Дело об утопленнике

Эх, хорошо было ночью в лесу! Вдалеке выли волки, всюду лазали ползучие гады, по холодной земле ступал леший, и на месте его следов вылезали поганки и мухоморы, а в соседнем болоте тихо (а иногда и не очень тихо) булькал водяной. Просто прелесть, особенно после тяжёлого дня в душном городе. Сколько же там ненужного шума, и как радостно, что ближайший месяц туда возвращаться не придётся.

А дорога-то как утомила! Этот проклятущий Фёдор Борисович специально заставлял каждый раз трястись Милославу в седле, хотя знал, что её укачивает. Ей гораздо больше нравилось на родной метле по небушку да с ветерком. Ещё у лошади подкова отошла, пришлось делать остановку в ближайшей деревне, конюхов искать, ставить подкову, времени потеряли уйму. И барин всю дорогу ныл, мол, с ногой что-то не так, с левой. Пятка, видите ли, у него чешется. Вот уж тоже оказия. Сними сапог да почеши! Нет, он причитал всю дорогу. Хорошо, хоть в город съездили не зря.

Подсобила немного Милослава барину по-своему, умениями ведьмовскими. А, значит, завтра попрут к ней деревенские жители с подарками. Может, даже козлёнка какого для неё зарубят. Но это всё завтра.

А сегодня Милослава мирно сопела на печи в родной избушке. У неё, конечно, и кровать была, ещё в прошлом столетии подарили, когда она сына тогдашнего старосты от хвори спасла, но как-то не полюбились Милославе перинки пуховые. Зато вот Черныш, пронырливый котяра, на них с удовольствием нежился. Ему-то завтра тоже, небось, рыбки с озера притащат. Ох и будет завтра ведьме почестей за работу хорошую!

Однако на утро первое, что услышала Милослава, это…

— Душегубка! Изыди!

В единственное окно избушки прилетело сырое яйцо, отчего Милослава бойко спрыгнула с печи. Желток вперемешку со скорлупой медленно плыл по стеклу, унося с собой Милославино терпение. Она схватила пучок трав и выскочила на крыльцо. Не глядя толком на кричавших, стала быстро размахивать этим пучком и визжать что есть мочи:

— А ну пошли вон! Прокляну!

И только после этого осмотрелась. Свои же мужики, деревенские. Пялятся на неё дикими глазами. Лица разъярённые, в руках некоторых вилы и топоры, в карманах, видимо, яйца. Милослава повела носом: яйца, естественно, тухлые. Мужики, хоть и злые, но стоят на месте, боясь пошевелиться. Оно и понятно, кому ж захочется быть проклятым? Впереди всех — поп. Ну, конечно, без Сергия не обойтись.

Поп открыл было рот, но из лесу послышался громкий хруст: чьи-то крепкие ноги знатно топтали листья да ветки. Тут же из-за дерева вышел староста — Семён.

— Вы что тут развели, а? — рявкнул он на мужиков.

— Так змеюка эта барина нашего погубила! — вскинул вилы вверх кузнец Микула. — На кой чёрт его до дома не довела? Он же пьянющий возвращается всегда с городских собраний.

Глаза Милославы округлились: что такое Микула говорит вообще?

— В деревню все идите! — гаркнул Семён. — Сам я разберусь.

— Э, не-е-ет, — подошёл к нему поп. — Я тоже с ней потолковать останусь.

— А вы идите, идите, — опять повернулся к мужикам Семён. — Устроили тут самосуд.

Видно, не хотелось им уходить, но старосту ослушаться не смели. Пошли из лесу. Давно Милославе так обидно не было. Она ради них в город ездила, в седле мучилась, барина терпела, а они чуть что, так тухлыми яйцами в избу.

— Что с Фёдором Борисовичем? — растерянно спросила она.

— Не для крыльца разговор, — указал ей Семён на дверной проем в избушке.

— Ну что ж, проходи, — пожала плечами Милослава. — И ты, Сергий, заходи, гостем будешь, — она отвесила попу поклон до земли и добавила: — Только крестик на дерево повесь, а то он в моей избушке докрасна раскалится.

— Вот окаянная, — буркнул Сергий, но крест с шеи снял.

Милослава развернулась на пятках, взмахнув чёрной косой, и прошла внутрь. Гостям выставила перед столом пару табуреток, сама присела на кровать и стала гладить мирно спящего Черныша:

— Ну-с, господа…

— Утоп Фёдор Борисович, — выпалил Семён.

Милослава так и обмерла.

— Утром ранёхонько иду я в церковь да всматриваюсь в озерцо наше, — стал говорить Сергий, почёсывая бороду. — Красиво, вода серебрится, другой берег смутно виден вдали, прохладно так. И тут вижу, что близ нашего берега, у камышей, сапог чей-то лежит, блестящий такой, новенький. Я подошёл, за сапог хвать, а в сапоге и нога. А там и тело в воде бултыхается, животом книзу. Я поднатужился, перевернул. А это Фёдор наш в той же рубахе, что и вчера. Лицо синюшное, распухшее, потёки около рта бурые. Ясно дело, выпивши приехал, пошёл на озеро, а там и… — Он махнул рукой и укоризненно глянул на ведьму. — Почему до дома его не довела? Знаешь же, какой он дурень, когда пьяный! Или специально его одного оставила?!

Милослава молча встала с кровати, подошла к бочке в углу избы и жадно выпила целый ковш воды.

— Трезвый он приехал из города, — Она медленно туда-сюда зашагала по скрипучим половым доскам. — Я ему сказала, что снадобье в водочку на застолье подлила, и пить ничего нельзя, только пригубить. Так и сказала, доберёшься до дома, там выпьешь. Сумка при нём была?

— Была, — ответил Семён. — Чуть подальше лежала.

— Документ в сумке лежал о том, что мешок зерна мы за сто серебряных продаём.

Сергий перекрестился:

— Это ж как они на цену такую согласились?

— Говорю же, подлила им зельице одно, а Фёдор Борисович не пил. Мы с ним вместе до леса доехали, там до его дома рукой подать. Он лошадей забрал, и распрощались. Может, потом дома напился на радостях.

— Нет, — покачал головой Семён. — Не появлялся он дома вчера. И коней в стойле нет. Ни прислуга его не видела, ни кто-то из деревни. Ты последней живым его видела.

— Место, где труп нашёл, показать сможешь? — спросила Милослава у попа.

— А тебе зачем ещё? Уж не душу ли баринову с того света звать собралась?

— Господь с тобой, Сергий, я не умею! Но знаю, кто все видеть мог. Пойдёмте на озеро, поговорим кое с кем.

Семён и Сергий подозрительно переглянулись и стали о чём-то шушукаться, пока Милослава платок надевала. Ну и пусть себе шепчутся, от этого вреда никакого.

Вскоре выдвинулись втроём на озеро. Пока Сергий крест свой обратно надевал, спросила у Семёна Милослава:

— Как там жена баринова?

— Не знает пока. Она вчера к сестре своей уехала чуть попозже, чем вы в город.

— Ага, — подошёл поп. — На обедню в церковь явилась по настоянию Фёдора Борисовича. Службу отстояла, за столом немного посидела и откланялась. Сказала, дорога дальняя, дотемна добраться хочет.

— Я письмо уж ей написал да передал конюху их, Гришке, он молоденький, ноги быстрые, успеет в соседнюю деревню до отправления почтового обоза добежать.

— А что же через меня письмо не передали? — ехидно спросила Милослава. — Мой-то Черныш в два счета куда угодно письмо доставит.

— Я так и хотел, да Гришка сам вызвался. Из-за барина расстроился жуть как, помочь хоть чем-то хотел.

Дальше шли молча. Тягостно было на душе у Милославы. И Фёдора жаль, деревня при нём богато зажила. Вон как жители из-за него-то прибежали к избе. Хотя поп, например, не так давно жаловался на барина, что тот денег на церковь отказался выделять больше положенного.

Наконец, остановился Сергий около камышей. Милослава сунула руки в озеро и стала заклинание шептать.

Тут же ветер налетел, туч нагнал, и пошла озёрная вода рябью. А вдалеке над водой макушка чья-то зеленоватая завиделась, словно комок тины со дна поднялся. Только комок подниматься начал, как показался сначала лоб, а следом глаза, нос, скулы и губы девичьи. Медленно вышла из воды на зов Милославы дева стройная, круглобедрая, с длинными зелёными волосами. Завидев на берегу мужчин, кокетливо откинула волосы назад, открывая свои дразнящие груди.

— Срамота какая! — гневно выругался Сергий.

— Не срамота, а ценный свидетель, — обернулась Милослава и отметила про себя, что стоял поп весь красный, как рак, то ли от смущения перед мавкой, то ли от злобы.

Семён сидел у берега молча, но взгляд отвёл куда-то в сторону.

— Грешно всё это! — разъярённо топнул Сергий. — Не буду нечисть всякую слушать.

Он резко развернулся и пошёл прочь. Семён за ним не последовал.

— Жениха мне привела, Милослава? — мурлыкнула мавка и стрельнула глазками в старосту.

— Э, нет, Купава, Семёна не трожь.

— Твой, что ли? — хихикнула Купава.

Запылали щеки Милославы ярким румянцем и заставили поскорее к делу перейти:

— Помощь твоя нужна нам. Утопленника тут нашли с утра.

Купава фыркнула:

— А, вы за этим. Ну так не я его утопила, хоть и раскрасивый был. Я вечерком на дне с рыбками плескалась, как вдруг мимо меня кружка жестяная пролетела. Я так разозлилась, кружку схватила и к берегу пошла. Смотрю, лежит: рубашка-то расписная, сам высокий, черноволосый. Я все обиды забыла, быстрее к нему, за волосы поднимаю, а он мёртвый уж, даже посинел.

— А мне показать кружку прилетевшую сможешь?

— Принесу сейчас.

Мавка снова ушла под воду.

— Выходит, может, и не один был тут наш барин, — задумчиво сказал Семён.

Купава вернулась быстро и показала жестяную кружку с красивой ручкой кружевной, тонкой работы. Семён подошёл поближе:

— Так это ж из церкви. Микула в прошлом году их делал, штук тридцать, по поручению Фёдора Борисовича, а я контролировал.

Милослава взяла из рук Купавы кружку, принюхалась и поморщилась: этот смрадный запах она узнала бы из тысячи:

— Настой пустоцвета сюда наливали. Ух, и крепкий яд. Отравили-то барина нашего. И поп сказал, что потёки бурые на лице были, а от пустоцвета рвота кровавая начинается.

Семён очень недобро на неё посмотрел, Милослава же достала из сумки гребешок и протянула Купаве:

— Благодарствуем мы тебе, очень помогла.

Купава радостно схватила подарок, подмигнула Семёну и уплыла.

— Как оправдываться будешь, Милослава?

Она округлила глаза и изумлённо посмотрела на старосту.

— Пустоцвет, ну да, конечно, — продолжал Семён. — Его ж никто, кроме ведьмы, и не учует. Чем тебе наш барин не угодил? Может, за службу мало отплатил? Или женскую твою красоту не оценил?

— Ты на что это намекаешь, а?! — рявкнула ведьма. — Я таким ядом поганым в жизни руки не марала!

— Да нет никакого яда. И не было. Думала, что покажешь нам кружку, так сразу все подозрения с тебя снимут. Мол, я же вам сама и вызвалась помогать. Ещё и мавку подговорила, придумала-то чего. Кружку, небось, ты и кинула.

— Не надо, Семён Святославович, ох, не надо на меня наговаривать. У нас с Фёдором Борисовичем хорошо всё было. Я к нему, как Микула, с кулаками не ходила. Помнишь, когда место на ярмарке ему не дали? А мы всегда всё мирно решали с ним. Да и вообще, откуда я, по-твоему, кружку церковную возьму? Я в церковь не захаживаю, от ладана вся пятнами покрываюсь.

— А то ж ты способа кружку раздобыть не найдёшь, — грустно ухмыльнулся Семён.

Милослава хотела ему ответить, но староста вдруг тихо и грозно заговорил вновь:

— Значит так, с этого дня ты сидишь в своей избе и носа оттуда не высовываешь, не то ведьмоловов натравлю. И чтоб на дом баринов даже смотреть не смела.

— Даже покойника осмотреть не позволишь?

— Нет. Нечего тело умершего трогать. Ничего никому я пока говорить не буду. Но если подтвердится, что это ты сделала, Милослава, ох и не сдобровать тебе. И кружку отдай, в церковь верну.

— Ещё чего! — возмутилась Милослава.

Хмурым взглядом окинул Семён ведьму, но отбирать силой, похоже, не собирался. Милослава отвернулась к озеру и громко свистнула. Из лесу тут же примчалась метла.

— Куда это ты собралась?

— В избу, как ты и велел, — ответила Милослава, не обернувшись. Губы её дрожали. Лучше было срочно улетать.

***

К ночи уж время шло, как в избу Милославы постучались.

— Чего надо ещё? — Дверь распахнулась вместе с недовольным ведьминым голосом.

На крылечке стоял Сергий:

— Милославушка, дело у меня есть. Меня, это, Семён одолел уже. Помоги, а? Можно, зайду?

— Ну, заходи.

Сергий кивнул и развернулся к хозяйке задом.

— Ты чего это делать собрался? Заходи, говорю, — недоумённо посмотрела на попа Милослава.

— Так я зайду, только крестик сниму. Сама же говоришь, что раскалится он в твоей избе.

— Ой, да пошутила ж я.

— Ну, пошутила, не пошутила, а проверять желания что-то нет. — И повесил крест на ближайшую ветку.

Только после этого внутрь зашёл и шлёпнулся на кровать рядом с Чернышом.

— Семён как с ума сбрендил, — тут же запричитал Сергий, поглаживая по гладкой шёрстке Черныша. — Я, значит, от озера-то в церковь сразу побежал, сама понимаешь, к вечерней службе готовиться спешил. Отобедал, подремать прилёг, служба-то длинная. А моя Марфуша ещё щи такие наготовила, ух, объеденье. Наваристо, кисленько да со сметанкой на чёрном хлебушке, ну чудо господне, не иначе. Я как щи похлебал, так в сон заклонило, сил нет. И тут Марфуша говорит, что перины отбила…

— С Семёном-то что? — не выдержала Милослава.

— Да погоди ты, сейчас скажу. Так вот, забрался я на перинки, только задремал, как ворвался ко мне Семён. Пошли, говорит, на кухню приходскую посуду смотреть. Так и вытянул меня из одеяла. Идём, значит. Он всё про кружки праздничные вызнаёт, мол, сколько всего было, когда в последний раз на обедню выставляли, где лежат, кто может взять. Ну я ему и сказал, что выставляли вот позавчера на обедню, что кружек всего двадцать восемь было, и все кухарки к ним доступ имели. Он давай выспрашивать так грозно, как это двадцать восемь, если Микула тридцать выковал. Как это уже две кружки потеряли, да почему за ними никто не следит, и отчитывает меня, и отчитывает, будто преступление великое какое. Ну взял я пару штучек домой, а что здесь плохого? Ты видела, какие у них ручки красивые? Просто прелесть, Марфуше моей больно понравились. Ох, так злился Семён на меня, заставил остальные кружки пересчитывать. Считаем, а их двадцать семь. И что началось тут!

— Представляю. Рвал и метал?

— Рвал и метал. Всех кухарок в ряд выстроил и давай вопросы задавать. А они и сказать толком не могут, не помнят, сколько кружек на стол выставляли. У нас вон Микула на прошлой неделе на починку брал четыре штуки, а сколько вернул, никто не помнит. Я утихомирить Семёна пытался, а он давай с нас отчёт просить, сколько народу на обедне осталось да кто точно был, а мы что? Мы церковь, а не счётная палата. Кто остался, тот остался. Больше тридцати человек точно, не все с кружками красивыми сидели. Свои только были, деревенские…

Слушала Милослава Сергия, а сама не знала, куда улыбку спрятать. Всё ж таки Семён прислушался к ней немного, ищет того, кто на озере мог с барином быть.

— Слушай, Сергий, я тебе про кружку расскажу, а ты мне тоже услугу окажи.

Сергий уткнул руки в боки и пропыхтел:

— Вот окаянная, ничего просто так не сделаешь. Чего тебе?

— Тело барина где сейчас?

— Так в пристрое нашем. Там холодно, завтра мыть будем, одевать да в гроб класть.

— Разреши осмотреть, а? — лукаво улыбнулась Милослава, доставая кружку из своей сумки.

— Откуда она у тебя? — округлил глаза Сергий.

— Проведёшь в пристрой, тогда расскажу.

— Только прямо сейчас, чтоб люди потом не шептались. А то сама понимаешь, к тебе сейчас настороженно относятся.

— Пусть что хотят, то и думают, но коли тебе так проще, то сейчас пойдём. Можем полететь на метле.

— У тебя черенок от пуза моего сломается, — кинул через плечо Сергий и вышел на улицу. Крест свой надел сразу же. Диву далась Милослава, как в потёмках так быстро отыскал, но смолчала.

До церкви шли окольными путями, поэтому долго очень, зато на глаза никому не попались. По дороге поведала Милослава о своём разговоре с мавкой.

— Пустоцвет, говоришь, — почесал бороду Сергий. — А ты зачем хочешь на барина взглянуть?

— Да не травила я его! И не топила! Зачем мне самой себе яму рыть?

— Упаси Господь, я ж разве обвинял? — перекрестился поп. — Только ты ж последней его видела, и пустоцвет теперь…

— Следы хочу другие поискать, — резко ответила Милослава. — Не работает пустоцвет сам по себе: через отвар, метку ведьминскую оставить на теле надобно.

Сергий не ответил. Кажется, сам был не рад, что повёл Милославу, но чего ж поделать, если уговорились. Пристрой стоял от церкви поодаль, и непонятно почему вообще назывался пристроем, потому что служил, скорее, сараем. Вытащил Сергий из рясы большую связку и отпер замок, а внутри тьма кромешная.

— Сейчас лампу отыщу.

— Я огонёк в руке наколдовать могу, — предложила Милослава.

— Это уж совсем богохульство — около церкви силами ведьмовскими пользоваться. Обожди немного.

Пошёл Сергий вдоль стен по полочкам рыскать. Ковырялся, ковырялся, наконец нашёл свечку, тускло осветившую пристрой. Фёдор Борисович на скамейке низенькой лежал в самом углу, накрытый старым покрывалом. Милослава рывком сдёрнула тряпку, и сердце её сжалось от вида мёртвого барина. Вот только что же рядом на коне скакал да нудел, что медленно едут, что хлеб ему в дорогу невкусный напекли, что пятка левая чешется. Лучше б и дальше ворчал, ей-Богу. Сергий поднёс лампу поближе к барину, и Милослава увидела возле рта покойника те самые потёки бурые, а на губах тонкими ниточками такая же жидкость позастывала. Лицо отёкшее, синюшное, в волосах ряска застряла. Некогда цветастая выходная рубашка мокрая и в грязи, портки — тоже. Милослава собралась с духом и первым делом задрала рубаху. Только бы найти метку, по ней будет понятно, откуда ведьма. Живот, грудь и руки чистыми оказались.

— Подсоби-ка мне, Сергий. Спину глянуть надо.

Поп запыхтел, закряхтел и, не забывая читать молитву, положил труп на бок, лицом к стене. Смотрела Милослава, смотрела, а не видно метки ни на спине, ни на шее. Плохо, если куда-то на голове ткнуть умудрились, тогда и не сыскать её при таком освещении. Ещё и Сергий колдовать не разрешает.

— Портки надо снимать, — твёрдо сказала Милослава.

— Не дам портки стягивать! Неправильно все это, ох, неправильно!

— Метка мне нужна, Сергий, метка.

Поп тут же встал между ней и Фёдором, давая понять, что не пустит, но Милослава сдаваться не собиралась. Кинулась к ногам бариновым и рывком сорвала левый сапог. Сергий кинулся её отталкивать, но тут их обоих отвлёк стук по полу, будто из сапога что-то выпало.

— Посвети, — скомандовала Милослава.

И стала по полу взглядом рыскать. Блестяшка обнаружилась быстро, серебром переливалась, маленькая, кругленькая, размером с монетку. На железяке рисунок — семилистник крест-на-крест перечёркнутый.

— Метка Темногорская, — ахнула Милослава. — Ты глянь, на пятке отпечаталась. Ведьминой рукой же в сапог закинута, иначе сила теряется. Фёдор всю дорогу жаловался мне на ногу, — Она обессиленно осела на пол и закрыла лицо руками. — А я отмахивалась только. Ещё и ведьму другую рядом с ним ни разу не учуяла. Эх, я… непутёвая.

Не сдержались слезы, потекли по щекам.

— Ты это, Милославушка, не расстраивайся. У всех бывает, ошибаемся. Все мы люди, все под Богом ходим. Я вот давеча тоже на службе задремал, когда проповедь читал, — Сергий неловко погладил её по плечу. — Я вот рисуночек-то этот с семилистником, кажись, видел недавно, в память мне врезался, а где — не упомню. Ты давай, поднимайся, да пойдём по домам. Как только вспомню, где видел его, так скажу. Эх, память моя.

Милослава встала и почти выбежала из сарая. Даже не попрощавшись с Сергием, отбежала подальше от церкви, свистнула да запрыгнула на метлу, лишь бы в избе родной поскорее оказаться.

***

Через день вернулась Елизавета, супруга Фёдора Борисовича, и барина собрались всей деревней хоронить. На похороны Милославу никто не позвал, да она и сама ни за что бы не напросилась. К ней вообще захаживать перестали, слухи по деревне недобрые о ведьме стали ходить. Даже баба Вера не приходила за отваром для мужа-пьяницы, Петьки. А он же опять пить начал сильно, собака! Ну и Бог с ними, а Милослава всё равно одним глазком глянула на похороны, стоило только яблочко по блюдцу пустить. Не могла не почтить память Фёдора.

Появилась на блюдце картинка с процессией: четыре крепких мужика гроб с покойником на своих плечах несут, следом Сергий под руку ведёт Елизавету. Из родичей, кроме жены, больше никого. Видимо, не доехали ещё. За вдовой плакальщицы еле тащатся, которых Сергий из года в год после каждых похорон гоняет как ненужных, а там и остальные жители деревни, возглавляемые Семёном. Глянула Милослава на старосту и тяжко вздохнула. Тоже ведь ни разу к ней не заглянул.

Чтоб успокоиться чуть, перевела картинку ближе к Елизавете. Она идёт в длинном чёрном платье. А платок-то какой красивый на голове, какой ажурный, загляденье! Вдовушка шагает спокойно, будто за руку попа лишь для вида держится, на гроб глядит неотрывно, даже на деревенских не оборачиваясь, да с Сергием о чём-то шепчется. Небось, про новый брак выведывает. Оно и неудивительно: с Федором-то годков уж как пять назад свадьбу сыграли, детей не нажили, а Елизавета — баба-то молодая. Жаловался как-то пьяный Фёдор Милославе, что и так и сяк стараются, а жена всё не брюхатится. Помощи просил. Только вот не стала жёнушка никакие средства ведьмины пить, наслушалась россказней, что детки тогда чёртиковы рождаются. Теперь вот без мужа и без ребёнка.

Гроб стали опускать в могилу. Милослава поймала крутящееся яблочко в руку и хорошенько надкусила. Блюдце в тайник убрала. Попрощалась на расстоянии с Фёдором, и хватит. Спи спокойно, барин.

***

После похорон сидеть в избе не хотелось, гуляли с Чернышом по лесу, пока ноги не отнялись и не пришлось на пенёк присесть, отдохнуть.

— Двести лет я с ними бок о бок, — жаловалась Милослава Чернышу. Взор её был обращён на деревню. — Да меня из-за них ни разу на шабашах не чествовали, мол, всё пляшу под людскую дудку. А вот был бы Фёдор жив, он бы такого не допустил. Хоть и дурной был, а хитрый. Обидно за мужика, даже дитя оставить не успел.

Милослава обернулась на кота, все это время обнюхивавшего её сумку.

— Мяу, — повёл головой Черныш.

— Нет, даже не предлагай. В его дом на поклон к Елизавете не пойду. Она деревенским слухам верит, тоже считает меня виноватой. Никому здесь не интересно правду вызнать. Ещё и ведьмоловами пугают! Тьфу, ироды!

Черныш возмущённо фыркнул и зубами вцепился в сумку.

— А ну прекрати, дурной, — шикнула Милослава. И стала смотреть, что же в её сумке так встревожило Черныша. Прутики ольховые, завалявшиеся ещё с прошлого года засушенные поганки, жидкость красная, чтоб губки подкрашивать, да кружка эта злополучная. Так и забыла её Сергию вернуть.

Только жестянку с запахом пустоцвета Милослава на пенёк поставила, как Черныш зафырчал, снёс её лапой и потрусил в сторону деревни. Пришлось бежать за ним: ещё подумают, что специально к ним кота своего отправила.

— Черныш, а ну-ка вернись! Черныш!

Кот не слушал, нёсся вперёд, пока не остановился около барского дома, пошёл помедленнее вдоль забора и вдруг юркнул в прореху в заборе. Милослава остановилась чуть поодаль, надеясь, что не увидят её. Учуял что-то Черныш, не просто так засуетился.

Не прошло и получаса, как вернулся котяра с какой-то, волочившейся по земле, белой тряпкой в зубах. Черныш положил добычу прямо у ног Милославы, да с такой гордостью, будто полк крыс одолел. А тряпье оказалось фартуком, какой носили кухарки в бариновом доме.

— Как Темногорьем-то несёт, — Милослава брезгливо вытянула вперёд руку с фартуком. — Прямо под носом у меня сидела! Пошли, Черныш, домой, посмотрим, что за гадюка на мою землю приползла.

— Мяу.

— Да получишь ты свой кусок мяса, получишь.

Всю ночь, глаз не сомкнувши, колдовала Милослава: на фартуке под швом с изнанки волосок нашла чёрный, отвар сварила специальный, волос туда кинула, на огне держала, заклинания над котлом шептала, и показал ей отвар хозяйку фартука: молодую девку, круглолицую да черноокую. Волосы тёмно-русые в толстую косу собраны, и брови густые, широкие. Заговорила Милослава кисточку, чтоб на холсте быстро портрет с поверхности котла нарисовала. Вот она ведьма-то! Ух, как приятно, когда всё получается.

По утру, прихорошившись и в приподнятом настроении, отправилась Милослава к Семёну. Уж он-то всех в деревне видит и знает. Староста нашёлся быстро: около своего дома с Сергием беседовал.

— Чего тебе надо, окаянная? — окликнул вдруг Сергий.

Семён, нахмурившись, молча смотрел в её сторону.

— Вот эту девку видали в деревне когда-нибудь? — протянула Милослава портрет. — В доме барина бывала. Работница новая, наверно. Может, видели какую-нибудь женщину приезжую в доме у Фёдора?

— Так это же Велена, кухарка младшая, — быстро узнал Семён. — В день, когда вы с барином в город уезжали, мне главная их кухарка жаловалась, что Велена та вертихвостка какая-то, с неделю поработала, затребовала оплату и утром на работу уже не явилась. А тебе до неё какое дело?

— Думаю, это она могла пустоцветом воспользоваться.

— Не могла она это сделать. Говорю же, за день до вашего отъезда её уже и след простыл. И про пустоцвет не нужно мне говорить ничего.

— Отравили барина! — в сердцах крикнула Милослава. — А ты и дальше ничего не делай! Только на пятке барина метка темногорская была. Сергий вон тоже видел.

— Метка! — хлопнул себя по лбу поп. — Я вспомнил! Вспомнил, где видел. У кучера Елизаветиного на руке оберег висел с этой меткой. Я ж вышел поздороваться, руку ему тяну, а он в ответ руку так ме-едленно тянул, будто забыл как это делается. Я ещё спросил, как здоровье у него, и так ответа и не дождался.

— А ведь Елизавета одна прискакала на коне, без кучера, — задумчиво пробормотал Семён. — Сказала, что захворал он, вот и оставила у сестры.

— А письмо барыне нашей, говорите, конюх относил? — спросила Милослава.

Семён кивнул.

— Идёмте в усадьбу скорее, — позвала Милослава. — Ты, батюшка, через главные ворота иди, к Лизавете. Вроде как беспокоишься о её состоянии. А Семёну Святославовичу нужно будет конюха отвлечь ненадолго.

Мужики переглянулись. По лицу Семёна заметно было, что идти он не хочет, зато Сергий затею, кажется, поддерживал. Он же и пошёл первым за Милославой, Семёну уже и выбора большого не было.

Ближе к усадьбе разделились, как было оговорено. Милослава подошла поближе к заднему двору и спряталась за дубом. Когда заметила, что повёл Семён конюха Гришку к колодцу, стрелой метнулась к стойлам. Два из них пустовали, из остальных торчали лошадиные головы.

— Ох, уж эти ваши богатые причуды, Фёдор Борисович, — зашипела она.

Барин лошадей предпочитал исключительно вороной масти, и были они все на одну морду. А Милослава лошадей недолюбливала, строптивые больно животные, как она сама считала. И, надо сказать, нелюбовь эта была взаимной: стоило ведьме чуть ближе подойти к первому стойлу, как лошадь заржала и забила копытами.

— Да тихо ты, тихо, — зашептала Милослава. — Не дай Бог, ещё не подтвердятся мои подозрения. Тогда вообще зазря тут мучаюсь.

Однако ж всё подтвердилось. Третья по счету лошадь была той, что она и искала. Приближающиеся мужские голоса Милославу не испугали, напротив, она уверенно вышла им навстречу:

— Семён Святославович, позвольте пройти в усадьбу, рассказать кое-что хочу. И ты, Гришка, — обратилась она к конюху, потерявшему дар речи от внезапного появления ведьмы, — тоже идём внутрь.

Несмотря на протесты старшего слуги, Милослава уверенно привела своих спутников в гостиную, где обычно принимал её Фёдор. Здесь сейчас, стоя близ дальнего окна и глядя на улицу, тихо беседовал Сергий с Елизаветой. Вдова обернулась на звук шагов. На фоне наглухо закрытого чёрного платья и плотного платка на голове она казалась даже бледнее, чем обычно. Её тонкие губы дрогнули при виде гостей. Она кивнула Семёну, на Гришку внимания как будто и не обратила, Милославу же пробуравила взглядом.

— Я же просила больше никого не впускать, — бесцветно и тихо обратилась она к слуге. — Тем более ведьму. Мужа со свету сжила и ходит тут без разрешения, будто сама барыня.

— Я ли его сжила? — с вызовом кинула Милослава.

Все взоры обратились к ней. Елизавета поджала губы и взяла под руку Сергия.

— Ну что же вы не сознаётесь? — пошла к ней ближе Милослава. — А, Елизавета?

— Я, если вы запамятовали, у сестры гостила.

— Хватит этого спектакля, барыня. Не уезжали вы никуда, а прятались у Гришки всё это время.

— Вам, может, прянички показать, что из деревни сестрицыной привезла, чтоб бросили ересь нести? — устало улыбнулась вдова. — На поминках их как раз и раздавали. Как вам прянички, батюшка?

— Медовые, — пробормотал в бороду Сергий.

— А то ж будто здесь на кухне вам не напекут якобы гостинцев от сестры!

— Чего только не придумаете, Милослава, лишь бы себя обелить, — Елизавета вдруг помрачнела и властно обратилась к слуге: — Выпроводи эту голубушку из дома нашего. Как ещё не стыдно наведываться! То отварами Феденьку поила, чтоб дитё у нас не родилось, то и вовсе его уморила.

Слуга покорно поклонился и уже потянулся к Милославе, как его остановил Семён:

— Погоди, Михаил, погоди. А ты, Григорий, расскажи, с чего это вдруг письмо для барыни вызвался сам отнести?

Конюх неожиданно дёрнулся к дверям, но Семён ловко схватил его за запястье.

— Она это всё придумала, — заныл Гриша. — Я говорил, что лучше просто убежать.

— И ты, Семён, туда же, — покачала головой Елизавета. — Ещё и Гришку подговорили, — Она спрятала руками лицо и заныла: — Никогда меня здесь своей не считали, теперь придумали, как из деревни прогнать.

Сергий осторожно взял Елизавету за плечи:

— Что ж такое говоришь, барыня? Господь свидетель, радовались мы, что Фёдор жену себе такую отыскал. На свадьбе вашей как радовались. Милослава перепутала, наверное, чего.

— А ты слёзы бабские увидел и разомлел, — вздёрнула бровью Милослава.

— Лизавета барина погубила, Лизавета, — забившись в угол, сказал Гриша.

— Продался ведьме, поганец! — рявкнула Елизавета.

— Не могу я с таким грузом на шее жить, Лизонька, — ласково обратился к ней Гришка. — Пособничал же. У меня уж день с ночью спутался, глаз от вины своей не смыкаю. Прости меня, Боженька! — он упал на колени и стал креститься.

Сергий отпрянул от Елизаветы и уставился на неё изумлённым взглядом.

— Боженька, может, и простит, а вот я требую объяснений, — твёрдо сказал Семён.

— Могу рассказать, как всё было, — начала Милослава. — Фёдор Борисович…

— Да как кость в горле мне был ваш Фёдор Борисович! — резко прервала её Елизавета. — Никакого житья с ним. Тюкал и тюкал меня за всё подряд, потакай тут всем его причудам и требованиям. С этим-то, — она указала на конюха, — у нас давно всё закрутилось, да только трусом оказался. Предлагал бежать, жить себе спокойно в другой деревне или вообще в город умотать.

— Но вы, Елизавета Васильевна, конюху не чета-а, — протянула Милослава, — знали, что лучше быть убитой горем вдовой нежели неверной женой. Вот и притащили Велену в дом, мужа извести.

— Никого я не тащила. Сама она тут появилась. Как-то ночью я огородами на свидание к Гришке пошла, а там она сидит, пауков в банку собирает. Отпираться в ведьмовстве не стала, сразу сказала, что ищет новое место для житья, но деревня ей наша не понравилась, не те люди, что к чёрному колдовству прибегать будут. Она-то и дала мне совет, как мужа со свету сжить. Кинула в сапог монетку заговорённую, сказала, чтоб я сама лично обула супруга сразу после завтрака, иначе не сработает отвар. Метка должна была силы тёмные в Фёдоре запустить, чтоб пустоцвет заработал. А тут и день удобный подвернулся.

— Чтоб на меня всё свалить ещё, да? — едва улыбаясь, сказала Милослава. — Вроде, и муж не люб, но не нравилось вам, что он ко мне за советами ходит. В день, когда мы уехали в город, вы всем сообщили, что едете к сестре. На деле же никуда вы не уезжали, в повозке уехала Велена, оставив вам пустоцвет. Во время церковной обедни унесли вы оттуда кружку, а вечером ждали супруга около озера, спрятавшись в камышах. И что же, совсем он не удивился, когда вы ему навстречу вышли?

— Расспрашивать сразу меня стал, что и как случилось, почему я в деревне. Я сказала, что решила его дождаться, а он сразу про сделку давай рассказывать, а мне это и на руку было. Я-то в сумке самогон заготовленный принесла и кружку, чтоб не из дома была. Стоило ему только отвернуться, как я каплю пустоцвета в самогон добавила. Фёдор и ухом не повёл, выпил залпом: посинел тут же, кровь изо рта пошла.

— И тут вас кто-то спугнул…

— Мужики с полей возвращались, голоса уже слышны были. Я и швырнула кружку в озеро, чтоб отвлеклись на плеск да пошли русалок высматривать. Борова этого кое-как в камыши затащила и бежать.

— А кони-то? Кони? — спросил Семён. — Куда подевались?

— Гришка увёл наших коней, — ответила Милослава. — На одном из них потом Елизавета как будто бы и прискакала на похороны мужа. Кто ж заметит, что конь другой, если они все вороные? Одного не учли: у одной из лошадок подкова с гравировкой нездешней была. Ставили мы её в деревне близ города, там подпись мастера стояла. И именно эту лошадку и дал вам Гриша.

— Дурень, — зло рыкнула на конюха Елизавета.

— Одного не пойму, — задумчиво пробормотал поп. — Зачем Велене повозка понадобилась? Села б на метлу и улетела с деревни нашей.

— Дело было не в повозке, — сквозь зубы процедила Елизавета. — И даже не в лошадях. Пустоцвет я у неё на кучера нашего выменяла. Приглянулся ей больно.

— Спаси и сохрани от таких зверей в людском обличье, — покрестился Сергий. — Ещё и кучера извели.

— Усадьбу с этой минуты вам, Елизавета Васильевна, покидать я не разрешаю, — посуровел Семён. — Охрану выставлю из мужиков. Со дня на день должен явиться брат младший барина нашего, с ним и будем все вопросы решать. Гришка, ты тоже тут сиди, причастен как-никак.

Конюх даже головы поднять не мог, только в угол тихонько забился. Зато Елизавета сидела гордо и, похоже, не больно-то и жалела о своём поступке.

***

— Милослава, — остановил ведьму Сергий, как только покинули усадьбу. — Ты это, извини. Всё ж таки не ведьмы служат дьяволу, и не все, кто служит дьяволу — ведьмы.

— Я, конечно, извиню, но запомню. Даже запишу, а то ж не молоденькая уже.

— Ну уж скажешь тоже, не молоденькая, — смущённо добавил Семён. — Вон какая красавица и стройная, как берёзонька.

— Если это тоже извинения, то и они приняты. Вы уж скажите деревенским, что не я барина погубила. А ты, Сергий, за Фёдора от меня заказную записку на литургию прочти. Ну, пора мне, сегодня луна полная, выспаться надо, чертополох буду готовить. Пора деда Петьку из запоя выводить.

Милослава свистнула что было силы, и к ней тут же примчалась запылённая метла. Ведьма запрыгнула на неё и улетела ввысь, в безоблачное небо, оставив на земле следившего за ней старосту и перекрестившегося попа.