Кримхильда Подольская

Мышь посмотрела на Матронова грустным черным глазом и странно икнула. Почесалась. Побежала. Матронов зачем-то кивнул мыши и пошел дальше по коридору, стараясь не наступать на битое стекло и подозрительно просевшие участки линолеума.

Мышей Матронов не видел уже десятки лет. Аксолотлей — видел. Утконосов — тоже. Капибар. Ленивцев. Даже каких-то безумно редких колючих ящериц, которых стало модно заводить в среде жён московского олигархата. Вика — да и та завела себе ящерку. А вот домашние мыши стали казаться какой-то диковинкой из русских сказок вроде колобков или коньков-горбунков.

“Теряю связь с народом”, — подумал Матронов, пытаясь найти глазами мышь, чтобы получше ее запомнить, как бы отпечатать навсегда в своей душе её образ, но та уже куда-то убежала, оставив мужчину наедине с тишиной коридора полузаброшенного НИИ.

С потолка капнуло, к счастью — не на костюм. Матронов поспешил.

Идея найти Лиду, или скорее — снизойти до Лиды, пришла ему в голову довольно давно, но, будучи самодиагностированным романтиком и меланхоликом, Матронов предпочитал лениво разыгрывать в голове сцены встречи вечером за бокалом вина, а не переходить к каким-либо реальным действиям. В основном потому, что реальные действия подразумевали выезд за границы МКАДа, и не куда-нибудь на острова, а в задыхающийся от грязи Подольск. Попробуй еще туда проберись так, чтобы машину не побили.

Матронов представлял, как размазывает грязь по лицу, пробираясь среди разваливающихся высоток, как флиртует с продавщицей в ларьке, как ее пухлое (но совершенное в этой наивной пухлости) лицо освещается красным неоном “Хозтоваров”, нависающих зловеще над ними обоими своими заколоченными окнами, как он оставляет ей лишние сто рублей, как она удивленно смотрит вслед и думает — крикнуть, что ошибся, или не крикнуть… До самой Лиды его фантазии резко доходили, а если и доходили, то как-то быстро кончались, потому что там ничего романтически-меланхолического не получалось, да и вообще всё внутри как-то сжималось в маленькую угрюмую изюмину.

“Вика ж убьёт”, — думал он напоследок, каждый раз приходя к выводу, что ехать искать Лиду вроде как совершенно невозможно, даже если хочется, потому что жена, да и более того — жена с темпераментом и очень острыми коготками, и тут Лида-то Лидой, а целостность своей собственной шкуры Матронов ценил уж точно больше любых романтически-меланхолических приключений.

“Рахленко Л.Н. — старший научный сотрудник”, — прочитал Матронов. В горле стало тесно. Фамилию не сменила…

Чуть ли не перекрестившись, Матронов постучал. И еще постучал. И еще. И еще разочек. Когда он был уже готов с облегчением выдохнуть и отправиться домой, грустно размышляя о том да сем, дверь открылась — совершенно бесшумно — и на него уставилась пара равнодушных глаз. Помимо глаз на него уставилось все остальное, а именно, списком: морщинки вокруг оных глаз в количестве много штук; серые волосы, оные глаза частично скрывающие; белый халатик, заляпанный пятнами разной степени коричневости (кофе? чай? кровь? шоколад?); грудь, скрытая и халатом, и свитером, и, может, чем-то еще, но в разуме Матронова — все равно уставившаяся на него с каким-то осуждением. Он даже отступил на шаг и, заикнувшись, выдавил:

— Лида! Сколько лет, сколько зим…

— Много лет, много зим. Пятнадцать. Нет, шестнадцать. Пятнадцать было в том году… Ты ж венок присылал.

— Да, венок, венок... Понравилось? — Матронов сразу покраснел, сказав глупость, но Лида вроде как и не заметила.

— Видела машину твою в окно, Виталь. Где ж ты такое ведро достал?

— Так чтоб не побили, — словно извиняясь, пожал плечами Матронов.

— Ааа… Ну проходи, проходи, трусишка, — Лида отскочила с прохода, уступая дорогу и одновременно словно кланяясь, и весь этот внезапный девчачий жест вызвал в Матронове ощущение какой-то большой беды, правда, ощущение ни к чему не привязанное, блуждающее внутри холодным ветерком. Потоптавшись на месте и заставив ветерок кое-как улечься, Матронов решительно перешагнул порог лаборатории.

Лида села на окно и закурила, болтая ногами в разношенных тапках. За спиной её березки закачали листочками в такт.

— Матронов, да? Как Матрона Московская? — Лида усмехнулась и затянулась.

— Положение обязывает, сама понимаешь… Принято так.

— Да куда уж мне понимать в моих запрелых замкадьях. И что, вот так сразу все забыли, что ты Рахленко был еще пару лет назад? Еще и Мусин по матери. Хотя это-то еще по-русски как-то звучит. Муся… Пуся…

Матронов пожал плечами и тоже достал сигарету:

— Да не в этом дело, Лида, не в этом… Будь ты хоть черный до пяток, главное чтоб Иваном назвался. Будто бы сама не понимаешь.

— Ну и назвался бы Ивановым… Матронов, етить её налево… Дед твой в гробу ворочается небось.

— Да какое тебе дело до моего деда? — Вспылил Матронов. — У него у самого дед ворочается. Женился бы на еврейке — жили бы сейчас где-нибудь в Израиле…

Лида захохотала и уронила тапок.

— Удается тебе придраться к фигне какой-нибудь, — насупился Матронов и почувствовал себя снова ребенком, которого егоза Лидка снова умудрилась довести до белого каления, белых коленок, белой пене изо рта и до невесть чего еще.

Курили. Молчали. Матронов уставился на голую ногу Лиды, бледную, пойманную, словно рыба в сеть, в пурпурную сеточку варикозных вен. Лида сбросила второй тапок и пошевелила пальцами:

— Как там в Москве? Всю бедность уже победили? У нас тут очередной автобус с невостребышами высыпали, бродят-колобродят теперь — страшно смотреть.

— Как-как… Будто новости не читаешь.

— Да там как откроешь — фантастика одна. Андроиды за покупками ходят, машины летают, искусственные йентеллехты тебе только что жопу не вытирают… Кибер, етить его, панк!

— Ну как-то так и есть, — тупо сказал Матронов, продолжая пялиться на ногу Лиды.

Помолчали еще.

— Слышала, ребенка вы завели. Сильный малыш? Весь в тебя, небось.

Матронов поморщился:

— Издеваешься… Викина идея.

— Ну ещё бы. Пухлые розовые щечки, никаких пивных банок… Носки под кроватью… Девочки. Или мальчики. Слушай, а он внутри металлический?

— Не заглядывал, Лид.

— Сколько ей? Пятый десяток идет, а всё куклы. Ладно если бы ещё с функцией подноса стакана в старости, так нет — лежит, орет, пердит…

Матронов хотел было что-то сказать такое, чтобы Лида перестала наконец издеваться, но тут зазвонило и она спешно встала, одновременно доставая из кармана допотопный смартфон:

— Ща-ща, ван секонд. Ага. Да. Да. Угу. Нет, второй этаж и почти до конца, я вас встречу. Ага. Поднимайтесь.

— Это кто? — напрягся Матронов.

— Дары свыше. Доставка.

После пятой подозрительной неподписанной канистры руки Матронова начали ныть, что они на такое не подписывались, и вообще — хочешь тяжести таскать, начинай ходить в зал. Матронов с руками в общем-то согласился и пообещал себе это вечером попредставлять и даже посмотреть, какие там есть поблизости попрестижнее. После десятой канистры он наконец сдался и осел на первый попавшийся стол:

— Это вообще что?..

— А тебе расскажи. С Забориным еще общаешься?

Матронов весь ёкнул.

— Нет, нет. Он как стал… Ну, тем, кем стал… Слушай, а нам вообще безопасно о таком говорить?

— Не боись, трусишка, мыши всё сгрызли. Мертвая зона. Никаких прослушек. Скажи спасибо, что свет еще есть…

Матронов поерзал на столе для приличия и заговорил:

— В общем, после похорон… Бори… мы только один раз виделись. Как сейчас помню, в Сокольниках, он — с женой, детьми, пальто, шарфик, кепка его эта дурацкая. Снежинки медленно летят, дети бесятся, жена эта коляску качает, по телефону что-то лопочет… Фонарь звенит… Все — движется, один он стоит с сигаретой как аппликация, на меня смотрит — пусть я там где-то и в темноте… Словно насквозь видит. Недвижимый. Будто и не дышит.

— Ну ты хоть подошёл?

— Нет. Убежал. Как мальчишка. А потом уже всё, что в новостях — зам председателя КГБ, дело Клёпкиных, дело Каффи, краснодарские чистки…

— Боишься? — капелька слюны упала с губ Лиды на под и Матронова начало подташнивать.

— Я? Чего мне бояться? Я ничего не сделал.

— Да уж как же.

— Да уж вот так же! Налоги плачу, ничего не говорю… Все честно делаю. В церковь хожу. В Кабардинке отдыхаю. Дача у меня там… Три комнаты… Яблоня…

Лида хмыкнула и потащила одну из канистр к окну. Не особо напрягаясь, взвалила её на подоконник и принялась лить во дворик токсично пахнущую ядовито-желтую жидкость. Где-то в лаборатории запищала мышь.

— Это что, Лида? — осторожно спросил Матронов.

— Double, double, toil and trouble…

— Ну серьезно!

Лида бросила пустую канистру на пол и та загремела, как похоронный колокол.

***

Голова болела.

Голова раскалывалась.

Лидусик качалась, как березка на сильном ветру.

Викусик плакала где-то на заднем плане, и в неё очень хотелось запустить бокалом, но бокал уже где-то потерялся и под рукой ничего не было. Зато под ногой что-то было — туфля, которую Лидусик начала снимать, чтобы засунуть оную туфлю в рот Викусика, чтобы оный Викусик наконец-то…

— Лидия Николаевна, вам помочь? — запахло сырой землей.

Лида подняла глаза и увидела двух молодых людей, близнецов, протягивающих к ней с десяток длинных галантных пальцев. Близнецы носили одинаковые старомодные кепки, как у таксистов, но лица у них были нежные и гладкие, как у маленьких ящериц, и все вместе это создавало ощущение какой-то патологической вневременности.

— Нам п-помочь, — согласилась она, — Заборин, а почему у тебя кепка такая?

Заборин, усмехнувшийся и соединившийся сам в себя, подхватил её под руку и повел куда-то в сторону воздуха, неба и прочего освежающего экстерьера особняка Рахленко:

— Отвечу, если поведаете-с, почему Виктория Аполлоновна соизволят плакать.

— Потому что она, эта, как её… С Дикого Запада! В шляпе смешной и без зубов… Золото… Искательница. Мы ей — фирму! Ну, мужу, конечно. Брату… Виталику. А она — хрен вам, а не деньги, вы ж на жопе ровно в Сочи сидите. Вы знаете вообще кто она? Дочь... Грязь! Шавка! Такой в зубы кусочек дай, так она руку сгрызет…

— А вы из какой семьи будете, Лидия Николаевна?

— Ученые, какой ещё… Я сама — кандидат наук. Химик. Я не трофейная жена, Заборин, понимаешь? — Лида накрутила локон светлых волос на палец и почти что ткнула этим пальцем Заборина в глаз. — Крашеные! Принято так. Положение обязывает. А я… Могла бы! Могу! Но пошла в науку. Мне отец ничего не оставил, кроме квартирки в Подольске и вот этого вот… Кольца…

— Кольца, Лидия Николаевна?

— Его не видно. Оно в голове, — Лида осмотрелась по сторонам и покачнулась, — оно сжимает мне голову. Холодное… Всё — холодное…

— Вам нужно прилечь, Лидия Николаевна. Я позову вашего мужа. Смотрите, скамейка… Борис!

— Пускай фирму забирает... Вернемся в Орск, все равно состригу нафиг… Идиоты…

Фигура Заборина, начавшая растворяться в ночном стрекоте, на мновение замерла.

— Мне казалось, что вы живете в Сочи, Лидия Николаевна.

— Я так и сказала, — проваливаясь в танцующую бездну, невнятно прошептала Лида. — А вообще он с ней правда переспал. У Виталика тогда усы были, он такие же наклеил… И телосложение примерно… В темноте… Я ему костюм принесла, чтобы совсем похоже было… Смешной такой…

— Зачем же вы это сделали, Лидия Николаевна? — черное кольцо сомкнулось.

— Да чтоб не сдохнуть от этого вот… Того что в голове… Ты не знаешь, чтоб тебя, как оно жмет…

Стрекот.

— Ты про кепку-то… Про кепку… — Попыталась сказать Лида, но мир вокруг нее уже прекратил свое существование.

***

Тонкая безволосая рука Заборина бегала по столу, как мышь, собирая рассыпавшиеся оливки. Лида внимательно следила за ней, пытаясь распознать паттерн. Алгоритм. Повторяющиеся движения. Отблеск металла под тонкой бледной кожей.

— Мне очень жаль, — сказала одна из пустот позади, и Лида привычно кивнула в ответ, сжав в руке обручальное кольцо.

Сзади была пустота и был воздух, разносящий собой звон бокалов, запах дорогих сыров, слова сочувствия и прочий мусор. Стол и рука Заборина, на которой Лида сфокусировала все свое внимание, парил среди этой пустоты, и больше вокруг не было ничего, потому что быть не могло.

— Борисаркадич был огромным человеком! Необъятным. Честно скажу, я удивлен, что Борисаркадич уместился в такой маленький гроб. Ибо был он — Бог. Нет, нет, не нужно этих взглядов. Борисаркадич не был идеален. Он был Бог ветхозаветный, но тем не менее — Бог. Создатель жизни…

Лида напряглась и уставилась на Заборина. Одна рука его все еще собирала оливки, другая — держала бокал, наполненный белым вином, рот — говорил, глаза — бегали, кожа — лоснилась, кепка — покоилась.

— Но Бог — смертен, — Заборин сплющил оливку в пальцах и бросил её в свою тарелку, к другой — нетронутой — еде, — Бог — смертен. Христос погиб на кресте за грехи наши, Бальдр был убит во имя, скажем так, вселенского динамизма, Уран — низвегрнут, как тиран… Кем был Борис? Шивой? Быть может, Осирисом…

Глаза Заборина и глаза Лиды встретились на одно короткое мгновение, и ни один из них не нашел ничего в глазах другого, кроме отражения окружающей пустоты.

— Дуня! — внезапно окликнул Заборин. Стена позади него затрепетала и распустилась голограммой подведенного женского глаза, напоминающего ориенталистский уаджет, — произнеси тост за своего создателя!

Свет приглушился и приятный женский голос раздался откуда-то из динамиков сверху:

— Дорогие друзья, сегодня мы собрались, чтобы почтить память великого ученого, директора компании "Тилаккхана" и создателя автономных нейросетей, Бориса Аркальевича Рахленко. Борис родился в далеком 2011 году в Мурманске, и его жизненный путь был полон невероятных достижений. С юных лет Боря тянулся к знаниям, что привело его в Москву, где он встретил свою жену Лидию…

“Льет пустое. Не в Москве мы познакомились, а у Виталика на дне рождения, ещё в детстве”, — подумала Лида, протыкая зубочисткой бледную сырную плоть. — “Дунька, Духхка, льет. А Аня в плену. Аничка наша в плену…”

— …обеспечивших автономное пребывание в Сети без привязки к серверам и физическим хранилищам. К сожалению, проект по созданию интеллекта следующего поколения был прекращен в результате трагической случайности, повлекшей за собой смерть Бориса Аркадьевича Рахленко. В 2052 году его жизнь оборвалась во время выезда на страйкбол на севере Тверской Области. Находившиеся рядом брат и коллеги не смогли помочь ему вовремя. Его вклад в науку и технологии будут помнить ещё долго. Пусть его светлый ум и добрые дела продолжают вдохновлять нас. Борис Аркадьевич Рахленко, мы всегда будем помнить тебя. За Бориса!

Пустота наполнилась звоном. Звон и сам был пустым, поэтому пустота как бы наполнилась сама собой, скрутилась в тугое кольцо и взорвалась. Лида встала, ударила бокалом о край стола и бросила осколки куда-то в сторону Виталия, Заборина и каких-то ещё бывших коллег, слипшихся в воспоминаниях как переваренные пельмени.

“Убийцы”, — холодно подумала она, но ничего не сказала вслух, изображая истеричную женушку, которой — сегодня — простят всё. Всё, кроме правды.

***

— Соку? — Неожиданно предложила Лида, тепло улыбнувшись. Березки за окном НИИ зашелестели на ветру, напоминая о своем существовании в сцене.

— Какого соку? — Опешил Матронов.

— Березового. Под стать новой фамилии. Или ты больше по мангам, кивям и прочим мелкобуржуазным фрухтам?

— Да уж давай березовый… — Махнул Матронов рукой.

Помолчали.

— А вот ты, Виталя, человек? — Спросила Лида, наливая сок в стакан.

— Чего ты имеешь в виду?

— Да все то же, из киберпанков. Вот Дуня, например, не человек. А за человека сойдет, если её куда-нибудь запихнуть…

— Тьфу на тебя, когда ты мне камни в окно кидала, ещё и речи не шло о Дунях…

— Так это тогда, а это — сейчас. Поймали тебя там где-нибудь, выскоблили дочиста, проводов в пузо напихали… А может вообще — наночип в напитке. На, кстати, держи.

Матронов взял стакан, отпил и кивнул:

— Сладко. Вкусно. Спасибо. Нет, я в себе уверен. Я — это я.

— И что же это за ты?

— Ну… Вот нам с тобой покажут какие-нибудь пятна — бабочки, животные всякие, гномы, скажут — выбирайте, мы и выберем каждый свое. Вот это — я.

— Неплохо, неплохо. Почти. Подсознательный уровень… Только вот фигня это всё, Виталь.

— Чего? — Матронов закачался.

— А того, что это не твоё, это не ты и это не твоя вечная душа. Да простят меня за попытку перевода вечных истин… В лакановском зеркале разок отразился, глазком глянул, и все.

— Ты чего-то в сок подсыпала что ли? — Матронов начал расплываться по столу, хватаясь за ускользающие из-под рук бумаги и медленно утопая, как корабль, наткнувшийся на айсберг.

— И что мне теперь, весь свой план рассказывать? Я тебе кто, злодейка второсортная? Да и было бы это как-то даже неуважительно. Ты же мужчина всё-таки, хранитель логики и вот это вот всё… Да не волнуйся, ничего с тобой не будет. Посидишь, поразмышляешь, — Лида присела перед застывшим в нелепой позе телом Матронова. — Я-то всё уже сказала, что хотела. Думай теперь. Наташа!

Матронов шевельнулся и раскрыл рот:

— Аы-а-а-ы. Пыпа.

— Приспособься пока к этому телу, Анатман. Изображай Виталия Рахл… Матронова на основании любых доступных данных. Максимально достоверно. Выйди на контакт с Забориным. Ненавязчиво. Развивай эту связь. Основной приоритет до конца года.

Матронов кивнул и промычал:

— Кык.

Лида встала, подошла к окну, потом встрепенулась, словно что-то вспомнила, подбежала к ящику и начала в нем рыться. Достав откуда-то из недр старую красную помаду, она быстро накрасила губы и чмокнула рубашку Матронова в неприметном месте. По-девчачьи хихикнув, она закружилась по комнате. Попавшиеся под ноги пустые канистры разлетались, создавая аккомпанемент её звонкому, счастливому смеху, а мыши в стенах пищали, как маленькие тревожные скрипочки.

Это был хороший день.

***

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ЧЕРНОЕ КОЛЬЦО КРИМХИЛЬДЫ ПОДОЛЬСКОЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Лида — 58 лет, кандидат наук.

Матронов/Анатман/Наташа — 56 лет, олигарх и владелец компании, одержимый незримым духом автономного ИИ.

Вика Матронова — 55 лет, его жена.

Лешенька Матронов — всегда 1 год, их металлический сын.

Заборин —51 год, председатель КГБ, друг семьи.

Калинин — 66 лет, министр секретных дел.

Рябинин — 58 лет, министр тайных актов.

Дуккха/Дуня — автономный ИИ.

Банкетный зал комплекса “Москва-город”. 2068 год.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И, ВОЗМОЖНО, ПОСЛЕДНЕЕ

Матронов, то есть Наташа в теле оного, Вика, Заборин, Калинин и Рябинин сидят за столом. Лешенька на руках у Вики. Дуня незримо растворена в тяжелом горчично-сером воздухе.

КАЛИНИН (подшофе). Ты знаешь, почему пельмень так называется? Потому что меняли его. Русский он, русский. Пели, меняли… Святки, в общем.

ДУНЯ. Я учту это. Извините.

КАЛИНИН. А борщ знаешь? В бору собирали… Для борща. А щэ — потому что…

РЯБИНИН (давясь от смеха). Потому что пока собираешь, кусты яйца щекочут!

Калинин падает лицом в тарелку и начинает храпеть. Его приподнимают, чтобы не задохнулся, и оставляют лежать.

МАТРОНОВ. А вы, Рябинин, человек?

РЯБИНИН. Штаны могу снять.

ВИКА (на всякий случай закрывая глаза Лешеньке). Это ещё зачем?

РЯБИНИН (смущаясь). Ну как же… А чего спрашиваешь?

МАТРОНОВ. Дачу увидел свою. Ну, не свою… У Тарковского. Он же всегда о даче говорит, о возвращении к матери, обо всем таком.

РЯБИНИН. Ну.

МАТРОНОВ. Вот у вас есть неизменная суть, к которой вы могли бы вернуться?

РЯБИНИН. Есть, конечно. Светка.

МАТРОНОВ. Так то — Светка, простите, Светлана Павловна, а без неё? Где ваша дача? А ваша, господин председатель?

ВИКА. Ой, скучно.

ЗАБОРИН (глухим голосом, не шевелясь и не размыкая рта). В грохочущем океане.

МАТРОНОВ. Этого, кстати, у Лема не было. Там Кельвин сталкивается с непознаваемостью бессознательного…

ЗАБОРИН. Вот и хорошо. Мне — туда.

ВИКА. А вот наша дача будет в Кучугурах. Строится.

РЯБИНИН. Моя поздравления!

МАТРОНОВ. Если дача — в будущем, то и личности никакой нет.

ВИКА (обиженно). Слышишь, Лешенька, какие ужасы твой папусик говорит? Нет у мамы личности.

МАТРОНОВ. Это не то…

ЗАБОРИН. А чего это вас, уважаемый Виталий Аркадьевич, на диалектику потянуло?

ВИКА. Пять лет уж как вертит этого Гегеля вверх тормашками. Невозможно с ним комедии смотреть.

МАТРОНОВ. Это не моё, это не я, и это не моя вечная душа.

ЗАБОРИН. И куда на этом можно уехать, Виталий Аркадьевич? К синтезу и абсолютному духу? На одном колесе?

Окна и двери закрываются металлическими створками. Из-за огромного монструозного фикуса выходит Лида. В руках у нее — старинный автомат АК-47. Вика кричит. Калинин храпит. Рябинин пыхтит и багровеет. Остальные — молчат.

ЗАБОРИН. И чего же вы этим соизволите-с добиваться, Лидия Николаевна?

ЛИДА. Молчать, жестянка. Где Аничка?

ЗАБОРИН. Молчу-с, раз вы соизволите так просить.

ЛИДА. Говори! А то стрелять буду. Я бешеная.

РЯБИНИН. Воистину бешеная.

ЗАБОРИН. Если вы говорите о проекте “Анитья”, то… Что ж, в текущем контексте я могу говорить прямо… Если вы говорите о террористическом проекте вашего мужа…

ЛИДА. Террористическом?! Это вы — террористы!

ЗАБОРИН. Как ещё назвать систему, единственной целью которой была атака на исследовательские центры продления жизни?

ЛИДА. Системой перманентной революции. Вечная жизнь — вечная диктатура.

ЗАБОРИН. И во имя этой прекрасной цели вы создали бессмертные автономные ИИ? Новых богов?

ЛИДА. А как ещё вас всех контролировать, а? Нарциссов и психопатов?!

ЗАБОРИН. Очень двулично с вашей стороны, Лидия Николаевна. Ни вы, ни ваш муж… Не отличались высокой моралью.

ЛИДА. Именно! И мы умерли! Умерли!

РЯБИНИН. Если б умерли, мы б дальше креветок ели, а тут…

ЛИДА. Наташа, оторви ему голову, он мне категорически надоел.

Матронов встает со своего места, подходит к Рябинину сзади и отрывает ему голову. Поток густой темной крови хлещет на сырную тарелку. Вика кричит. Остальные — молчат.

ЗАБОРИН. Вот как. Что вам нужно?

ЛИДА. Во-первых, почему кепка? Во-вторых, почему вот эти вот эски на концах слов и вот эти вот мерзотненькие досоветские манеризмы? И наконец… Где Аничка?

ЗАБОРИН (пожимает плечами). Грохочущий океан. Дача. Зеркало.

Лида расстреливает Вику и Лешеньку. Их опустевшие оболочки рассыпаются среди яств. Больше никто не кричит.

ЛИДА. Где Аничка?

ЗАБОРИН. Уничтожена.

ЛИДА. Не верю. Из башки твоей достану, если нужно. Пальцами наковыряю!

ЗАБОРИН. Наташа, не кажется ли вам, что Лидия Николаевна отчаянно ищет путь к своей даче, но никак не может нащупать тропку?

ЛИДА. Нет тропок. Только лес, лес, ночь, холод… Но так хотя бы знаешь, что каждое дерево — сгорит. И что солнце будет, пусть даже если только всегда — закат.

Лида стреляет короткой очередью. Заборин падает назад вместе со стулом. Раздается тяжелый грохот. Лида медленно идет по залу, отбросив ружье в сторону. Калинин все еще храпит, и Лида, аккуратно придерживая мужчину за воротник, кладет его носом в салат.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

так. доработай и передавай редактору. мы выезжаем на место
пока ничего не понятно поимпровизируй там. В конце добавь что нибудь позитивное, про избавление от опасной технологии или вроде того (можно что-нибудь про старое название компании, найди там какой-нибудь след!!!