жаркое из странных животных, неприятно напоминающих насекомых. По вкусу мясо не отличалось от лобстера с изрядной дозой незнакомых специй. Вкусно и без последствий. Успешный опыт аккомодации я приписывал многочисленным прививкам и желудочно-кишечным симбионтам, подсаженным нам перед вылетом.
Оборудование выживальщиков, которое не занимало и половины объёма сумок и карманов, позволило не только легко приспособиться к полевой жизни, но и без особых напрягов строить плот: пилить деревья и чистить их от сучьев. Тонкая стальная нить с узелками по длине и рукоятками на концах удивительно эффективно справлялась и со стволами, и с ветками.
Клей, замешанный на песке пополам с морской водой, после высыхания превратил тесно уложенные стволы в монолит. На такой платформе можно отправляться в океанское плавание, но наш маршрут предполагался много короче. Поэтому убежище в центре плота я делал без фанатизма: не в полный рост. Получился восьмиугольник с окнами-бойницами в каждой стене и прочной крышей, которая защищала от нападения с воздуха.
За это время мы были атакованы несколько десятков раз. И только со стороны моря. Сухопутная живность, справедливо опасаясь береговой линии, пряталась глубоко в джунглях. Этих мы слышали, но не встретили. Зато море кишело созданиями, которые реагировали на наше появление удручающе однообразно: со всей дури неслись прямо на нас. После моей шутки: «может, они просто спешат поздороваться?», Ташка перестала цепенеть от ужаса и довольно метко отстреливалась.
С отношениями у нас тоже наладилось. Она сбросила маску студёной недотроги, а я гордился обладанием «мисс планета». Планете мы тоже успели дать имя. Мы её назвали «Тами». По первым буквам своих имён.
Стартовое предложение Таши назвать планету «Таша»: первые две буквы – это первые буквы её имени, а вторая пара – вторые буквы моего имени, я встретил молчаливым укором. Спустя сутки любви и уговоров у неё удалось выторговать две последние буквы, и планета стала называться «Тами». «Мита» мне нравилась больше, но секс показался важнее, поэтому сошлись на Тами и оставили этот вопрос на усмотрение потомков.
О самих потомках мы говорили мало, отложив тему до осмотра модуля. В этом вопросе у нас было единодушие: будущее биоценоза планеты зависело от того, что мы увидим в разбитом модуле. Криопатронам ничего не сделается – встроенные генераторы извлекают энергию даже из комнатной температуры, – а чтоб запустить инкубаторы, придётся повозиться. Лишь бы уцелели инструменты и приборы настройки. Уж мне ли, зоотехнику, не знать все тонкости точной настройки капризных в эксплуатации маток?
Но когда мы добрались до модуля, вопрос об инкубаторах саморазрешился. Инкубаторы были уничтожены в хлам вместе с приборами точной настройки. Судя по глубине, на которую модуль зарылся, падал он с высоты полкилометра, не меньше.
Трупов не нашли, но шлюз и кресло крашмена были в пятнах высохшей крови. Ещё обнаружили обрезки строп. Именно обрезки: стропы были срезаны тончайшим лезвием. Не думаю, что это была молекулярная бритва. Проще предположить, что у инженера, который первым шёл за мной, не выдержали нервы, и он открыл парашют сразу, едва выбрался из люка. Стропа зацепилась за рваную обшивку и помешала второму инженеру покинуть падающий модуль.
Но Рыбаков об этом ничего не знал. Выждал обещанную минуту и перешёл в статис, чтобы снова обнулить скорость падения. Так что стропы резал не нож, а гильотина пространства.
У меня разыгралось воображение, в деталях рисуя, как это могло выглядеть, и пробрал озноб. Ташка, чувствуя моё состояние, положила руку на плечо, и я щекой потёрся о её ладонь. Рыбаков перед финалом успел отстрелить внутренний люк и разбился. То ли заряда конденсаторов не хватило, то ли удачи. Тела утилизировала фауна…
В попытках отыскать своё будущее мы лазили по модулю несколько часов. Тщетно. Не нашли. Выползли наружу и присели в тени огрызка корабля.
Развели костёр: флора планеты горела ярко и бездымно. Неподалеку покоился плот, севший с отливом на мель. Парус бесформенным комом лежал на палубе, по нему ползали мелкие глазастые твари, похожие на наших крабов. По небу плыли облака и светило солнце. Но на душе было темно. Я снова потерял берега и горизонт. Идти, складывать парус было выше моих сил.
– Не молчи, – попросила Ташка. – Может, за нами прилетят?
Очень не хотелось говорить. До ужаса. До паралича гортани. Но семейные обязанности уже опутали рассудок. Просьбу милой проигнорировать можно. Просьбу жены – нет. Пришлось открывать рот и уродовать тишину подобием мужского мнения.
– Нет. За нами не прилетят. У нас был звездолёт класса «ни шагу назад». Два механических зонда исследовали планету и признали её пригодной для колонизации. Таких планет каждый год находят сотнями. И на каждую отправляют экипаж с билетом в один конец. Инкубаторы за полвека заселяют планету. Обучающие программы превращают популяцию в социум. И молодое общество через сто лет строит статис-машину, чтобы отправить на Землю отчёт об успешной колонизации. Допускаю, что со временем «немых» планет станет так много, что земляне создадут комиссию по изучению неудачных попыток колонизации, и прилетят за отчётом сами. Но когда это произойдёт: через пятьсот лет или через тысячу? Или кто-то забредёт к нам случайно... Нет. Эвакуации не будет.
Она погладила мне руку. Я обратил внимание на загар. Её волосы пахли морем и солнцем. Я поцеловал родинку у неё на предплечье и снова откинулся спиной к тёплому от зноя борту модуля.
Мы были молоды, полны сил, дерзости и здоровья. Был энтузиазм и море оптимизма. Но не было главного. Не было будущего. Ответить, зачем погиб экипаж звездолёта, и зачем нам доживать на островах свою счастливую сегодня и жалкую через три десятка лет жизнь, было не просто.
– При таком раскладе нам, наверное, не стоит говорить о потомстве? – спросила Ташка, легко читая мои мысли.
– Мы можем приятно провести жизнь. Пляжиться и загорать. Арсенал модуля позволит расстрелять всю живность острова. Переберёмся в центр, отыщем родник и будем просто жить, наслаждаясь покоем и друг другом. Вечный Эдем, цитадель гедонизма в сердце жестокого мира.
– Если бы мы так могли, нас бы не пустили в космос, – сказала суровая Ташка. – Юных пенсионеров и на Земле хорошо кормят. Звездолёты только для тех, у кого шило в заднице до глубокой старости. Давай дробить задачу. Что у нас есть, и чего не хватает?
Меня охватил острый приступ счастья. Я любил Ташку бешено, неистово, жадно. Даже в такой унылой ситуации, она искала выход и тормошила меня, не давая смириться с поражением.
– У нас есть криопатроны с бластоцистами. Много. Очень много криопатронов. В каждом до полусотни бластоцист. Если бы у нас были инкубаторы, мы бы прямо на этом острове могли развернуть ясли. Уже через десять лет здесь было бы не протолкнуться от ребятни...
– Их нужно кормить, – напомнила практичная Ташка.
– Разумеется. Пищевые генераторы для младенцев в относительном порядке. С кормёжкой новорожденных проблем не будет. Но перед тем как выводить колонистов, нужно поднять животноводство. А прежде – расчистить и засеять поля. Зерновые накормят домашних животных и птицу. А весь набор обеспечит едой общину…
– И что нам мешает начать с растений?
– Отсутствие смысла. Зачем нам растения, если мы не можем вырастить поросёнка? И зачем нам поросёнок, если у нас не предвидится населения? Но свиней и населения у нас не будет, потому что на планете нет ни одного инкубатора!
– Один инкубатор у нас всё-таки есть, – она погладила себя внизу живота. – Чем тебе не нравится моя матка?
– О твоей матке я готов складывать песни, но совершенно не готов вкладывать в неё эмбрионы.
– Почему?
Я вздохнул и покачал головой. Ответ казался простым, а формулировка сложной. Не сказал бы, что ни разу не думал о такой возможности, но это направление мысли всякий раз приводило к чулану ужасов.
Чтобы потянуть время, – вдруг она забудет, о чём спросила? – я поднялся и проверил, что делается на крыше и по другую сторону модуля, зачем-то поворошил костёр и подбросил в него сучьев.
Ташка терпеливо ждала ответа.
– В этом нет смысла, – повторил я. – Предположим, что каждый год ты будешь приносить тройню. После первого десятка запусков вероятность патологии вырастет до небес, и однажды ты истечёшь кровью или до, или во время родов. В идеале – тридцать человек, которые умрут в чудовищных мучениях: для прокорма на местном сырье у них нет наших кишечных симбионтов. Этот биогаджет хранился на складах третьего отсека, который погиб первым. Но даже если поднять сад, огород и зерновые, понадеявшись на веганский рацион, три десятка человек не смогут защитить посевы от планетарной биосферы. Себя защитить они тоже не смогут. Их съедят раньше, чем они погибнут от неизвестной инфекции. А если не съедят, то община всё равно угаснет от инбредной депрессии, – я покачал головой: – Нет. Три десятка особей – это очень мало. Нужна ударная популяция. Любой другой вариант – это садизм к потомкам и мазохизм к себе. Закончить жизнь на кладбище детей неприемлемо. Этот вариант мы не будем обсуждать.
– Ты далеко смотришь в будущее, – недовольным голосом сказала Ташка. Она нахмурилась и надула губы.
– Если не смотреть в будущее оно превращается в монстра, – сказал я мягче. – В разъярённого вепря. В кабана, который несётся на тебя. Встреча неизбежна, хочешь ты этого или нет. Если не убьёт, то покалечит.
– Кабан? – Ташка оживилась. – Что там у тебя в голове, Аверин? Ну-ка, ну-ка... Причём тут свиньи?
Я смотрел на неё, недоумевая:
– Всего лишь собирательный образ…
– Слишком устойчивый образ. Ты раз за разом говоришь о свиньях. Поросята, вепрь, кабан. Это не может быть случайностью. Давай, колись. Если бы у тебя была свинья, Аверин, что бы ты сделал?
– Свиноматка, – подумав, неохотно уточнил я. – И она действительно решила бы все наши проблемы.
– Тогда начнём со свиноматки. Что она может?
– Универсальный инкубатор, неприхотливый к еде и условиям содержания. Плацента приветлива к эмбрионам всего, что растёт на молоке. Если расчистить площадь под зелёные корма и получать устойчивые урожаи силоса, число свиноматок можно смело довести до полусотни. Зарядим их минителятами. Через одно поколение коровы разовьются до обычных размеров. А когда скотный двор и севооборот устоятся, имплантируем человеческие эмбрионы в коров. Время вынашивания – те же девять месяцев, зато по весу можно подсаживать по десять колонистов за раз. Десять коров за десять лет дадут тысячу человек. Сперва, конечно, предпочтение отдадим женщинам, матриархат неизбежен, зато ещё через десять лет к процессу добавится естественная репродукция…
Я замолчал. Запал иссяк. Игра надоела. У меня нет свиноматки. Но если я правильно угадал, к чему вела Ташка, то это даже не извращение, – это самовыпиливание мозга.
– Тысяча детей за десять лет, – задумчиво прошептала Таисия. – Плюс скотный двор и каторжные полевые работы. Плюс агрессивная биосфера. Минус обучающие автоматы. Это не просто титанический труд, Аверин. Это ад. Это коррида по вертикали.
– Нас к этому готовили, – равнодушно ответил я. – Лучше сгореть на работе, чемзамёрзнуть от скуки.
– Свиньи и коровы на этой планете будут считаться священными животными.
– Коровы – наверняка, но о свиньях мы никому не скажем, – вяло возразил я. А потом спохватился: – Да и некому будет говорить.
– А давай подсадим эмбрион свиноматки мне, – невинно хлопая пушистыми ресницами, предложила Ташка. – И лучше сразу три. Чтобы наверняка и дважды не испытывать прочность твоего рассудка, Михаил.
– Ты рехнулась, Таисия, – я изо всех сил пытался говорить небрежно и снисходительно. Но голос дрожал. Я никак не мог справиться с голосом. – Наверное, на солнце перегрелась. Свинья легко выносит плод человека, но человек свинью – с очень большим трудом…
– Но может. Четыре месяца как-нибудь потерплю. У нас полный набор гормональных препаратов. Есть подходящие провокаторы для успешного крепления эмбрионов к матке. А как придёт срок, поможешь сделать кесарево.
– Рехнулась, – шёпотом повторил я.
Чувствуя слабость, я сел. Я бы и лёг, но боялся, что больше не встану. А Ташка не останавливалась:
– Анестезия есть, хирургический инструмент есть, зеркало сделаем из большого листа металла... я пронумерую инструменты и сама всё сделаю. Твоя задача не падать в обморок, ровно держать зеркало и подавать инструменты в соответствии с номерком на рукоятке.
– Такого никто не делал.
– Тем интереснее, – она так искусно скопировала интонации крашмена, что я посмотрел на чёрное пятно люка: вдруг я в обломках как-то проморгал живого Рыбакова?
– Я не хочу этого слышать!
– А я хочу, чтобы у наших детей было будущее. Чтобы они росли в обществе себе подобных, а я нянчила внуков и правнуков, пока их родители завоёвывают архипелаг и готовятся к высадке на континент.
Наверное, я закричал, потому что Ташка сразу смягчилась, прильнула ко мне, обняла.
– Я пошутила.
«Ну, слава Богу!», – подумал я, но у неё на уме было совсем другое:
– На самом деле такое уже делали. Судя по мифам, человечество тоже началось с аварии. Припомни помешанных на коровах индусов и легенды об амазонках… Не напоминает нашу ситуацию?
Я мучительно вспоминал Веды и Пураны, но строки, которые позволили бы хоть как-то ей возразить, никак не приходили на ум. Гомер с Геродотом тоже не помогли. Почему припадки остроумия случаются только в полном одиночестве? Чёрта с два отыщешь нужные слова, когда кто-то их ждёт. И сколь много полезных слов, когда никого нет рядом…
Правильно расценив моё молчание, как паническое уныние, Ташка поспешила ободрить:
– Не на этой неделе, милый. Сегодня отдыхаем, а завтра начнём приводить в порядок модуль. Прекрасное жильё, только нужно убрать и выровнять пол. Подтянем плот к выходу, будет крыльцо. Прорежешь окна, посажу под ними цветы, разобьём огород. А потом сделаем всё, как ты рассказывал: выведем гербицидом чужую ботанику и засеем свою...
– Это ты меня успокаиваешь? – спросил я, как она когда-то. – Или себя?
– Нас обоих, милый. Будет непросто, но мы справимся. Если у кого-то получилось, то и у нас получится. Увидишь!
