Голодные духи
Когда дни стали короче, а ночи холоднее, на окраине деревни появился первый голодный дух.
Даже не дух – тень, силуэт рогатой головы, мелькнувший за деревьями – но этого было достаточно, чтобы Ойтале поняла – пора. В этом году она и так не спешила облачаться в шаманские одежды и выходить из деревни в приграничную пустошь. Как могла оттягивала миг, когда ей придётся остаться наедине с тёмным небом, серым переплетеньем ветвей и оскаленными мордами – звериными, нечеловеческими, что станут рвать на куски её плоть и душу… Но как бы она не пыталась притвориться обычной женщиной, что прядёт шерсть и вышивает бисером платья, лишь её голоса боялись те, кто приходил долгими зимними ночами.
И она достала из старого, покрывшегося за прошедший сытый год пылью чулана накидку, расшитую руками каждого, кто жил в их небольшой деревне. Проводя рукой по ней, Ойтале улыбалась, вспоминая – вот медные колокольцы на поясе от бабушки Орлит, чтобы отпугивать водных духов, духов студёных омутов. Вот соколиные перья от Удена – чтобы сбежать, улететь от неповоротливых духов земли, от каменных великанов далёких гор, чтобы осветить путь в тёмной ночи. Вот хвост куницы от лучшего охотника в их селении, Маатара – чтобы обмануть хищных духов с пастью, полной острых зубов… Он сватался к ней когда – то, Маатар, обещал тепло очага и жаркие объятия сильных рук, но она не пошла. Не будет ему, человеку, покоя с той, кто по ночам слышит крики умерших, с той, кто видит в высоких травах притаившихся духов ветров.
Её никто не проводил. Уходя в едва – едва занимающийся рассвет, она позволила себе обернуться – и увидела лишь смутные очертания бревенчатых стен и досчатых крыш. Все знали, что сегодня она отправится в лес духов, но ни один человек не покинул тёплой постели, чтобы хотя бы благословить её на прощание…
Впрочем, не за что было их винить. Сейчас Ойтале уже не была человеком – кто знает, что навлечёт она на того, кто встретится ей по пути, удачу или беду?
Но стоило ей сделать пару тяжёлых шагов, как за спиной раздался торопливый топот и громкое пыхтение. Обернувшись, она едва успела подхватить влетевшего прямиком ей в руки Шалтура и счастливо охнула от его тяжести. Пёс вилял хвостом и, не осмеливаясь лаять, облизывал ей руки – единственный друг, спасённый много зим назад.
- Вот спасибо тебе, славный мой, - прошептала Ойтале, утирая навернувшиеся на глаза слёзы варежкой, - вырвался-таки, пришёл…
На шее у пса болтался обрывок верёвки. Правильно сделал Маатар, что привязал его – а ну как принесёт сейчас Шалтур на хвосте толстую, ленивую Душекрадку – что станет тогда с его домом?
Но Ойтале никак не могла заставить себя прогнать его и пойти дальше – отчего-то именно в этот год ей хотелось почувствовать рядом живое тепло…
- Ну, иди, - наконец махнула она рукой, - давай, беги к хозяину!
Шалтур посмотрел ей в глаза внимательно, совсем по-человечески, и понуро поплёлся прочь. Он всегда был умницей, огромный пёс, когда–то помещавшийся у неё в ладонях…
Проводив его взглядом и набрав в грудь побольше холодного, сырого воздуха, Ойтале побрела дальше, с каждым шагом всё сильнее опираясь на железный посох. Развевались по ветру пёстрые ленты, ограждавшие деревню, позвякивали негромко бубенцы, больно хлестали по лицу ледяные пощёчины, тянул к земле заплечный мешок, надёжно укрытый под накидкой.
«У тебя есть сила, - сказала она себе, - и у тебя есть дело. Закончи его – потом будешь миловаться!».
Когда полнотелое красное солнце наполовину показалось из страны ночи, Ойтале остановилась у высокого, почти высохшего дуба. Когда–то он был могуч, но годы упорно делали своё дело – впрочем, это не мешало ему служить Ойтале верой и правдой.
С широких ветвей с морщинистой, как кожа старика, корой, на неё внимательно глядели чёрными голодными глазами вороны.
- Кыш, - беззлобно сказала она им, - я пока умирать не собираюсь.
Они ей, конечно же, не поверили – только лениво перескочили на дальние ветви. В первые годы, когда она только–только стала заменять постаревшую мать, они налетали на Ойтале чёрным вихрем, вцеплялись когтями в волосы, отрывали от одежды обереги, били по рукам, пытаясь достать до вкусных глаз, но она сумела приучить их себя бояться.
Поклонившись старому другу, Ойтале присела и принялась торопливо рыть землю под извивающимися, точно змеи, корнями. Вскоре она вытащила то, за чем пришла – любовно завёрнутый в тряпицу старый шаманский бубен из толстой лосиной шкуры, расписанный знаками и тотемами. Говорили, что её предку принесла бубен сама богиня Ортай, говорили, будто он был омыт кровью первого шамана… Ойтале не знала, было ли это правдой, но бубен и правда был очень старым – таким старым, что половины знаков на нём она не могла прочесть – и, казалось, он переживёт и её. Не брали его ни снега, ни морозы, ни дожди… А вот новые колотушки Ойтале делала каждый год, морозными вечерами, когда на землю спускались посланники бога Ирме.
Выпрямившись, она испуганно отпрянула назад, почти столкнувшись с острым хищным клювом. Ворон, стоявший перед ней, изогнул голову на бок, будто вопрошая – чего пугаешься, мол?
- Как духи нынче, в настроении? – Спросила она, вновь подчинив себе взбунтовавшийся страх.
Ворон хрипло закаркал, точно засмеялся, и поднялся в воздух – хлопанье крыльев и гул птичьих голосов переплелись с воем ветра в мелодию, страшную, но завораживающую – и Ойтале на миг растворилась в этих звуках. Когда она наконец очнулась, дуб перед ней опустел.
*
Путь в лес голодных духов лежал через бескрайние голые пустоши, укрытые пышной вуалью серых туч. Чем дальше она заходила, тем реже встречались ей кружащие в небесах вóроны и ястребы, реже слышалось в поникших травах шуршание мышей, и тем больше ярился ветер. Он нападал на неë с отчаяньем волчицы, защищающей своих детей, больно хлестал по лицу ледяными ладонями, звонко хлопал накидкой, обиженно гудел - почему, почему ты не уходишь? И не скрыться от него, не спрятаться. Голая, голая степь впереди.
На пути стали встречаться столбы с яркими лентами, которые вешали шаманы задолго до неё - и которые вешала она сама. Красные, жёлтые, зелёные, красные, жёлтые, зелёные… Пёстрые цветы на вечной серости пустоши.
Всё ближе становились деревья, и всё злее завывал ветер. Теперь он почти превратился в грозный ураган, сбивающий её с ног - но Ойтале крепче вонзала посох в землю и медленно, но упрямо шла туда, где, быть может, таилась её смерть.
«Я дойду, - думала она, упорно стиснув зубы и отвернув лицо от ледяных порывов, - нашли, чем напугать! Словно не видала я противников пострашнее, чем какой-то ветерок!».
Слёзы градом катились из глаз, застывая на лице тонкими ломкими льдинками. Горло жгло от колючего дыхания ветра, ноги подгибались - а рука, казалось, вмёрзла в посох.
«Пальцев уже не чувствую, - равнодушно подумала она, - ничего, деревья уже близко…».
Дорогу до леса духов она находила и с закрытыми глазами.
Как только её нога переступила невидимую границу между миром людей и нелюдей, ветер исчез, будто его и не бывало. Ойтале с облегчением вздохнула, неловкими движениями отряхивая накидку - пальцы не гнулись, будто одеревеневшие. Слава предкам, ни один из оберегов ветер не сумел оторвать - недаром жарко пылала вера в сердцах людей, которые пришивали их - вера в то, что она защитит их, убережёт от ненасытного голода духов…
- Я не подведу, - шепнула она и сделала первый шаг.
Земля под ногами была мягкой, точно свежее тесто, и так же проминалась под её ногами. Высокие деревья с гладкой, как озеро в ясный летний день, глубоко-синей листвой, качали головами, провожая её едва слышным скрипом ветвей. Тонкие хрупкие ветви с любопытством тянулись к ней, почти неуловимо касаясь тёмных кос и широких плеч, скользили по накидке, отшатываясь в ужасе - враг потревожил их сладкий спокойный сон! Снова явилась шаманка - значит, будут крики, стоны и вопли, прольются кровь и слёзы на священные земли … Бывшие священные земли.
Зелёные травы, которых никогда не касалось холодное дыхание осени, цеплялись за её лодыжки, стараясь удержать на месте, не пустить дальше - но куда им, слабым и тонким?..
Путь её лежал вниз по склону, мимо высоких гладких камней, на которых вырезаны были узоры нечеловеческой рукой - Ойтале шла мимо кладбища, где покоились духи древние, духи, помнящие мир ещё до человека. Кто-то верил, что на закате времён они восстанут из своих каменных могил, но Ойтале не чувствовала и капли живительного дыхания силы, когда проходила мимо них. Что мертво, уже никогда не восстанет.
Где-то там, внизу, невидимая под клубившимся серебристым туманом, медленно-медленно скользила по каменистому дну река - духи звали её Луватар. Один раз Ойтале довелось биться с несговорчивым духом, что сумел пробраться в земли, не поддавшиеся проклятью, и так и не назвал ей своего имени - и он отшвырнул её прямо в воды Луватар - тогда она месяц не могла встать с кровати, мучаясь от сильнейшей лихорадки. О видениях, которые приходили ей в бреду, Ойтале не говорила никому - даже в ночной тьме, обнимая Шалтура, не смогла шепнуть ему в мягкое ухо.
Сразу за погребальными камнями ледяной стеной выстроились перед ней ели с белоснежными иглами, легонько звеневшими от каждого прикосновения. Глубоко вдохнув, Ойтале улыбнулась - здесь всегда пахло хвоей и свежестью земли после весеннего дождя, старой корой, сквозь которую прорастал голубоватый мох и - совсем немного - холодной сталью. Они, казалось, улыбались ей, приветливо махали ветвями – лапами. «Хозяйка ждёт тебя, - слышалось ей в их перезвоне, - хозяйка рада тебе»…
Старая Наннге-шу медленно раскачивалась на постели из полупрозрачной блестящей паутины, подвешенной на ветвях самой высокой ели, шурша себе под нос какую-то песню.
Ойтале усмехнулась - паучиха не изменяла себе. Давно ведь знала, что Ойтале вошла в её лес - и даже носом не пошевелила.
- Бабушка Наннге! - Сипло позвала она, приложив ладони ко рту. - Это я пришла, Ойтале, дочь Халли и Табира! Владычица железного посоха и бубна, что стучит в груди! Спустись, бабушка Наннге-шу, встреть гостью!
Негромкая песня смолкла, и на несколько мгновений на лес опустилась тяжёлая тишина. Потом зазвенели тревожно серебристые иголки, жалобно затрещал ствол - паучиха Наннге-шу спускалась к ней. На миг Ойтале охватило странное волнение - а ну как безумие за этот год сумело поработить её душу? А ну как в этот раз не лукавая улыбка встретит Ойтале, а хищный оскал и резкая, острая боль?..
Наконец, последняя лапа Наннге опустилась на землю, и Ойтале с облегчением выдохнула. Можно опустить посох - ещë один год рядом с проклятым лесом не отнял разума у старой паучихи.
-Явилась, - довольно проскрипела она, лукаво погрозив Ойтале пальцем, - наконец, бестолковая девчонка! Я-то уже думала, забыла про старую Наннге…
-Что ты, бабушка, - ласково улыбнулась Ойтале, - про тебя невозможно забыть!
Наннге-шу польщëнно махнула рукой в притворной скромности, переступив тонкими пушистыми лапами по опавшей хвое. В воздухе разлился и застыл тонкий и хрупкий звук - как будто разбился на мелкие осколки кусок льда.
-А я ждала тебя, - довольно заявила Наннге-шу, - ты ж бестолковая, как пенëк - вся в мамашу! На-тко, держи, - и она ловко сняла с ветки искусное плетение, которого Ойтале раньше и не заметила - серебристое, искрящееся в солнечном свете, оно сливалось с еловой хвоей, - нынче похолодало у нас.
Несмотря на то, что Наннге-шу наклонилась, Ойтале пришлось встать на цыпочки, чтобы забрать подарок. Полупрозрачная, почти невесомая вещица оказалась поясом - и когда он лëг Ойтале в руки, еë окатило тëплой волной жизненной силы, духом самого нутра елового леса. Несмотря на кажущуюся лëгкость, пояс в тот же миг согрел руки.
Ойтале крепче прижала его к себе и склонилась в глубоком поклоне.
-Спасибо, бабушка, - сказала она, стараясь вложить в эти слова всю безмерную благодарность и пушистое счастье, разлившееся внутри.
Светлая Ортай, сколько же добра сделала ей старуха-паучиха…
-Ой, - Наннге-шу хитро прищурила чëрные глаза и жадно подалась вперëд, - хватит лебезить! Сплетни, сплетни рассказывай!
Ойтале печально улыбнулась. В лесу духов, где каждый погрузился в своë безумие, Наннге-шу, последней сохранившей мудрость Древних, попросту не с кем было поговорить. Потому Ойтале каждый забавный случай, произошедший в родной деревне, каждый праздник, каждое сватовство и свадьбу, каждые похороны и роды, каждое расставание и радостную встречу старательно запоминала - а потом зарисовывала на глиняных черепках. Люди, приносившие ей разбитые кувшины, горшочки, миски и плошки, думали, что осколки нужны для подношений голодным духом. С какой-то стороны они были правы - только вот этот дух жаждал не крови и плоти, а историй.
Заполучив в руки долгожданные рисунки, Наннге-шу радостно задрожала, переступая лапами в странном ритме - и звонкая, радостная мелодия поплыла по лесу. Из горла еë вырывались гортанные звуки, складывающиеся в древние слова, которых давно не слышал проклятый лес. Черепки в еë руках казались совсем крошечными - но как много счастья они ей принесли…
-Нынче духи злые, - посуровела вдруг Наннге-шу, спрятав черепки в небольшой мешочек на поясе, - с каждым годом всё хуже и хуже… Осторожнее, маленькая хозяйка посоха. Береги свою умную голову и горячее сердце.
Ойтале помрачнела. Тихое, щемящее счастье от встречи со старой подругой сменилось угрюмой настороженностью - что ждало еë там, за пределами елового леса?..
-Хорошо, - тихо сказала она и сделала несмелый, осторожный шаг вперёд. - Я расскажу тебе всё, когда вернусь, Вечная Ткачиха.
Когда она почти покинула серебристую сень еловой хвои, ветер донëс до неë злое, едва слышное:
-Это вы во всëм виноваты.
Взглянув за спину, Ойтале разглядела – почти угадала - посреди звонкой белизны гневную темноту глаз.
-Это вы во всëм виноваты, - повторила Наннге-шу, чей силуэт едва угадывался вдали.
-Я знаю, - беззвучно шевельнула губами Ойтале и отвернулась.
*
За еловым лесом Наннге-шу клубился сизый туман. Сначала едва заметный, скрадывающий очертания деревьев, будто она смотрела на них через мутный рыбий пузырь, с каждым шагом он становился всё гуще и гуще, окутывал плечи Ойтале холодным покрывалом.
Туман хитрил, путал тропы, морочил голову, заставлял сбиться с дороги. Казалось, он сумел забраться прямиком в душу и перепутать, одурманить мысли, и, стоя у развилки, Ойтале закрыла глаза. Память, древняя, как человеческое бытие, безошибочно указывала ей, куда нужно идти. Казалось, все шаманы, которых помнила эта земля, собрались у неё за спиной и шептали на ухо, указывая верную тропу.
Пахло одновременно сыростью и пылью. Изредка слышалось хриплое воронье карканье да хлопанье крыльев над самой головой - и когда птицы забеспокоились, суетливо забились в воздухе, перебивая друг друга, Ойтале поняла - она наконец-то дошла.
Она открыла глаза - и не увидела ничего. Потом, когда глаза привыкли к темноте, а соколиные перья на накидке засияли ярким солнечным светом, она разглядела то, что стало привычным за долгие годы. Сухая растрескавшаяся земля, отливающая краснотой, и тёмное-тёмное синее небо, на котором не было видно ни одной звезды - только тонкий, как рыболовный крючок, месяц.
Невысокие деревья, искривлённые, больные, роняли на землю чёрную, как пепел, листву.
Это место приютило обезумевших, оголодавших духов. Всё здесь пропиталось их отчаяньем и болью - неудивительно, что они так быстро сходили с ума…
-Человеек, - едва слышные голоса раздались в воздухе, достигли её слуха, - человееек!
Свистнуло - и с неба камнем упал комок смоляных перьев. Железные когти сомкнулись на плечах… И тут же разжались. С диким воплем дух, неловко слепленный из ворона, человека и собаки, унёсся прочь и исчез в тёмных тучах. Ойтале довольно усмехнулась - не зря тёплыми летними вечерами вшивала в накидку тонкие железные пластины, ой не зря… Даже не пришлось бить несчастного железным посохом - от такого удара он бы, наверное, не оправился. А ведь он совсем маленький, недавно, должно быть, вылетел из гнезда.
Путь Ойтале лежал дальше, вглубь проклятых земель, к самому их сердцу. Она вновь прикрыла глаза, вслушалась... Сердце леса голодных духов неровно пульсировало, гоняло по иссохшим землям холодную чёрную кровь - и земля отзывалась едва заметным стуком, похожим на битьё жилки на шее умирающего.
Стало холодно. Ноздри с каждым вздохом обжигало мелким ледяным крошевом, который поднимал в воздух лёгкий ветер. Лёд этот был тёмно-бурым, как запёкшаяся кровь.
Из кустов, из переплетений корявых ветвей на неё глядели жадные молочно-белые глаза без зрачков. Ей даже не нужно было оборачиваться и открывать глаза - каждый год страж духов караулил её на одном и том же месте, и каждый год они мерились силами. В первый раз он почти убил её - а после она начала входить в силу, а он - слабеть. Сегодня она даже услышала его тихое, хриплое, уставшее дыхание. “Старичок”, - подумала она почти с нежностью. Порой даже не верилось, что он был младше Наннге-шу - так быстро угасал.
Когда она замерла и всё же взглянула в его сторону, из тонких ветвей показалась костлявая лапа.
- Хррр, - выдохнул страж с жутким бульканьем в груди.
- Могучий Нгарах, - Ойтале торопливо зашагала ближе, - да ты же умираешь!
Лапа обессилено повисла, но бульканье стало только громче. Тяжёлыми лебедиными крыльями душу Ойтале обняла тоска - дух, много лет честно выполнявший свой долг, угасал на её глазах.
- Я… Помню. - Вдруг выдавил он с трудом.
Ойтале вскинула голову, схватила лапу стража, крепко сжала. Задышала чаще, волнительно: он заговорил! Предки великие, он заговорил!
- Ты очнулся! - Она торопливо зашарила руками по накидке, пытаясь найти то, что сможет помочь. - Ты вспомнил! Ничего, ничего, ты не бойся - я помогу тебе, ты будешь жить…
- Не поможешь… владычица… бубна… что стучит… в груди… - Каждое слово давалось ему с большим трудом. - Я сам виноват… поддался… не спас…
- Нет! - Резко вскрикнула Ойтале - осеклась, заговорила мягко, ласково. - Вовсе нет. Вероломство врагов не знало границ, и проклятый лес поглотил твой разум, как и многих твоих братьев. Ты сражался до последнего, я знаю… И победил.
Лапа в её руках светлела, облетала жёсткая чёрная кожа, похожая на рыбью чешую - и вместо неё проступала мягкая золотая шёрстка.
- Я… победил? - Неуверенно спросил страж.
- Конечно. - Ойтале постаралась улыбнуться, хотя на глаза наворачивались слёзы - она уже поняла, что несчастному духу ничего не поможет. - Ты упокоишься на каменной тропе, вместе со своими славными предками - я тебе обещаю. О тебе сложат сказания и песни - а на закате времён проснёшься вновь молодым и прекрасным…
- Раньше… люди оставляли духам подношения… когда солнце поворачивалось… на весну… - Мечтательно вздохнул страж. - Мы жили в мире… Я прошу тебя, - голос его вдруг налился силой, - принеси мне сушёного творога… Я так соскучился по нему.
- Кому мне принести дары? - Уже почти не сдерживая слёз, шепнула Ойтале.
- Эрзак, - голос стража стал звонким, счастливым, - когда - то меня звали Эрзак.
И лапу, бессильно покоящуюся в руках Ойтале, окутал солнечный свет - нестерпимо яркий в лесу, окутанном тьмой. Не выдержав, Ойтале зажмурилась - а когда открыла глаза, свет исчез вместе со стражем. Лишь слабый, едва заметный белый огонёк печально покачивался над серыми ветвями.
Ойтале ласково протянула к нему ладонь, и огонёк послушно нырнул в неё, как маленький котёнок. Она бережно убрала его за пазуху, поближе к сердцу и связке горькой полыни, покоящейся у него. Она выполнит своё обещание - и на тропе, ведущей в проклятый лес, добавится памятный камень.
На высохшую за долгие годы без дождей землю упала солёная капля.
*
Деревья вставали друг к другу всё чаще, словно полумёртвой стеной отгораживая духов от внешнего мира, и скоро Ойтале пришлось протискиваться в узкие щели меж стволами и широким охотничьим ножом разрубать сплетённые, словно любовники после давней разлуки, ветви. Из-под земли на поверхность выглядывали серые тени, глядели на Ойтале пустыми, бездумными глазами и улетали с первым лёгким порывом ветра. Ойтале провожала их печальным взглядом - они не сумели пробудиться ото сна, не смогли вспомнить. Ох, если бы она знала, как их всех спасти…
«Нужно попытаться защитить тех, кого можешь, - напомнила она себе и, стиснув зубы, переступила очередную тень, - если стану спасать и их, быстро умру - и не станет у людей заступницы…».
Где - то в глубине леса раздался отчаянный, полный боли и ярости вопль - и эхо ответило ему встревоженным вороньим граем.
Из дупла выглянули любопытные чёрные глаза, высунулся длинный пепельно-серый язык, но одного лишь укоризненного взмаха ножом хватило, чтобы Душекрадка понятливо скрылась во чреве дерева.
Душу Ойтале вдруг охватил неясный страх - она отпрыгнула, и там, где миг назад была её нога, извивалась маленькая, едва заметная змейка.
- Да что ж такое! - Выругалась себе под нос Ойтале, сжав нож. - Дойду я сегодня или нет?
Змея сжалась, став совсем невидимой, и - вспыхнул под накидкой огонёк - Ойтале отшатнулась, взмахнув рукой. Хрястнуло - маленькое серое тельце отлетело куда-то далеко, скрылось за кривыми сучьями.
В страхе Ойтале сунула руку под накидку - цела ли Суть стража, не пострадала ли - и не успела облегчённо выдохнуть, как голова её мотнулась назад - кто-то сильно схватил её за волосы.
Кое-как исхитрившись, она обернулась - её косу сосредоточенно и бесшумно наматывал на кулак толстый низенький дух-древолазец, свесившийся с ветки.
- Пусти, - негромко приказала Ойтале.
Дух только больнее дёрнул её за косу.
Воздух впереди заволновался. Ойтале вернула голову назад, и вовремя - хищно оскалив острые зубы, на неё нёсся дух девушки - обнажённый, с болезненно-худощавым телом, почти полностью покрытым жуткими ожогами. Половчее перехватив посох, Ойтале с силой врезала по острым обгоревшим плечам… Девушка отлетела и, неловко, медленно поднявшись на ноги, торопливо заковыляла прочь, тоненько хныча от боли. Ойтале проводила её печальным взглядом - и, не глядя, швырнула за спину медвежий коготь, оторвав его от накидки. Поплотнее закрыла уши, и вовремя: как только жёсткая хватка на её волосах разжалась, по лесу прокатился оглушительный крик, всё не замолкавший и не замолкавший…
Когда несчастный древолазец унёсся прочь быстрыми ловкими прыжками, Ойтале осторожно отняла ладони от ушей.
- А нечего было, - буркнула она и, ласково погладив взволнованно трепыхающийся за пазухой огонёк, поспешила дальше.
*
Когда Ойтале, с трудом пробравшись сквозь густо переплетённые ветви, выбралась на широкую поляну, в косах её успели запутаться тоненькие веточки, а накидка - измяться и испачкаться.
Пушистая, тёмно-синяя трава отливала мягким серебром. Ветер тихо шелестел, напевал древнюю песню о звоне клинков и вольном размахе крыльев.
Ойтале села, облегчённо выдохнула, прильнула к земле - здесь она слышала её глубокое, живое дыхание и звон силы, которой когда-то был пропитан весь лес. Сладко пахло водой и клевером. Здесь, в сердце леса, ещё не сгинула древняя сила духов, их Суть не поддалась проклятью…
Где-то там, среди больных и мёртвых деревьев, кричали, выли и бесновались - но сюда долетали лишь совсем тихие отзвуки, и казалось, будто Ойтале попала в давний мир, мир, где не было войны, крови, где ценой тысяч жизней не был совершён обряд, заточивший духов в лесу - и сведший их с ума. Первую часть проклятья они легко одолели - пусть и могли покидать свою темницу лишь тогда, когда солнце поворачивало на зиму - а вот наведённый шаманами дурман навсегда оставил след в их душах.
Ойтале встряхнула головой, пытаясь прогнать печальные мысли - звякнули железные серьги.
“Нужно будет вплести и в волосы железо, - подумала она, доставая из-за пазухи маленький мешочек, - чтобы никто меня больше не посмел за них хватать…”.
Она высыпала из мешочка сухой серый пепел, который тут же развеял ветер. Осторожно положила посох на траву, встала, нерешительно одёрнула накидку, крепко сжала бубен с колотушкой - и запела.
Сначала негромко, опасливо. Первый звук разнёсся над поляной и замер, как испуганный кролик, но тут же его подхватил другой. Голос креп, становясь всё сильнее и звонче - она на пробу повела плечами, распрямилась, лукаво улыбнулась, притопнула ногой… С дальнего края поляны озлобленным воем ей отозвался огромный дух в теле волка.
На миг она запнулась, сбилась - но тут же, заставив себя проглотить вставший в горле комом страх, запела вновь. Прибавила громкости, звонко ударила в бубен - и, разведя руки, закружилась, заплясала, выбивая ногами дробь. Летали по ветру чёрные косы, развевалась накидка, как птичьи крылья, голос креп, креп - и она закричала, падая на колени, вложив в этот крик всю свою душу, всю накопившуюся в костях и жилах боль.
Прямо перед её лицом вспыхнул огонь, обжигая горячим воздухом лицо, ослепляя сияющим золотом. Волк, успевший широкими прыжками преодолеть поляну, со звонким визгом отшатнулся назад, обиженно зарычал, заметался по ту сторону огня - думал, как бы её достать.
Грудь Ойтале бурно вздымалась. Она шумно дышала, стараясь прийти в себя, найти силы встать… Огонёк обеспокоенно заметался - и она, ласково улыбнувшись нежданной заботе, поднялась. В голове шумело, в ушах стучало…
- А как заперли солнце на семь замков… - Начала хрипло. - А как заперли солнце на семь замков!
Сзади раздался грохот.
Она припала к земле, закружилась, завертелась, откинулась назад, мерно стуча в бубен - и каждый удар отзывался у неё в груди.
- Семь тяжёлых, грозных, железных замков…
Голос её налился грохотом весенней грозы - той, что пробуждала землю, наливала её лоно жизнью. Стучали сапоги, звенели подвески на накидке, рот сам собой расплывался в улыбке.
- Как подвесили солнце на восемь крюков - восемь страшных, кровавых, голодных крюков…
Пламя перед ней прыгало, плясало, вторя ей. Она и была пламенем - бешеным, яростным, гонящим врагов со своих земель. Никого не щадил её голод, и не было спасения от её песен.
- А как плакали люди девять ночей…
Шаг, поворот, ещё шаг… Заходился громовым грохотом бубен - в зрачках отражался тонкий крючок месяца.
И они кинулись на неё. Прорывались сквозь бешеное золотое пламя, обжигали лапы, крылья, хвосты, руки и ноги, выли, кричали, ревели… Выскочил перед ней иссиня-чёрный буйвол с медными витыми рогами, из ноздрей его валил белый пар - словно туман над осенним озером… Она увернулась - и ему удалось лишь поцарапать ей плечо. Он, разъярившись, рыл копытами землю, готовился напасть вновь - но ей не было дела. Она была песней, была грозой, была огнём и ветром - и она принесла на эти земли маленький глоток живительной воды, чистой, что охлаждала безумие.
Она принесла голодным духам покой.
- Девять тёмных, гневных, жутких ночей…
Откуда-то из небесной выси упал кречет с искривлённым, покалеченным клювом - и вцепился острыми когтями ей в плечи. Победно заклекотал, когда потекла горячая, солёная, дурманящая кровь… И обернулась - речной водой. Не той, что была в Луватар, ядовитой, отравленной - но той, что несла холодные, глубокие воды в мире людей. Той, что когда-то пили и они… И кречет упал наземь, забывшись мирным, спокойным сном. Там ему виделись высокие сосновые леса и горы, укрытые снежными шапками.
- Как ковали люди десять ключей…
Женщина с длинными распущенными бесцветными косами, обнажённая, прекрасная - если бы не острые зубы и длинные ногти - кинулась на неё с истошным воплем, целясь в глаза. Следом за ней проскользнул змей, звёздно - белый, с раздвоённым хвостом и розовыми узорами на животе.
- Десять тонких, звонких, искусных ключей…
Голос звенел, дробился, разлетался осколками льда. Всё больше и больше духов прорывались через пламя, тянулись к ней, не зная, чего хотели бы больше - разорвать её в клочья, насытиться мягкой плотью - или усесться в ногах и слушать, слушать… Обереги, пришитые к накидке, ранили их – но они вовсе того не замечали. В воздухе повисали отзвуки слов, свивавшиеся змеиными кольцами, сплетавшиеся в пëстрый узор.
И когда она, израненная, вымокшая в собственной крови, ставшей водой, остановилась, все они замерли, полусонные. Глаза их подёрнулись туманной пеленой, руки - крылья - головы безвольно повисли. Лишь некоторые из них безвольно покачивались в такт песне.
Обессилевшая, Ойтале уронила бубен - он обиженно звякнул, покатившись по земле. Опустившись на колени, она переплела пальцы с травами, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось, в ушах бухало - казалось, стук бубена навсегда поселился в них - пульсировала болью голова. Кое-как она стянула заплечный мешок, до этого надёжно скрытый накидкой, развязала, осторожно положила перед застывшими духами хрустящие пирожки с мясом и сушёное мясо. Пусть многие из них даже не поймут, что это - за долгие годы они отвыкли ото всякой пищи, кроме человеческой крови, - она не станет нарушать древнюю традицию, бытовавшую ещё в то время, когда духи жили бок о бок с ними. Нет большего позора для человека, чем голодный сосед. Нет большего позора для шамана, чем голодные духи.
Подняться ей удалось лишь с третьего раза. Шаг, потом ещё… Покачнулась, крепче схватилась за посох, удержалась. Неожиданно её окатило тёплой волной – волшебный пояс, сплетённый бабушкой Наннге–шу, делился с ней силой… Она улыбнулась, распрямила плечи. Побрела прочь, в серое сплетение ветвей, оставляя за спиной пепел и пищу.
*
Едва она добрела до елей Наннге-шу, как паучиха метнулась ей навстречу. Все четыре её чёрных глаза смотрели обеспокоенно. Ойтале, шатаясь, будто напившись сбродившего молока, улыбнулась. Так старалась бабушка казаться равнодушной и насмешливой - а всё равно прорывалось через толстый паучий панцирь сочувствие.
- Живая… - Хрипло выдохнула Наннге-шу и крепко стиснула Ойтале пушистыми лапами. - Пугаешь меня, бестолковая девчонка!
На миг Ойтале позволила себе забыться в тепле бабушкиных объятий - а после с трудом отстранилась.
- Будет к тебе просьба, - сказала тихо, вынув из-за пазухи огонёк стража, - ему нужно место на тропе. У меня… Уже не хватит сил.
Огонёк огорчённо поник, и Ойтале сочувственно погладила его. «Я приду, - мысленно пообещала, - и принесу тебе творога. Только отдохну чуть…». Успеть бы застать его – дышащим, помнящим… Рано или поздно, все они уходили – и она не знала, хватит ли сил у стража задержаться в мире живых ещё на год
- Век тебе буду обязана, - выдохнула через силу.
- Дурочка ты, - отмахнулась Наннге-шу, прижимая к груди огонёк, - разве я смогу оставить старого друга? Лучший камень над ним поставлю!
- Вот и славно, - слабо улыбнулась Ойтале, - ну, прощай…
Не успела она сделать и шага, как что - то крепко стиснуло её руку. Обернулась - паучиха сжимала её запястье морщинистыми пальцами, а на лице была написана… тоска.
- Не приходи следующей зимой, - попросила она незнакомо-мягко, - с каждым годом всё больше сил они из тебя тянут, с каждым годом всё свирепее становятся.
- Не могу, - беспомощно пожала плечами Ойтале, - если я не приду, они нагрянут к нам - и погибнет много людей.
- А если придёшь, погибнешь ты – и боги тебя не спасут.
- Да будет так, - Ойтале легонько сжала руку Наннге, - это мой долг, бабушка. И я исполню его - как исполняешь ты свой, как до последнего исполнял его страж. И может быть, однажды, - она взглянула на небо - такое безбрежно-синее! - я пойму, как помочь твоему народу. Я верю в это - верь и ты.
Казалось, эта речь добавила ей сил - потому что шатать её наконец-то перестало, затихла головная боль. Она шла - и с каждым шагом всё больше разливалась в ней тёплым молоком уверенность. «Я сумела и в этот раз, - думала она радостно, - у нас будет ещё одна спокойная зима. А за ней придут весна и лето - и вместе с ними покой - такой долгожданный!».
*
Следующей осенью в лес духов Ойтале провожал Маатар, прижимая к груди их новорождённую дочь. Тихо напевал осипшим, грубым голосом колыбельную, а Шалтур жалобно скулил у его ног.
Должно быть, уже тогда мудрый пёс знал, что Ойтале они не дождутся…
